ГЛАВА ПЯТАЯ

В верхний и самый обширный завал на бремсберге Михеичев взял с собой Дутова, Кошкарева и Тропинина. Гайворонский было возмутился, начал кричать, что его не берут в шахту, считают ребенком, но вовремя сообразил, что таким методом Петра Васильевича не проймешь, и скоренько изменил тактику. Убавил пыл, начал просить бригадира взять его на разбор завала. Но и эта тактика не имела успеха. Михеичев был тверд и непреклонен.

В шахту собирались неторопливо, основательно. Кошкарев сопел, приглаживал прохудившуюся на локтях и коленях спецовку, будто надевал ее впервые и была она с чужого плеча. Иван Дутов застегнул робу на все пуговицы, как военный китель, и сразу стал похож на маленького, рассерженного командирчика, и странно было видеть его таким подтянутым и собранным.

Они прошли к стволу, стали в очередь. Из шахты выезжала добычная бригада Восточного крыла. На черных, как смоль, лицах ребят светились только белки глаз. Зубы и те были черными. Шахтеры выглядели уставшими, но шутили, смеялись. Шел большой уголь, и усталость была в радость.

— Сколько качнули? — придирчиво спросил Иван.

Такой же малорослый, но раза в два толще шахтер, в распахнутой куртке, из-под которой виднелась волосатая, в угольной пыли грудь, торжественно поднял вверх два черных, негнущихся пальца. Дутов вскинул сжатый кулак, мол, два плана — это здорово! Толстый хохотнул, показывая красный мясистый язык, и тонким, бабьим голоском похвастался:

— Мы такие, мы все могем!

— Смогешь, — пробурчал себе под нос Кошкарев. — Если пласт не пойдет, то смогешь…

— Так он когда и пойдет, его умело взять надо! — возразил горняк с длинными обвислыми усами, насквозь пропитанными углем.

— Его штурмом надыть! — толстый захихикал.

— Мальчики, мальчики, не задерживайтесь! Жетоны не забывайте опускать! — частила Маринка, стволовая на поверхности, рыжая с густо накрашенными ресницами девушка. — Чего ржете, как на бал-маскараде? У меня порожняка двадцать вагонов и три козы леса, все надо быстренько опустить. Не дай бог, Мефистофель нагрянет, без парашюта в ствол спустит.

— А ты его, лапочку, за шею обыми и вместе — тютю. Шахтеры тебе бронзовый памятник соорудят! — сказал Дутов.

Маринка собралась что-то ответить, но увидела Виктора, глазами поискала около него Вадима и тихо спросила:

— Вить, а Вадик где?

— В другую смену… — Витька почему-то засмущался.

Проходчики вместе с другими шахтерами вошли в клеть, стояли тесно прижавшись друг к другу. Они висели над семисотметровой пропастью, а вверху, в тугих канатах, гудел ветер, свистел в железном козырьке, и, наверное, там, у рычагов подъемной машины, в таком же напряжении застыл машинист; вот сейчас Маринка подойдет к щиту, нажмет кнопку — у него на табло вспыхнет надпись: «СПУСК. ЛЮДИ» — и он отпустит, как поводья резвого коня, тормоза барабанов и оставит их всех во власти земного притяжения.

На дереве, у копра, каркнула ворона, косой луч солнца полоснул по шкивам, и клеть, даже не вздрогнув, камнем ринулась вниз. Из-под ног ушел пол, в груди стало легко, все тело сделалось невесомым, будто не летели они со стремительной скоростью в глубь земли, а плавно парили в темной, глубокой трубе. Витька часто-часто глотал воздух, словно хотел запастись им, свежим и чистым, еще не смешанным с газами шахты, на всю смену. Так было всегда — вчера, позавчера и несколько лет назад, при первом спуске в шахту, — и каждый день было по-разному, и каждый раз он с непонятным упоением и детским восторгом глотал этот воздух падающей клети и не мог наглотаться.

У нижней приемной площадки вплоть до опрокида цепочкой растянулась вторая половина добычной бригады Восточного крыла, ожидающая своей очереди выезда на-гора. Здесь шахтеры казались еще черней и нетерпеливей, чем на поверхности.

— Что там на-горе? — спросил парень неопределенных лет.

— Дождик собирается на-горе, — нехотя ответил Михеичев.

— Вань, ты чего к куме моей в воскресенье с трешкой приставал? — хриплым простуженным голосом спросил горняк в спецовке с оторванным бортом.

— «Чего, чего…» — передразнил Дутов. — Того самого… — Он коротко хохотнул.

— Это она ко мне приставала.

— Да ты же на коленях два рубля у нее выпрашивал! Умолял! Унижался. На бутылку водки не хватало.

Шахтеры стонали от хохота. Дутова знали все. Человек он был общительный и веселый. Не говоря уже о таком качестве, как петушиная задиристость, что тоже приносило немалую популярность.

Проходчики миновали опрокид, вышли на квершлаг.

— Зря ты, Ваня, шутишь так. Нехорошо получается. Женщина — она мать. Начало всех начал, — сказал Михеичев.

— Так я же… И чего особенного я сказал? — ответил Дутов, но слова его прозвучали, не убедительно, с оттенком извинения. — Уж и пошутить нельзя, — добавил он через несколько шагов, как бы раскаиваясь.

