Глава 39 13 октября 1973 года

На командном пункте командующий базой Рони Ронен собрал трех комэсков. На часах было четыре часа утра.

Очень скоро должно было начаться наше контрнаступление на Голанских высотах, где нам с трудом удалось избежать полного разгрома. Мы сидели в подземной комнате, использовавшейся для инструктажа. Стены были покрыты картами, однако мое доверие к картам, добытым нашей разведкой, сильно поколебалось с началом войны. Судя по всему, в военной разведке что-то пошло совсем не так, что крайне плохо отразилось на ее способности предоставить точную и детальную картину происходящего в театре боевых действий. Поэтому умные люди заботились о том, чтобы получить собственные разведданные, или, по меньшей мере, скептически относились к тем, которые мы получали. Поэтому на карты я даже не смотрел.

Мой взгляд сканировал комнату. Я внимательно рассматривал людей, молча сидевших в маленьком тесном помещении, ожидая Рона, который должен был прийти с минуты на минуту. Напротив меня сидел Элиэзер (Лейзик) Пригат, командир базировавшейся здесь 119-й эскадрильи «Фантомов». Лейзик выглядел старше других комэсков и производил впечатление слишком старого, чтобы воевать. Однако своей ужасающей эскадрильей он командовал просто блестяще.

Справа от него сидел Гиора Орен, заместитель Рона, ответственный за повседневную жизнь и работу базы. Его глаза были налиты кровью, он был не брит. С тех пор как я его помню, его глаза были неизменно красные. Он вырос на ферме и с малых лет вставал в четыре утра, чтобы помочь отцу по хозяйству перед тем, как уйти в школу, а вернувшись из школы, начинал учиться разбирать и чинить все состоящее больше чем из двух частей. С начала войны я ни разу не видел его спящим.

Я не видел Шмулика Бенрома, моего друга со времен летных курсов. Вчера он занял место Эхуда Шелы, погибшего за день до этого. Рон взял Шмулика из 119-й эскадрильи, где он летал на «Фантоме», поэтому сейчас он очень занят, вспоминая, как пилотировать «Скайхок», и преодолевая сильнейшую «турбулентность», связанную с командованием эскадрильей во время войны.

В комнате также находились офицер разведки и начальник штаба. Эти двое — не летчики, поэтому их стулья стоят немного позади наших. Они относятся к нам со смесью восхищения и страха, а также, возможно, чуть-чуть нас жалеют.

Я подумал о том, что в этот момент несколько таких же групп проводят такие же совещания во всех районах боевых действий, от горы Хермон на севере до южной оконечности Синайского полуострова, пытаясь спланировать следующий день войны: как достичь максимума и при этом сберечь жизни наших солдат. Перед моим мысленным взором представали такие же группки собравшихся вместе боевых командиров, тративших на сон не более трех часов, заросших щетиной и с растрепанными волосами, в пропотевшей и запылившейся форме цвета хаки, отхлебывающих из пластиковых стаканчиков крепчайший черный кофе, позволявший им выжить.

Интересно, думал я, кто эти люди, которые в хаосе войны способны организовать кофе в четыре часа утра на какой-нибудь богом забытой дюне?

Я знал, что именно мы, боевые командиры, являемся становым хребтом армии. Ибо в конечном итоге именно мы осуществляем штабные планы, когда во главе своих солдат прорываемся сквозь огненную стену, воздвигнутую, чтобы нас остановить.

Металлическая дверь открылась, вошел Рони. Я знал Рони с тех пор, как надел форму, и служил под его началом большую часть времени, проведенного в рядах ВВС. Он командовал самой большой и сложной авиабазой израильских ВВС и должен был работать практически без сна. Около полуночи он вернулся с совещания командования военно-воздушных сил, отдохнул в лучшем случае пару часов и вот сейчас находился здесь, чтобы проинструктировать нас о планах и задачах шестого дня боевых действий. Его летный комбинезон со знаками различия на плечах и эмблемой базы, пришитой примерно напротив сердца, был чист и опрятен. Начищенные черные ботинки сияли не хуже, чем летные ботинки Анвара. Рони принадлежал к числу офицеров, придававших огромное значение внешнему виду. Он всегда выглядел идеально. Служба в авиации была для него всеобъемлющим призванием: достижением, обязательством и источником удовлетворения — словом, решительно всем; его отутюженная, с иголочки форма как бы говорила: «Я здесь, чтобы исполнить свой долг столь же идеально, как я одет». Его глаза казались меньше обычного, а волосы — не такими гладкими, как всегда. Но с этим все было ясно: на его плечах был огромный груз, и он нес его так, что несколько лет спустя главком ВВС скажет о нем в своей обычной британской манере: «Рон — лучший боевой командир, который когда-либо служил под моим началом».

