Глава 13 5 октября 1969 года

Азиз вернулся следующим вечером, в десять часов, снова вместе с Саидом. Снова ahwah mazbut. Снова Сами сидел на крыльце снаружи.

Однако самым удивительным было то, что я по-прежнему оставался пилотом-резервистом эскадрильи «Миражей», защищающей Тель-Авив и базирующейся на авиабазе в Герцлии. Я испытал облегчение, когда понял, что они до сих пор не знают, кто я. Однако теперь их интересовали подробности. Имена. Числа. Азиз хотел услышать о воздушном бое, в котором меня подбили.

— Какой был твой позывной? — спросил он.

— Ограда-2, — ответил я, вспомнив свой позывной во время первого вылета Шестидневной войны, когда я впервые в жизни оказался за границей и сбил два МиГа совсем недалеко от того места, где мы сейчас находились. В том бою, когда меня сбили, мой позывной был Тюльпан-4, и было совершенно неважно, скажу я сейчас правду или совру. Однако внутреннее желание не говорить ни слова правды было настолько сильным, что я придумал еще одну ложь, которую теперь придется добавить к истории моей, жизни.

Азиз стал углубляться в эту тему, пока наконец мы не начали обсуждать военно-воздушные силы в целом. Где базируются эскадрильи израильских ВВС? Где находится система контроля? Сколько у Израиля военных летчиков?

— Мне нужно знать все, — настойчиво произнес Азиз.

Я лежал перед ним, думая про себя; «А я не хочу, чтобы ты что-нибудь узнал». Было уже за полночь, и я попросил еще чаю. Драматическим жестом Азиз поднял руки на уровне глаз и трижды хлопнул в ладони. Хлоп, хлоп, хлоп.

Дверь отворилась и вошел Сами. Он покорно стоял, ожидая приказаний. На секунду мне показалось, что я смотрю спектакль о Гаруне аль-Рашиде, калифе Багдадском. Сами послали за новыми порциями горячих напитков. Азиз все не унимался. Ему хотелось узнать об израильских ВВС все, я же настаивал, что ничего не знаю. Я понятия не имел, в какой момент мои маневры и уклончивость приведут к тому, что они снова бросят меня в одиночку, однако понимал, что допрос перестал быть веселым развлечением.

Собственно, он никогда таковым и не был. Я уже знал, какие методы используют дознаватели, когда имеют дело с упорствующими военнопленными: чтобы познакомиться с этими методами, у меня было целых восемь дней — я напрягся и занервничал. Обидное для египтян «oh, boy» вырывалось у меня все чаще. Я чувствовал, что еще не нашел магической формулы, позволяющей хранить внешнюю невозмутимость, невзирая на внутреннее смятение.

На следующее утро после обычного завтрака мне вдруг пришло в голову, что у допросов, несмотря на всю их болезненность, есть и свои положительные моменты. Это гораздо лучше изоляции и одиночества. Пока мне удается врать, у меня остаются определенные возможности. Главной же моей слабостью станет момент, когда моя ложь будет разоблачена. Кто или что защитит меня в этот миг? В моем воображении сменялись различные сценарии для наказания, и ни один из них не предвещал мне ничего хорошего.

Азиз приходил почти каждый вечер. По его требованию в комнату принесли маленький столик, который поставили слева от моей кровати. Теперь он допрашивал меня с гораздо более близкого расстояния, чтобы иметь возможность видеть язык моего тела: как я обдумываю вопросы, как реагирую на них и т. д. Это напоминало игру в покер.

Он также немного смягчился. Время от времени он даже удостаивал меня улыбкой, в то время как бурный смех Саида наполнял всю комнату. Теперь мы делали перерыв, во время которого Сами приносил нам наши ночные напитки. По настоянию Азиза и Саида я тоже пил теперь ahwah mazbut. Я позволял себе отвлекаться на совершенно посторонние темы. К примеру, я рассказал им, как, будучи в Нью-Йорке, наблюдал прилунение «Аполлона-11». Я также заставил Саида поклясться, что неважно, пленник я или нет, он расскажет мне, когда состоится полет «Аполлона-12», и когда произойдет следующая успешная высадка на Луне.

Однако Азиза не интересовал «Аполлон-12». Он хотел знать номера израильских эскадрилий, имена летчиков этих эскадрилий, все об электронике «Миража» и бесчисленные подробности об израильских ВВС и Армии обороны Израиля. Таким образом он надеялся залатать дыры в картине, имевшейся в распоряжении египетской разведки. Тем временем я чувствовал, что нелегкая обязанность уберечь израильские ВВС от пристальных взоров египетской разведки лежит исключительно на моих плечах. Попытки не выдать врагу никакой ценной информации напоминали сложные маневры в воздухе, где есть только один вариант — идеальное исполнение.

На более деловом уровне меня не покидал страх, что за первой уступкой последуют и другие, которые будут нарастать, как снежный ком. Стоит сообщить одну достоверную мелочь, как тут же последует еще один вопрос, потом еще один, и не успеешь оглянуться, как вся столь искусно сплетенная ткань лжи разъедется по швам.

Как-то вечером мне удалось одержать важную победу. Меня спрашивали о типе радара, построенного ВВС в пустыне Негев в Мицпе-Рамоне. Для разнообразия на этот раз речь действительно шла о вещах, о которых я не имел ни малейшего представления, и я честно не знал, что сказать. Я ответил, что не знаю. Меня обвинили во лжи и через пятнадцать минут задали мне тот же вопрос. Затем он повторялся снова и снова. На меня обрушился усиливающийся гнев Азиза. Ближе к концу вечера этот вопрос был задан снова.

— Я не знаю! — закричал я без всякого предупреждения. Вся усталость, напряженность и страх, все неустанные заботы о безопасности и благополучии израильской военной авиации вылились в этот крик, так что от моего голоса задрожали стены.

— Не знаю! Не знаю!!! НЕ ЗНАЮ!!!

В комнате воцарилась тишина, Саид смотрел на меня с изумлением. До этого момента он ни разу не видел, чтобы я терял самообладание или повысил голос. Саид и Азиз обменялись взглядами, и больше к этому вопросу Азиз не возвращался. На следующее утро, когда я прокрутил в памяти события прошлой ночи, я отметил, что, кажется, это «я не знаю» оказалось спасательной веревкой, которую необходимо сохранить для действительно важных вещей.

Насколько же асимметрично противостояние между дознавателем и допрашиваемым, думал я. Более того, допрашиваемый понятия не имеет, что следователь знает из других источников. Он никогда не знает, задают ли ему вопрос, на который хотят получить ответ, или же проверяют достоверность его показаний. Однако хуже всего была мысль, не оставлявшая меня ни на минуту: что, если они сравнят мои показания с ответами Нисима, которого, несомненно, допрашивают параллельно со мной и который не знает о том, что я тоже в плену?

Следователь, впрочем, тоже не может знать, какие сведения хранятся в голове у допрашиваемого. Поэтому допрос со временем превращается в захватывающее интеллектуальное состязание. Поскольку следователь и допрашиваемый неизбежно вступают в контакт, это противостояние приобретает личный характер.

Одна мысль не покидала меня ни на секунду: в конце концов, если кто-то из нас окажется в одиночной камере, это точно буду я, а не Азиз.