— Почему нельзя? Можно. Шути, да знай край. — Петр Васильевич будто бы извинил его, строго не осудил, но и не согласился.

Помолчали. Шли, шарили лучами коногонок по монолитным бокам квершлага. Тугая струя воздуха, еще не растекшаяся по боковым ответвлениям, давила в спину. Идти было легко.

Взбираясь по людскому ходку вверх, Дутов спросил у Виктора:

— У Вадика с Маринкой любовь, что ли?

— С чего вы взяли? — попытался возразить тот.

— Ты что же, считаешь нас глухими и слепыми? — Иван расстегнул верхние пуговицы — умаялся от крутого подъема по скользким настилам.

— Ну и что вы видите?

Витька догадался, на что намекает Дутов, но, честно говоря, не знал, как ответить на его вопрос. Сказать, что у них любовь — нельзя. Сказать, что нет ее, — значит тоже соврать. Им самим трудно разобраться в своих взаимоотношениях, а куда уж там посторонним, пусть даже этот посторонний самый наипервейший друг. Не хотел Витька врать, а Иван наседал.

— Ох, и молодежь пошла! — накалял он. — Такая ушлая, такая умная, думают, что умнее их нет и не будет. Радио, телевидение, избыток информации…

— Никто так не думает, дядь Вань.

— Любовь, брат, дело серьезное, — философски заметил Дутов. — Тут ни себя, ни других не проведешь, не перехитришь.

Он вздохнул, расстегнул на куртке последние пуговицы и враз стал похож на самого себя, на прежнего Ивана, суетливого, грудь нараспашку, каким его привыкли видеть в шахте.

— Видел бы ты, как Марина посмотрела на тебя. Нет, не на тебя в точности, а в пустоту рядом с тобой, туда, где должен был быть Вадим. И глазоньки загорелись, и лицо посветлело — сейчас увидит его, самого красивого, самого сильного, самого, самого… Оп, его нет. И вся съежилась, растерялась… «Что видим…» — передразнил Витьку. — Все видим, все слышим, потому как сами через такое прошли.

Иван опять вздохнул, осторожным движением запахнул робу, о чем-то задумался. Может, вспомнил свою первую любовь и нежные взгляды той, которая была для него «самой, самой», по которой тосковал и ждал встреч. А может, загрустил бесшабашный весельчак оттого, что никто так не смотрит и, наверное, уже не посмотрит на него, все осталось в прошлом, позади, и подкатила к сердцу грусть.

— Понятное дело, — серьезно сказал Витька.

— Погодь, — остановил его Дутов. — У тебя у самого-то девушка есть?

— Нет.

— Никто не нравится?

— Нравится. — Витька отвечал не задумываясь.

— За чем остановка?

Теперь он замолчал. Не знал, что ответить Дутову. Действительно — за чем остановка? Да помани она его, та, черноглазая, одним пальчиком, и он побежит за ней на край света.

— Скромный ты очень, Витюша. Сейчас так жить нельзя.

— Таким родился.

К ним обернулся Михеичев, сверкнул лучом коногонки.

— Не дай бог, Иван, тебе этим самым, педагогом, работать. Одну шпану бы плодил. Чего ты парня с панталыку сбиваешь?

Теперь они шли вниз, по скользкой необхоженной почве, навстречу вентиляционной струе, к завалу. Идти было труднее, и шахтеры прижимались к аркам крепления, спускались гуськом друг за другом, придерживаясь руками. Шедший впереди Петр Васильевич остановился. Его луч света выхватил из темноты почти перерезанный пополам направляющий валик, что лежал между рельсов, и конец оборванного каната в нем.

— Почему он застопорился? — тихим голосом, будто речь шла о какой-то тайне, спросил Витька.

— Тут одним взглядом не определишь, одним словом не объяснишь, — Михеичев чесал затылок. — Ясно одно: причина тут…

Внизу, из глубокой ямы, мелькнул огонек: наверное, Плотников осматривал место завала. Через минуту они подошли к нему, стали рядом. Витька впервые в жизни видел такой хаос, такую невообразимую смесь камня, металла и дерева. Он стоял в каком-то оцепенении и недоумевал. Разве в человеческих силах навести здесь хоть какое-то подобие прежнего порядка? Да на это недели, месяцы потребуются.

Огромная гора породы, вывалившаяся сверху и теперь достающая почти до самой кровли, пологим скатом тянулась вниз, а из ее боков и сверху торчали искореженные металлические арки, обломанные рельсы, в щепу раздробленные шпалы, и вверху всего этого, как завершение каменно-металлического безумия, высилась серая породная глыба, в свежих кривых изломах.

Витька бросил луч света вверх — туда, откуда рухнула вся эта махина, и в груди у него похолодело. Потолок провала едва поднялся под луч коногонки. Обвал уходил круто вверх под острым углом к наклонной выработке, с его боков свисали темные, тупорылые груды, весом в несколько тонн каждая, и достаточно было неосторожного удара клеваком, а может, даже громкого крика, чтобы все это пришло в движение, рухнуло вниз, неотвратимо и беспощадно. И не отскочишь назад, не спрячешься в укрытие, не убежишь — просто не успеешь.

— Ну и ну… — сказал Плотников и покачал головой.

Михеичев взял в руки небольшой камень, запустил его в купол обвала. Все невольно отступили назад. Камень высоко вверху чиркнул о глыбу, и все, затаив дыхание, ждали: сейчас от удара посыплется порода, та, что еле-еле висела и которая лучше бы уж поскорее упала, но в бремсберге стояла тишина; обвала не последовало.