Рон начал говорить. На этот раз у него был глубокий баритон. Настроение Рона всегда можно было понять по его голосу. Иногда он говорил высоким сопрано — например, когда травил байки, чаще всего о самом себе. Однако когда голос Рона гремел нижними октавами, только дурак осмеливался открыть рот, не говоря уже о том, чтобы замечанием или комментарием попробовать сменить разговор, чтобы разрядить обстановку. Поэтому в этом случае никто не позволял себе ни слова, ни звука.

Сейчас его густой баритон звучал гладко и ровно. Мысли прервать Рона ни у кого не возникло.

В это утро началось вторжение на сирийскую территорию, наши войска пересекли довоенную границу. Согласно плану, у каждой эскадрильи был свой сектор ответственности — район, который она должна была зачистить перед наступлением танковых частей для продолжения их движения на восток. Моей 115-й эскадрилье была поручена «ось Америка» — центральная транспортная артерия, соединяющая Кунейру с Дамаском. Начинался очередной день ожесточенных боев, однако только сейчас появились хорошие новости. Разведка ВВС доложила, что сирийские батареи ракет земля-воздух бездействуют, что у нас наконец появилась возможность комфортно летать на больших высотах, выше зоны поражения обычной зенитной артиллерии, чтобы обнаруживать и эффективно поражать вражеские цели.

Я вернулся в здание эскадрильи, залпом выпил стакан кофе, и вошел в комнату для совещаний. Комната была битком набита летчиками, сидевшими в летных жилетах, защищавших от утренней прохлады, и ждали, пока им скажут, как будет выглядеть шестой день боев. Я изложил план действий. Мне предстояло возглавить первое звено.

Когда я поднимался в автобус, идущий в подземное убежище, то увидел, что ко мне со всех ног бежит Нили, секретарша командного пункта:

— На проводе Рони, он хочет поговорить с тобой.

— Нили, я уже в автобусе.

— Гиора, он настаивает, что непременно должен поговорить с тобой.

На крыльце я заметил Офера по прозвищу Бемби, лидера второй пары.

— Бемби, — сказал я ему, — ты ведешь первую пару, я взлечу следом.

Я поговорил с Роном о следующем задании эскадрильи, на египетском фронте, взял Мики Шнейдера, своего второго номера, и поспешил, чтобы успеть взлететь вовремя, ровно через десять минут после Бемби. Когда мы летели над Хадерой, Ицхак Тор, ведомый Бемби, вызвал по отдельному каналу эскадрильи «Персик-1».

— По нам выпустили две ракеты, — сказал он. — Одна попала в первый номер, и он взорвался в воздухе.

Голос Тора дрожал под впечатлением от увиденного. Я приказал ему вернуться на базу, а сам продолжил путь в сторону Голанских высот. Нам было сказано, что ракет здесь нет. Если бы произошел запуск, авианаводчик, отслеживающий вражеские действия, должен был сообщить об этом. Возможно ли, что у противника осталась одна непреклонная батарея? Я переключился на канал, по которому передавали сообщения о вражеских атаках: авианаводчик ничего не сообщал об изменении оперативной обстановки. Может быть, ракета была выпущена единственной уцелевшей сирийской батареей?

Пока суть да дело, я приблизился к озеру Кинерет, и с земли мне сообщили координаты моей цели: артиллерийской батареи около деревни Хан-Арнаба, северо-восточнее Кунейтры. Утро было совершенно безоблачным, Кунейтра, к которой мы приближались, была перед нами как на ладони. Я бросил взгляд на черное шоссе, ведущее из Кунейтры на восток, в сторону Дамаска — «ось Америка» на наших армейских картах, — заметил к северу от него деревню Хан-Арнаба и узкую дорогу, соединяющую ее с «осью Америка», и постепенно сосредоточил свой взгляд на квадрате, где находилась артиллерийская батарея. «Вижу цель!» — сказал я Мики Шнейдеру. Кунейтра была уже прямо под нами, а перед нами разворачивалась сирийская часть Голанских высот — спокойная и, кажется, ничем нам не угрожающая.

