Глава 32 1971–1972 годы

Родители военнопленного — отдельный мир. Все те годы, что я был в армии, у моих родителей, иммигрировавших в подмандатную Палестину еще в двадцатые годы, будучи юными сионистами, жизнь тоже была нелегкой. Тем не менее они никогда не пытались меня отговаривать и не показывали своей тревоги. Когда же они позволяли себе выказать беспокойство, речь неизменно шла о судьбе страны или еврейского народа.

Все время, пока я находился в Египте, мои родители твердо отказывались что-либо предпринимать в обход или через голову ВВС, избегали любых контактов со средствами массовой информации, которые непрерывно осаждали и их, и Мирьям. Они выбрали жить обычной повседневной жизнью, чтобы ни у кого не создалось впечатления, что они заслуживают какого-то особого отношения. Когда родственники во Франции предложили попробовать заручиться помощью бывшего премьер-министра Мишеля Дебре[68], на которого у них был выход, мои родители твердо отклонили это предложение.

«О Гиоре позаботится государство Израиль, и никто другой!» — повторяли они снова и снова. В конце концов, именно ради этого они уехали из Польши, отец в девятнадцать, мать в шестнадцать лет. Мы никогда об этом не говорили, но в душе я глубоко благодарен им за то, что они оказали мне честь столь благородным поведением.

Тем не менее я понятия не имел, не сделал ли их жизнь невыносимой, вернувшись в боевую авиацию. Мирьям, вынашивая нашего первенца, была на шестом месяце, когда я вернулся в строй и снова начал летать. Она никогда не пыталась меня отговаривать. Для нее я был неуязвимым. Ей казалась, что я наделен какой-то сверхчеловеческой живучестью. Кроме того, она, как и я, верила, что полеты являются важнейшей и неотъемлемой частью «лечения», которое сделает меня таким же Гиорой, каким я был до 11 сентября 1969 года.

Однако мои родители до последнего ничего не знали. И мне было важно, что они скажут, когда я поставлю их в известность. С моим возвращением в боевую авиацию по умолчанию было связано несколько проблем. Я понимал, что возлагаю на них тяжкую ношу. Однако я знал, что, в соответствии с семейной традицией не выказывать никаких эмоций — фактически это послужило фундаментом их двойной жизни, когда они одновременно строили свою семью и свое государство, — свое внутреннее беспокойство они будут хранить в себе.

Вечером я позвонил им и попросил к телефону отца:

— Сегодня утром я летал на «Мираже», — сказал я.

Ответ не заставил себя ждать:

— Поздравляю. — И дальше — молчание.

Зная, какой эмоциональный человек скрывается за этим внешне невозмутимым фасадом, я продолжил разговор. Я немного рассказал ему о полете и сказал, что вечером в пятницу, во время субботней трапезы, мы сможем обо всем поговорить, и я расскажу ему о своих планах.

— Поздравляю, — снова сказал отец. И я точно знал, что сейчас он сидит дома, в своем любимом кресле, и на глаза у него наворачиваются слезы.

Невозможно пасть ниже, чем оказаться лежащим на жестком холодном полу одиночной камеры. На всей земле не найти места дальше, чем вражеская тюрьма во время войны. В Египте я не до конца понимал, насколько жизненно важным будет для меня летать — причем не просто летать, а служить в боевой авиации и летать на истребителе. Для меня это был единственный способ вернуться к старым добрым временам, к своей прежней жизни.

В Египте, в одиночном заключении, я твердо решил, что снова буду летать — может быть, только потому, что заявил об этом Саиду в тот судьбоносный момент, когда боролся за сохранение своего человеческого достоинства и независимости, за сохранность своей маскулинности. Прямо скажем, совершенно ребяческая причина для того, чтобы вновь оказаться в самолете, летающем с двойной звуковой скоростью на высоте, когда небо из голубого становится насыщенно-синим[69]. Однако здесь, в Израиле, после того как с техническими моментами было покончено — да, я могу пилотировать «Мираж», — мне необходимо было приступить к выполнению куда более трудного задания, которое будет труднее самого пребывания в плену — стереть все следы внутреннего плена.