— Все высыпалось, что могло, — пробурчал Кошкарев.

— Сколько еще! — зло отозвался Плотников.

— Еще чуть-чуть — и солнышко засветит, — пошутил, но совсем безрадостно, Дутов.

— До солнышка дела не дойдет, семьсот метров — не фунт изюма, — возразил Михеичев.

Снизу, за завалом, сверкнул луч света. Все повернулись и умолкли.

— Что за чертовщина?! — строго спросил Иван Емельянович. — Кого это в завал понесло?! — Он поднял сжатый кулак, погрозил. — Куда прешь?! Назад! Ты что, спятил?!

— Дак он же снизу, через все завалы пролез, — просипел Михеичев.

Плотников обернулся к Петру Васильевичу, раскрыл рот, но сказать ничего не сказал.

Шахтер полз на животе через верхушку завала, цепляясь руками за торчащие рельсы, скрюченные металлические стойки, зыркал по сторонам лучом света, будто пробирался по минному полю, а вокруг него рвались снаряды.

— Там не страшно, там пройдет, — тихо сказал Дутов и расстегнул куртку.

— А под куполом как?.. — Витька втянул голову в плечи и показал рукой вверх.

— Уволю! Под суд отдам! — срывающимся голосом шипел Плотников: — Лихач! Сумасшедший! Под суд!.. — Иван Емельянович неотрывно следил за каждым движением приближающегося к ним шахтера.

Он уже полз по ближнему склону, и через несколько метров над его головой должен зависнуть черный, огромный конус незакрепленного пространства.

— Бегом шпарь! — крикнул Тропинин.

— Парень ушлый, сам сообразит, — успокоил Кошкарев.

— Хулиган! Стопроцентный хулиган! — твердил начальник участка.

Шахтер на мгновение застыл у края обвала, потом мощным прыжком рванулся вперед и через несколько секунд очутился рядом с проходчиками.

— К-к-канат н-н-ннельзя п-п-пр-р-р…

— Я тебя, сукина сына, под суд!.. Я тебя… — Плотников сорвался на длинный, многоэтажный мат, злой, отрывистый, как лай.

Семаков снял каску, полой куртки тщательно вытер пот с лица и, ожидая, когда кончится запал у начальника участка, медленными движениями отряхивал с робы пыль. Плотников постепенно затихал.

— Через з-завалы канат п-п-протянуть невозможно, — сказал Семаков. — Наделал «орел» делов…

— Завалов много? — спросил Плотников.

— Пять.

— Большие?

— Всякие. Арки повыбиты.

— Такие, как этот, есть?

— Нет. Этот самый большой. С него и надо начинать.

— В нижних завалах работать можно? — уже почти миролюбиво спросил Плотников.

— Нет. Куски породы по бремсбергу катятся. Чуть тронь — и…

— «Чуть»… — передразнил Иван Емельянович. — А если б это «чуть» килограммов в сто на тебя скатилось?!

— Если бы да кабы… Теперь я знаю фронт работ. С чего начинать и чем кончать.

— Лихачи, понимаешь!.. — Плотников повысил голос, хотел продолжить разнос, но не получилось, духу уже не хватило. — Отвечать кто будет за такие лихачества? Вы останетесь в стороне, шею намылят мне.

Иван Емельянович почесал затылок, будто ему действительно густо намылили шею, и деловито добавил:

— Подкрепите хорошенько кровлю и приступайте к делу. Об одном прощу, хлопцы, поосторожней. — Он повернулся и мелкими энергичными шагами полез вверх, к лебедке.

Проходчики задвигались, расстегивали пояса, снимали самоспасатели, фляги, вешали их на арки, крепления. Тропинин впервые попал на ликвидацию аварии. И в этой размеренной подготовке к необычной работе было для него что-то таинственное и немного торжественное. Ему хотелось запомнить каждую мелочь и потом подробно обо всем рассказать Вадиму.

«Конечно, можно было взять и его, но Михеичев отчего-то заупрямился, — думал Виктор. — Может, прав бригадир? Очень уж неуравновешен Вадька. А здесь, с этой прорвой, шутки плохи. Язык свой пусть попридержит. А то не столько дел, сколько болтовни. За это и поплатился».

Он вспомнил прыжок Семакова через завал и ощутил гордость оттого, что видел это, был рядом. На миг ему показалось, что отчаянный бросок сделал не горный мастер, а он, и по этому поводу вовсе не было крупного разноса со стороны начальника участка, наоборот, его крепко тискали в объятиях, а сам Плотников прослезился и чмокнул смельчака в щеку. В тот же миг такой поворот ему не понравился, он даже поморщился, но о Семакове с уважением подумал: «Молодец мастер! Отчаянный парень!»

В бремсберге было темно и тихо, и эта непривычная, вынужденная тишина давила в уши, делала темноту непроглядной, а тесноту сдавленного со всех сторон камнем пространства пугающей. Их было пятеро в этом каменном мешке, где недавно прогрохотал обвал, от которого все стало зыбким, ненадежным, и исподволь в душу закрадывалось щемящее чувство одиночества, оторванности от всего мира, незащищенности. И уже полуреальностью казалось то, что возможен иной мир, в котором есть свобода движений, есть пространство с воздухом и светом и нет повисшей над головой неумолимой каменной стихии. А она уже доказала свое превосходство над человеком, в мгновение ока сокрушила все его заграды и заслоны, созданные по последнему слову техники его самодовольным гением. Не есть ли эта удушливая тишина обман, ловушка, передышка перед новым буйством? Хватит ли ее для того, чтобы опередить камень, не дать разыграться вновь?