Теперь я отчетливо видел саму батарею с шестью артиллерийскими окопами и начал делать правую бочку на высоте пятнадцать тысяч футов, чтобы спикировать и сбросить бомбы. И в этот момент я увидел их. С востока, со стороны сирийских батарей по другую сторону Тель-аль-Хары[86], в нашу сторону устремились три огненных шара, оставляющих позади змеевидные перья белого дыма. На долю секунды они показались мне лицами безымянных преследователей из моих кошмаров — преследователей, от которых мне ни разу не удалось убежать.

— Отбой! — закричал я по радиосвязи, делая бочку вправо, в сторону трех ракет SA-6[87], и опуская нос самолета, чтобы получить энергию для маневра и уклониться. Огненные шары и их дымовые хвосты неслись к нам с ужасающей скоростью. Я дернул ручку, выбрасывающую облако тонких металлических предметов, сбивающих с толку радары, надеясь, что это собьет с курса ракету, несомненно, наведенную на мой самолет, и начал совершать дикие маневры, чтобы не дать себя сбить.

— У тебя горит хвост, — сказал по радиосвязи анонимный голос.

Я откинул голову насколько смог, чтобы увидеть хвост своего самолета, но никакого пламени не заметил. Но разворачивая самолет, высоко надо мной я увидел машину Мики. Это было ужасное зрелище: его самолет мчался к земле вертикально. В передней части самолет выглядел как обычный «Скайхок», однако начиная с середины фюзеляжа и до хвоста он превратился в гигантский пылающий факел сорока-пятидесяти ярдов в длину, напоминающий шарф у летчиков, летавших на старомодных аэропланах с открытыми кабинами.

По радиосвязи звучал отчаянный крик: «Катапультируйся! Катапультируйся!! Катапультируйся!!!» В небе не было видно никаких парашютов, и я понятия не имел, удалось Мики катапультироваться или нет. Я продолжал метаться из стороны в сторону, завершил пике и на самой низкой высоте полетел на запад, в сторону израильской части Голанских высот. Чтобы успокоить и взять под контроль свои нервы, я сделал несколько глубоких вдохов. Сердце бешено стучало, спина была мокрой от пота.

«Персик-2» сбит ракетой — сообщил я авианаводчику. Стало понятно, что, вопреки оценкам нашей разведки, район буквально напичкан ракетами, и план атаки, который я сообщил летчикам в ходе утреннего инструктажа, оказался ошибочным и совершенно невыполнимым.

Однако контрнаступление против сирийцев, еще несколько дней назад угрожавших Тверии и долине Хула (к северу от Кинерета), продолжалось. И мы знали, что будем атаковать и дальше, чтобы поддержать наши наземные силы, просто нужно будет действовать иначе. Еще несколько пар из нашей эскадрильи, вылетевших с базы с интервалом в десять минут, держали курс на север. Очевидно, что мы вновь оказались в ситуации, когда тактика, спущенная командованием ВВС, не соответствовала реальной обстановке, в которой оказались те, кто участвовал в бою.

Я слышал голоса Илана Гехта, ведущего следующей пары, и Дуди Кенета, его ведомого, которые прямо сейчас заходили на атаку в районе канала. Сразу после этого прозвучал голос Гади Ульмана из киббуца Наан[88], первого номера своей пары. Обеим парам своей эскадрильи я приказал кружить в воздухе там, где они сейчас находятся, и по внутреннему каналу связи объяснил ситуацию, приказал вернуться к прежней тактике атаки с низкой высоты и скоординировал все необходимые изменения со штабным офицером, дежурившим на командном пункте эскадрильи. Давая инструкции касательно новой тактики, я кружил между Кирьят-Шмоной и Кунейтрой. Покончив с этим, я излил свой гнев, отбомбившись, на этот раз с небольшой высоты, по батарее в Хан-Арнабе, на которую в прошлый раз мне не дали сбросить ни одной бомбы.

Сейчас я находился на большой высоте в полном одиночестве — без Мики, без «Персика-2», возвращавшегося домой, в расположение эскадрильи. Офер по кличке Бемби и Мики Шнейдер оказались соответственно шестым и седьмым номером в списке потерь, понесенных эскадрильей за эти шесть дней.