Сольный полет, который я совершил через тринадцать месяцев после возвращения из Египта, показал, что у меня наконец есть «технические средства», необходимые для возвращения прежней жизни. Я вновь стал одним из ста израильтян, которые могут залезть в кабину «Миража» и поднять его в воздух. Теперь мне нужно было решить, готов ли я предпринять нелегкое путешествие (гораздо более суровое, чем я тогда предполагал), чтобы изгнать плен из своей души.

Летом 1971 года я сообщил Ифтаху Спектору[70], командиру эскадрильи «Миражей», где я числился последние шесть месяцев, что из пилота, ограничивающегося тренировочными полетами, я могу снова стать летчиком, участвующим в решении боевых задач эскадрильи. Это было решение, достигнутое после долгих разговоров с самим собой.

С тех пор как я вернулся на «Мираж», я принципиально ни с кем не обсуждал этот шаг. Я не думал, что могу рассчитывать, что кто-то в ВВС будет готов объективно обсуждать со мной неудобные вопросы пилота-инвалида, вернувшегося из плена и желавшего снова летать, и более того, участвовать в боевых вылетах. Удивительнее всего было то, что ни один командир любого ранга даже не попытался погрузиться в эту тьму.

Гиора летает? Не делает никаких проблем? Не просит никакой помощи? Ну и прекрасно! Пошли в офицерскую столовую, пора обедать.

То, что мои командиры тщательно избегали говорить со мной на эту тему, было, несомненно, связано со слабыми психологическими способностями тогдашних офицеров. Впрочем, не исключено, что неразвитость и даже отсутствие подобных навыков является неотъемлемой частью характера армейского командира. Именно это позволяет ему выдержать напряжение, неизбежное в армейской жизни и особенно на войне. Возможно, это было связано со спартанским воспитанием, полученным большинством из нас в сороковые-пятидесятые годы, или с идеологией, считавшей коллектив намного важнее индивидуума. Может, просто всем нам свойственно проявлять осторожность, когда нужно лезть в темную пещеру, полную скорпионов; в черную дыру, которая в один прекрасный день может поглотить и нас. А кроме того, многим хотелось думать, что, если с ним случится нечто подобное, он без труда выпутается из этой передряги целым и невредимым — вот взгляните хотя бы на Гиору!

Не думаю, что много лет спустя, когда я и мои ровесники достигли высоких чинов, мы вели себя как-то иначе. Однако об этом лучше спросить наших подчиненных. Как бы то ни было, во всей израильской авиации не нашлось никого, кто попытался бы поговорить со мной на эту тему — не было никого, с кем я мог бы начать этот разговор по собственной инициативе. Мне было решительно не с кем посоветоваться, не говоря уже о том, чтобы просить о помощи.

Впрочем, я этого и не хотел. Все решения, связанные с возвращением на действительную службу в израильских ВВС, должен был принимать я и только я. Я закончил шесть месяцев тренировочных полетов и чувствовал себя за штурвалом очень уверенно.

— Вперед, — говорил я себе, — попробуем сделать еще один шаг вверх по лестнице, ведущей туда, где находится самое лучшее и желанное.

Спектор не высказал никаких возражений и предложил мне быть его вторым номером (ведомым) в эти выходные, когда мы заступим на боевое дежурство в качестве группы быстрого реагирования на базе Рефидим в Синайской пустыне. Я согласился и в пятницу сел в самолет и полетел в Рефидим, чтобы подменить постоянного напарника Спектора и провести там ближайшие выходные.

Прошло почти два года с тех пор, когда я последний раз приземлился на этой базе. Я получил предметы личной экипировки, числившиеся за моим истребителем-перехватчиком, и тщательно их проверил. Я подогнал длину ремней катапультируемого кресла, подключил шлем к радио и положил его куда положено, около катапультируемого кресла, чтобы аэродромная команда могла вручить его пилоту, когда его пристегивают перед взлетом на перехват.