— Значит так, р-ребята, — Семаков откашлялся, поправил глазок коногонки. — Вот под этой аркой… — он показал на крайнюю к завалу неповрежденную металлическую крепь, — положите усиленный верхняк и пробейте под ним ремонтины.

— Одного ряда маловато, — усомнился Дутов, — надо бы два-три.

— Думаешь? — заинтересованно спросил мастер.

— Перестраховка не помешает, — поддержал Дутова Кошкарев.

— Так-то оно так, но и времени уйдет больше.

— Пробьем два ряда ремонтин, — твердо сказал Михеичев, и с ним молча согласились.

Витька работал как скаженный. Куда-то ушел страх, притупилось чувство опасности и только перла изнутри неутомимая энергия, будто во всем его теле сидела туго сжатая пружина, он дал ей волю, и она разжималась. Мир его мыслей сузился, сосредоточился на работе, он уже не докапывался, как обычно, до сути вещей, она, эта суть, заслонилась чем-то большим, тем, что они должны вот сейчас, немедленно, не теряя ни секунды времени, сделать. А то, что было позади, даже миг спустя, уже не имело значения, загородилось тем, что может случиться в следующее мгновение, если им не удастся его опередить.

Рядом шумно дышал Михеичев, в пересекающихся лучах светильников остро поблескивало лезвие его топора. Дутов работал без куртки, в заношенной до дыр, неопределенного цвета сорочке, и когда он замахивался зажатым в руке топором, то на правом боку его, в прорванной дыре, обнажалось белое, потное тело с рядами выступающих ребер.

«Когда-то рубаха была новой, форсил небось в ней на-гора», — мельком подумал Витька.

Но мысли об изношенной рубашке не задержались, маячил незащищенный клочок человеческого тела, показавшийся ему таким жалким в этом грубом каменном окружении.

Толстый, массивный верхняк, под который наметили забить ряд ремонтин, плохо прилегал к кровле, упирался концами в бока выработки, а делать углубления в потрескавшемся монолите было опасно. Шахтеры спешили. Тесали, подпиливали упрямое бревно, примеряли, вновь тюкали топорами, подрубали массивные ремонтины, подгоняли под верхняк. Важно сделать этот первый оборонительный рубеж, потом станет спокойнее, а главное — безопаснее работать.

Время будто взбунтовалось и неудержимо мчалось в какую-то непонятную опасную даль. Порой из обвала падали камни, и тогда секунды замирали и, казалось, пятились назад, к жуткому рубежу.

Дутов не вытирал пот и злобно бранился то ли на непослушную ремонтину, то ли на самого себя, а скорее на эти скачущие над самой головой пугливые секунды, над которыми невозможно было держать контроль, сладить с ними. Кошкарев молчал, и только Михеичев строгим голосом отдавал распоряжения, просил сделать то, поднести это.

Метрах в трех от крепильщиков опять упал кусок породы, ударился о конец рельса, сверкнул искрами и обдал шахтеров мелкими, колючими осколками. Они успели забить три стояка, когда вверху оглушительным выстрелом треснула крепь. Михеичев резко отпрянул назад и присел.

— Ремонтину по центру! Живо! — гаркнул он, рванулся к стойке, схватил ее за конец, поволок к завалу.

К нему на помощь бросились Дутов и Витька. С режущим слух хрустом верхняк медленно оседал, давил на ремонтины, и те, дрожа от напряжения, погружались концами в почву. По каскам шахтеров дробью стукнули куски породы.

— Ваня, бей справа, наискосок! — Бригадир подводил стойку под центр верхняка. — Виктор, тяни другую! Живо, Витя, живо!

По плечу Дутова секанул острый камень, разорвал сорочку, из раны капнула кровь. Иван только поморщился и еще отчаянней застучал обухом топора но концу стойки, вбивая ее под спасительный верхняк.

— Другую, живо другую! — хрипел Михеичев. — Что вы как сонные! Бей под правый конец! Живо, под правый!

Хруст ломающегося дерева переходил в тонкое завывание, будто скулило в смертной муке какое-то живое существо.

— Задавит… — ровным голосом сказал Кошкарев, и в этом звуке не было ни страха, ни удивления, словно речь шла не о них, вступивших в единоборство с подземной стихией, а о ком-то другом, из иного мира, безразличного для него и окончательно обреченного.

Витьке вдруг стало страшно. До этого мгновения он просто не думал об опасности. Некогда было думать. Опасность была где-то там, за ними, в неопределенном месте, и чем скорее он, они все вместе будут работать, тем дальше отстанет, рассеется эта опасность. А она оказалась рядом, прямо над головой, в этих скрежещущих, воющих звуках, в этом тихом, жутковатом слове «задавит».

— Цыц, сволочь! — Михеичев полоснул по Кошкареву лучом света, будто вмазал пощечину. — Бей ремонтину!