Возвращение в Тель-Ноф оказалось достаточно долгим, и у меня было время подумать о себе. Мои прежние боевые вылеты этой войны не были прогулками по парку. Однако зрелище трех сирийских ракет, несущихся прямо на меня и моего напарника, камнем летящего к земле, заставило меня задуматься, не играю ли я в какую-то сумасшедшую игру, лишенную всякого смысла. Учиться управлять совершенно новым самолетом в разгар ожесточенных боевых действий, командовать малознакомой мне эскадрильей, постоянно справляться с последствиями пребывания в плену и неуверенностью, выдержат ли правая нога и левая рука еще одно катапультирование — неужели все это считается нормальным?

Я подумал о своих командирах, высокопоставленных офицерах и генералах ВВС. Бени Пелед согласился бы летать в моих обстоятельствах? Смогли бы летать Рафи и Иври, окажись они в моем положении? А Форман? А Амос? А Яало?[89] Ближе к концу Войны на истощение Рон мог приобрести опыт, немного напоминающий мой, однако в гораздо более мягкой форме — настолько более мягкой, что тут и сравнивать нечего. Агасси считался невероятно храбрым летчиком. Смог бы он летать, окажись он на моем месте, да еще и после всего, что мне довелось пережить за последние четыре года?

Подо мной простиралась Герцлия, я начал снижаться, готовясь к посадке. По красному радио я услышал, как первый номер пары, вылетевшей следом за мной, доложил об успешной атаке. Судя по всему, полеты на низких высотах являются правильным решением, позволяющим не бояться ракет и помочь Рафулю и Ори Ору[90], старшим командирам танковых подразделений, в их наступлении на восток. Мои мысли снова обратились к войне. Мне нужно попасть на командный пункт эскадрильи, чтобы попытаться улучшить нашу боевую работу, и добиться, чтобы порученная нам задача была выполнена наилучшим образом.

После приземления, по дороге к зданию эскадрильи, я подумал о Шнейдере. Погиб он или жив? Если жив, удалось ли ему остаться по возможности целым и невредимым? Как он покидал пылающий факел, еще секунду назад бывший боевым самолетом? Я знал его как молодого пилота и мягкого, доброго парня. Как он перенесет плен? Сможет ли он следовать формуле «Я летчик, я лейтенант, я офицер Армии обороны Израиля» и выжить? Или у гигантского суданца, две ночи кряду избивавшего меня в каирской тюрьме «Абассия», есть клон в Дамаске, и тогда Шнейдера ждут более суровые испытания? А как насчет остальных ребят нашей эскадрильи? Неделю назад я не знал не только этих летчиков, но и их имен, а теперь я отвечаю за них за всех. Как я смогу нормально командовать Эльдаром и Рейсманом, Гуром и Авнером Раананом, всеми ребятами, ставшими мне плотью от плоти и кровью от крови?

Я стал размышлять, кто из моих командиров и старших офицеров ВВС согласился бы делать то, что делаю я. Я полагал, что скорее никто. Но так как они никогда не стояли перед таким выбором, рассуждать об этом было несправедливо. Как сказано в погребальной еврейской молитве, каждому из нас предстоит дать отчет за свою прожитую жизнь. Это касается и меня. И когда придет время предстать пред Высшим судом, меня будут судить в том числе и за то, как во время этой тяжелейшей, жестокой войны я командовал эскадрильей. И хотя я знал, что это будет трудным испытанием, я не собирался опускать руки и сдаваться.

Из подземного укрытия автобус доставил меня к зданию эскадрильи. Я снял летное обмундирование и повесил на вешалку. С пакетом молока из холодильника направился на командный пункт. Помимо командования эскадрильей в воздухе, мне нужно было ежедневно вносить изменения в нашу тактику. Именно это позволяло нам воевать наилучшим образом, несмотря на постоянно меняющуюся боевую обстановку. Ключ к успеху на войне — умение замечать, приспосабливаться, действовать в ситуации, когда то, к чему вас готовили, отличается от происходящего на поле боя. Это тест на ум и интуицию для всех командиров любого ранга; именно от этого зависит, что тебя ждет, слава или позор. И я знал, что помимо боевых вылетов, в которых я участвую лично, это является важнейшей задачей, стоящей передо мной в качестве командующего эскадрильей.

Позже, вечером, когда я шел к начальнику базы на совещание командного состава, начальник разведки подозвал меня и сказал, что Мики Шнейдер только что дал интервью дамасскому радио. «О тебе помнят. Тебя вернут домой. Все будет хорошо», — мысленно сказал я.