И от грубого слова, такого непривычного в устах бригадира, и от темного следа крови на рваной дутовской рубашке, и от того далекого, что было неизвестно где и так мгновенно очутилось над самой каской, с Виктором сделалось что-то непонятное. Он обмяк, мгновенно выступивший пот застлал глаза, к горлу, муторно клубясь, подступала тошнота. Неудержимо захотелось бросить все и убежать отсюда, убежать немедленно, куда глаза глядят, хоть в самый завал, лишь бы не видеть и не слышать всего этого.

Кошкарев заторопился, стойка вертелась в его руках, он никак не мог подвести ее под верхняк.

«Задавит, — думал Витька, — надо бежать! Чего они медлят? Все равно задавит!»

Мысли неслись вихрем, и будто бы не его, а совсем чужие. Но это чужое разрывалось надвое.

Гаврила споткнулся, упал, каска соскочила с головы, он ловко цапнул ее обеими руками, бросил на голову, вскочил, зло зыркнул на Витьку:

— Чего стоишь, паршивец, помоги!

Виктор вздрогнул, как от испуга, бросил топор, метнулся к стойке; торопясь, начал помогать.

— Я сейчас, я сейчас! — частил он, унимая противную дрожь в теле.

Они утихомирили взыгравший камень. Вбитые за считанные минуты дополнительные ремонтины не дали разыграться завалу. Первый надежный заслон был поставлен. И очень вовремя.

Изнуренные, обессиленные шахтеры сидели прямо на каменной почве бремсберга, недалеко от места недавнего сражения и молчали. В ремонтинах шуршала струя свежего воздуха, черный провал выработки уже не казался таким страшным и загадочным.

— Здорово мы ее подхватили! — сказал Дутов.

— Вовремя, — согласился Михеичев.

— Покурить бы… — не то сказал, не то попросил Кошкарев.

— А ты ныл — «задавит, задавит», — перекривился бригадир.

— Да я не ныл, я посомневался.

— Сомневаться будешь знаешь где?.. — хохотнул Иван. — И то не очень долго.

Витька не слышал разговора товарищей. Как навязчивый мотив, в ушах стояли невесть когда прочитанные строки незапомнившетося автора.

«Когда на бой идут — поют, а перед этим можно плакать».

«А перед этим можно плакать», — рефреном звучали слова, и Тропинин никак не мог понять: почему можно плакать только перед боем? Почему не во время боя? Почему не после?

— Ты чего притих, Витек, устал? — спросил Петр Васильевич.

— Немного, — тихо ответил тот.

— Работал что надо… — сказал Кошкарев, непонятно для чего — то ли похвалил, то ли отозвался просто так, для порядки.

— Он у нас молодец, — Михеичев наставил луч, внимательно вгляделся в лицо Виктора.

— Что у вас с плечом? — обратился Витька к Дутову.

— Да так, слава богу, царапина. Куртку не надо было снимать.

— На то ПБ писаны умными людьми, — пожурил бригадир.

— Давайте посмотрю, нас в ПТУ учили…

— Оказывать первую помощь, что ли?..

— Ну да…

— Раз в ПТУ, тогда действуй, профессор! — Дутов усмехнулся.

Виктора тошнило, и он боялся, что не сдержится и выплеснет рвоту прямо здесь, на виду у всех. Он искал дела, чтобы отвлечься от этого противного состояния.

— Поворачивайтесь, — сказал он, — у меня лейкопластырь есть.

— Пластырь!.. — ахнул Иван и снял с себя потную, вконец изодранную сорочку. — Крови-то всего как у воробья, а тут гляди — ручеек выбился.

Рана действительно оказалась простой царапиной, и Витька быстренько заклеил ее лейкопластырем.

— Живи сто лет!

— Ты отчего такой бледный, Виктор? — Петр Васильевич подошел к нему, пощупал лоб.

— Меня тошнит…

— Дак не мучайся…

Витьку рвало долго, будто выворачивало наизнанку. Михеичев держал парня за лоб, другой рукой пристукивал по спине.

— Освободись, Витя, освободись. Потом полегчает. Может на-гора выедешь?

Тропинин отрицательно покачал головой.

— Я уже все, мне легче…

— Его в столовке по злобе чем-то накормили. Есть там одна вертлявая, кажись, Иринкой зовут. И сама-то себе ничего, голова — как медный таз после чистки, и глазищи во-о, а они за ней табунами. Это она его из-за ревности накормила. — Кошкарев был уверен в своем предположении.

— Не, — со знанием дела отверг Дутов. — От крови стошнило. Это бывает. Я знаю.

К Ивану молча подошел Михеичев, крепко взял за подбородок, тихо сказал:

— Помолчи, балаболка. Может, сегодня, рядом с тобой, настоящий шахтер родился. Вот так! А еще фронтовиком себя называешь.

После передышки второй ряд ремонтин рос на глазах. Верхняк прилег к кровле как по шаблону, с тугим скрипом вбивались под него крепежные стойки. Шахтеры работали споро, даже с каким-то озорным лихачеством. Утихомирив буйство каменного потолка, теперь они будто мстили ему за жестокий нрав, закрепляли свою победу над ним. От острых ударов топоров взвивалась щепа, белым паркетом устилала почву.

— Братцы, а ремонтины-то сосной пахнут! — удивился Дутов, приник к стойке, обнюхал ее. — Честное слово, сосной…

— Зря ты, Ваня, грибками не занимаешься. Посмотрел бы, какие красавцы под соснами растут. Загляденье! — Петр Васильевич потянул носом воздух, словно хотел почувствовать все разом — и пьянящий дух хвои, и аромат жареных маслят.

— Я маслята за столом люблю собирать, — Иван блеснул голым животом, теперь он работал обнаженным по пояс, и, довольный собой, рассмеялся. — Да еще под добрую рюмку водки.

Виктор боялся поднять голову, боялся в луче света встретиться с кем-либо взглядом. Ему было стыдно. До слез, до острой боли в груди. Суть вещей его не интересовала в этот час. Что произошло с ним сегодня, что случилось? Неужели он трус?

«Трус, трус, трус…» Слово теряло смысл, но ненадолго, перерастая потом в огромную давящую тяжесть. «Я же не убежал», — тоненько, тоскливо пищало внутри, и на этот писк наскакивала злая, огромная собака.

«Трус, трус, трус!»

Хотелось забыть обо всем и только работать, без передышки, усталостью мышц глушить мысль.

— Петр Васильевич, рыбой можно отравиться? Как ее… этой… мойвой? — спросил Витька и покраснел.

Кровля держалась смирно — не «капала», не трещала, утихомирили ее шахтерские руки; и проходчики, уверенные в своей силе, уже не зыркали тревожно огнями коногонок по крепи, пренебрежительно отвернулись от нее. Жизнь в подземном мешке вошла в нормальную колею и время приняло свое обычное направление.

Тропинин вспомнил, что после слов «Когда на бой идут — поют, а перед этим можно плакать» шло: «Ведь самый трудный час в бою — час ожидания атаки». Он было обрадовался чему-то, скорее всего тому, что там упоминался, вернее, предполагался страх, значит, это чувство не отрицается как таковое и на него каждый человек имеет право, но все же для себя оправдания не нашел.

На миг вспомнил о Вадиме, но без прежнего сожаления, что его нет рядом, и без былой гордости какого-то превосходства, скорее с тихим удовлетворением. Достал фляжку с водой, напился.

Дутов и бригадир устанавливали ремонтину под левый конец верхняка. Она отчего-то не шла, упиралась. Обнаружили крючковатый, толстый сук. Стойка была последней в этом ряду, а потому ее упрямство раздражало.

Иван пытался срубить сук топором, но сделать это было не с руки. Он злился, острие лезвия не вонзалось в дерево, а стучало по нему, как по металлу.

— Дай пилу.

— Сук пилой не возьмешь. Пусти-ка…

Кошкарев поплевал на руки, примерился и точно ударил. Сверкнули искры, и сук обвис.

— Паршивец, — только и сказал Гаврила.

Шахтеры дружно обтесывали шилья, размечали места, куда ловчее и надежнее их забить. Длинные деревянные лаги должны были перекрыть завал, распереть его стены и тем самым обезопасить работу под его куполом. Работа спорилась.

В ушах у Виктора звучала непонятная музыка. Она рождалась внутри его, пыталась найти выход наружу, а он и желал, и не хотел этого. Дать ей волю было страшно, держать в себе — трудно. Звуки то вырастали до звенящей высоты, то замирали, и Виктор пугался, что не сможет удержать их, и вместе с тем боялся, что они утихнут, замрут и опустошат душу, не оставив в ней ни чувств, ни желаний. Мелодия тонко плакала, и тогда ему хотелось бросить все, сесть на холодные камни и забыть о том, что было, не ждать того, что будет. Но в глубине этой отрешенности рождалась новая волна, им вновь овладевала жажда деятельности. Пусть затрещит, завизжит, по-волчьи завоет кровля, он не дрогнет, он обрадуется этому, он встанет на ее пути исполином и сомнет, раздавит, взнуздает ее буйство, жестоко отомстит ей.

Стоял хряс топоров, и сверху, из камеры лебедки, доносился тупой металлический стук. Там сваливали в кучу рельсы. Нелегко было братцам шахтерам волочить их на плечах по круто поднимающемуся, скользкому ходку.

С фонарем «надзорка» в руке к проходчикам приближался невысокого роста коренастый человек — Егор Петрович Клоков, секретарь партийной организации шахты. Поздоровался, сел на распилы.

— Вон как с железяками обошлась порода, — Дутов кивнул на завал. — Будто и вовсе не арки, а медные проволочки какие…

— Шилья выдержат, если «капнет»? — поинтересовался Клоков.

— Должны, — заверил Михеичев.

— Надо бы пару рам под шилья вдарить. — Секретарь был дока в вопросах крепления выработок, и совет его был молча принят.

— Что в мире слышно, Петрович? — спросил бригадир, любивший потолковать с умными людьми о мировых проблемах.

— Неспокойно сегодня на планете. Неймется нашим противникам.

— Чего они задираются, чего им надобно? — орудуя топором, раздраженно бросил Дутов.

— Почва из-под ног уходит. Завтрашнего дня боятся, да и в сегодняшнем не уверены, — сказал с сожалением Клоков.

Разговор о войне тревожил души, как непогода бередит старые раны.

— Неужели начнут? Как думаешь, Петрович?

И ждали ответа, будто он, такой же смертный, как все, откроет им какую-то тайну, развеет сомнения или, того более, самолично и авторитетно запретит ее, проклятую.

Шилья шли туго, словно были живыми и боялись лезть в обрушенное пространство. Дутов при подходе секретаря накинул было куртку, но теперь разгорячился и опять сбросил ее, обнажив грязное, худое тело.

По крайнему шилу наискосок полоснуло куском породы, оно задрожало, как натянутая струна, но с места не сдвинулось.

— Как твои молодожены поживают? — сменил тему разговора Клоков, обращаясь к Михеичеву. — Свадьба-то, слышно, веселая была.

— Живут… — неохотно отозвался тот.

— С квартирой что?

— Частную сняли.

— В городе с жильем еще трудности, — Егор Петрович помолчал. — Здесь, на шахте, мы бы вмиг обеспечили.

— О чем говорить… — бригадир вздохнул, поправил глазок коногонки. — В собственных хоромах жить некому.

— Ладят?

— Кто ж их знает. Они там, мы тут. Галина ездила в воскресенье. Вернулась, плачет. Что там, спрашиваю. Живут, говорит. — Он помолчал. Квартира как курятник… — Михеичев раздумал говорить о том горьком и непонятном, что происходит между Валерием и Оксаной, о чем, плача, рассказывала ему жена. Свернул в сторону, заговорил о мелочах.

— Ноне дети, оно что? — вмешался в разговор Кошкарев. — Только оперятся в родном гнезде и… пырск на сторону. Вместе с родителями жить? Да вы что!

— Они деятельности хотят, независимости. Свободы! — вступился за молодежь Клоков.

— Не скажи, секретарь, — Дутов чиркнул лучом света по его лицу. — Иных от папы с мамой силой не оторвешь. Нам с вами хорошо, и баста!

— Таких единицы, — парировал Егор Петрович. — Люди живут в достатке. Детям ни в чем не отказывают. Балуют. Мелочно опекают. Вот это как раз и надоедает им. Самостоятельно жить хотят. Без ежедневного контроля и понукания. Сами собой распоряжаться жаждут. Правильно я говорю, Виктор?

— Я из ПТУ не чаял как выскочить. Делай то, учи это, туда не ходи, там будь обязательно, — Тропинину польстило внимание партийного секретаря, и он с удовольствием говорил о себе. — А тут я сам себе хозяин.

— Д-да… — поддакнул своим мыслям Клоков. — Давно хочу тебя спросить. Ты, кажется, учился вместе с Кульковым?

— Все три года.

— Вы избрали его комсомольским секретарем. Что он за парень?

— Кульков и в ПТУ был секретарем.

— Знаю.

— Ничего парень.

— Что значит «ничего»?

— Деловой, компанейский… выступает всегда правильно…

— Это всё?

— Да нет… — Тропинин замялся.

На крайнее слева шило свалился кусок породы, оно хряснуло и с жалобным писком начало прогибаться.

— Подстрахуй! — коротко бросил Дутов и со стойкой в руках кинулся в завал.

Михеичев лихорадочно бил лагу поверх ломающегося шила. С правой стороны, там, где было забито четыре шила, дробно застучали камни. Иван торопливо загонял спасительную стойку. На почве беспорядочно валялись куски породы, и шахтер никак не мог найти для крепи надежной точки опоры. К нему метнулся Кошкарев, отбросил в сторону угловатый камень, и Дутов одним ударом всадил под оседающее шило подпорку.

Теперь трещала правая сторона. Два средних шила скрежетали концами по породе, и звук этот противно резал слух. Дерево словно молило о пощаде, звало на помощь.

— Витя, распил!..

Михеичев тянул в завал стойку. Виктор с лету разгадал замысел бригадира, схватил толстый массивный брус, поволок его к Михеичеву. Концы шильев уже визжали, из-под них по рукам, по лицу больно секло осколками породы. Подбежали Дутов и Кошкарев, вскочил Клоков, но на них зло рявкнул бригадир — мол, не мешайте дело делать, вдвоем управимся — и прогнал в безопасное место. По щеке Виктора секанула порода, он резко хлопнул ладонью по тому месту, будто его ужалила оса. На щеке была кровь.

Они подвели стойку под распил, и Михеичев сильными, точными ударами загонял ее. Стойка оказалась длинноватой, шла туго.

— Ямку! — бросил Петр Васильевич.

С клеваком подскочил Дутов, рубанул почву под нижним концом стойки. Та осела и со звоном вошла под распил.

— Живо шилья! Побольше! Одно к одному. Живо!

Зазвонил телефон. Трубку взял Клоков. Главный инженер интересовался ходом аварийных работ, разыскивал Плотникова. Попросил пригласить к аппарату бригадира.

— Некогда ему! — отрезал Клоков.

Главный не любил строптивых, настаивал на своем, употребляя крепкие словечки. А этого секретарь не терпел.

— Вот что, дорогуша, спускайся в шахту и разберись на месте! Не мешай работать. Все. — Клоков с силой вдавил трубку в защелки.

Прошел, сел, помолчал.

— Так что ты о Кулькове хотел сказать?

— Энергичный парень, — не отрываясь от дела, ответил Виктор. — Но если сказать правду, говорит очень много. По любому поводу и без повода.

— Это не так уж плохо. Комсомольские, партийные работники должны уметь говорить с людьми. Убеждать, разъяснять…

— Все понятно… — Виктор забивал шило рядом с левыми, треснувшими, мешала вбитая бригадиром подстраховочная лага. — Если слова подкрепляются делом.

— Интересно…

— А у Василия иногда что получается? Как расшумится с трибуны — ну, думаешь, все перевернет. Проходит день, другой, Кульков остыл, и то, к чему призывал, его уже мало интересует. — Шило скользнуло поверх лаги и пошло вглубь. — Он уже о другом кричит.

— Может, у него толковых помощников нет? — Клоков внимательно слушал шахтера.

— Вряд ли… Бюро у нас боевое, ребята что надо! Но он… Инициатива-то всегда исходит от него. Хорошая ли, плохая. Потом первым же и остывает. Взрывной он какой-то. И вмиг гаснет.

— Укажите ему…

— Указывали.

— Не прислушивается?

— Горячо берется исправлять свои ошибки и… — Виктор умолк — мол, все ясно, как в басенке про белого бычка.

— Д-да…

Было непонятно, поверил ли ему партийный секретарь.

— Я сказал откровенно…

— Спасибо, Виктор, Молодец. Ты о вступлении в партию не думал?

— Кто? — не понял тот вопрос.

— Ты, конечно. О тебе речь.

— Страшновато как-то…

— Шахтер ты грамотный, человек честный, работаешь хорошо, комсомолец активный, что еще?. По всем статьям подходишь, чтобы стать членом нашей Коммунистической партии. Петр Васильевич, дашь рекомендацию своему коллеге?

— Не задумываясь.

— Подумать не помешает. Решайся, Виктор. Посоветуйтесь в бригаде. — Клоков встал и ушел из бремсберга так же неожиданно, как и пришел.

Ну и сменка сегодня выдалась Витьке! Один сюрприз за другим. Успевай переваривать. Самому и не справиться. Он вспомнил Вадима, и странное, острое чувство недостачи его в сегодняшнем дне охватило Виктора. Будь он рядом — наверное, все было бы как-то иначе. Может быть, хуже, может, лучше, но обязательно иначе.

Шурша робами, к ним быстрыми шагами приближалась группа шахтеров… Огней стало больше, в бремсберге посветлело.

— Никак смена?.. — удивился Иван.

— Она самая! — откровенно обрадовался Гаврила.

Первым подошел Чернышев. Степенно поздоровался с каждым за руку, заглянул в лицо.

— Вижу, времени даром не теряли.

— Так… пару раз в домино врезали, — Дутов отбросил свою рваную рубашку в забут, морщась, натягивал спецовку на голое тело. — В шашки Гаврила предлагал сгонять, да фишки бугор попрятал.

— А я думал, ты на солнышке пузо грел! — гоготнул Борис. — За приличную деньгу можно и повкалывать на всю катушку. — Дербенев даже поплевал на руки, показывая свою готовность работать. — Слышал, оплата-то аккордно-премиальная! Чем скорее сделаем, тем больше грошей!

— Дуй, Боречка, шахтерочки тебя не забудут! Чаем с трюфелями угостят. — Иван не на шутку развеселился.

Федот Изотович толковал с Михеичевым о делах, осматривали ремонтины, шилья, делились впечатлениями, советовались, как вести борьбу с вышедшей из повиновения кровлей. План дальнейших работ Петр Васильевич представлял себе отчетливо, старался довести его до сменщиков: усилить кровлю еще несколькими шильями, подхватить их снизу двумя-тремя рамами и начать возводить костры.

— Сверх шильев, по лагам, пробить бы еще рядок ремонтин? — посоветовал Матвей Митин, пожилой шахтер с широким шрамом на лбу.

— При надобности, — согласился бригадир.

Звено Михеичева одевалось, собиралось на-гора; прибывшие горняки готовились к работе.

— Вадьку видел? — спросил Виктор у Бориса.

— Морду ему набить хотел, да связываться неохота. — Он снял самоспасатель.

— За что? — Тропинин шагнул к Борису.

— Заявление понес. О переходе на другой участок.

— Какой переход? Какой участок? — Виктор ничего не мог понять.

— В нашей бригаде его за настоящего шахтера не считают.

— Кто не считает? — громко спросил Виктор и осекся. Ему стало все ясно.

Сорвался было бежать, его остановил Михеичев.

— Что ты сможешь изменить? Только масла в огонь подольешь. Сейчас я выеду на часок пообедать и постараюсь уладить, — он постучал Витьку по плечу. — Успокойся, Витек, все образуется.

Они шли по квершлагу к стволу, уставшие, физически измотавшиеся, еле перебирая ногами. Каждый молча воскрешал в памяти события минувшей смены, представлял на своем месте тех, кто остался там, в обрушенном бремсберге, не в силах еще мысленно отойти от всего того, что было. Дутов пытался шутить, но шутки получались не смешные, на них не реагировали.

Шахтеры сели в клеть, выехали на-гора. На поверхности лил дождь, косой, ядреный, даже слишком крупный для этой поздней поры, и Виктор снял каску, подставил разгоряченное лицо густым, прохладным струям. Дутов «стрельнул» у прохожих шахтеров сигарету и, не отрываясь, сосал ее, захлебываясь дымом.

«А здесь все по-прежнему…» — с немым недоумением подумал Тропинин, смахивая с лица дождевую воду.

И когда подходили к бытовому корпусу, тихо спросил:

— Дядь Петь… — Виктор сам не знал, почему он обратился к Петру Васильевичу именно так. — На войне бывало… ну, чтобы кто-то испугался и побежал назад?

— Бывало, Витек, все бывало…