Перехват — это вылет на защиту воздушного пространства страны от вторжения нежданных воздушных судов. Во многих странах это рутинная служба, которая сводится к разбирательству с гражданскими самолетами, случайно отклонившимися от своего маршрута. Однако в странах в состоянии войны или хотя бы военного напряжения эта работа включает перехват самолетов, вторгающихся в ваше воздушное пространство с враждебными намерениями — для разведки или нападения с воздуха. Для военных летчиков это самые важные вылеты.

Впервые после возвращения в строй я оказался так близко от Египта. Я сидел в комнате для дежурных летчиков-перехватчиков, стал просматривать лежащие там газеты — и понял, что не могу читать. Я беспокойно мерил шагами комнату не в силах примириться с мыслью, что если сейчас зазвонит колокол, то всего через семь минут я окажусь по ту сторону Суэцкого канала.

Я нервничал все сильнее. Я считал минуты, оставшиеся до того, как день окончательно сменится ночью и мы сможем снять летные комбинезоны и сможем отдыхать всю ночь… до рассвета. Атмосфера на «вилле», как у нас называли здание, где дежурили летчики-перехватчики, была точно такой же, как я ее помнил. Подготовка к ужину, ожидаемая неожиданность — шестнадцатимиллиметровый проектор, означающий, что мы сможем в сотый раз посмотреть «Учителю, с любовью» с Сидни Пуатье[71], местные сплетни о ВВС и о том, что у кого происходит, несколько партий в домино, и, наконец, попытки уснуть.

Вскоре я обнаружил, что лежу в постели, укрытый противным армейским шерстяным одеялом, и совершенно не в силах уснуть. Я ворочался с боку на бок, менял позу, включал и выключал свет — ничего не помогало. Или же я засыпал, но чувствовал, как будто бодрствую. Наконец, мне на помощь пришел рассвет, и я смог с чистой совестью встать, выйти наружу к своему самолету, проверить связь с диспетчерской вышкой и вернуться обратно. Правда, я не лег снова спать, как все мы обычно поступали. Вместо этого я сидел на диване, решал кроссворды, читал и пытался взять себя в руки. Суббота прошла так же, как пятница, ночь с субботы на воскресенье — как предыдущая ночь. Легкое напряжение, словно муравьи, заползло под кожу; мне никак не удавалось чем-нибудь заняться, во рту было необычно сухо, и все время хотелось пить.

Когда в воскресенье вечером я сел в самолет, чтобы вернуться обратно в Хацор, к этому времени я провел без сна тридцать шесть часов; я не сомкнул глаз ни в ночь с пятницы на субботу, ни в ночь с субботы на воскресенье. По мере того как мы удалялись от границы с Египтом, я чувствовал все большее облегчение. Я понял, что плен все еще преследует меня и что со страхами, которыми он наградил меня, справиться будет куда труднее, чем я думал.

Я поехал в Яффо, чтобы встретиться с юристом военно-воздушных сил. Мне хотелось выяснить, что будет, если я снова попаду в плен. Адвокаты — хорошие люди, однако, выходя со встречи с ними, ты понимаешь, что у тебя проблема. По словам адвоката, эта ситуация не обсуждается непосредственно в Женевской конвенции[72], однако поскольку я вернулся домой в рамках обмена пленными — то есть по доброй воле государства, включившего меня в эту сделку, — это государство имеет основания ожидать, что я не буду принимать участие в боевых действиях против него. Он также сказал, что, если я снова попаду в плен, они могут заявить, что защита Женевской конвенции на меня не распространяется. Однако он не мог с уверенностью сказать, является ли это общепринятой интерпретацией в других странах.

Когда я покинул красивый яффский дом в арабском стиле, в котором находится юридическая служба израильских ВВС, я был уверен, что, если мне доведется еще раз увидеться с Саидом или Азизом, не говоря уже о суданском гиганте, им не потребуется консультироваться с юристами, чтобы точно знать, как со мной поступить.

Однако еще до того, как я это узнал, я вновь стал летчиком 101-й эскадрильи. В течение недели я был студентом Бар-Иланского университета. По пятницам совершал тренировочные полеты. И время от времени оказывался одним из двух пилотов-перехватчиков команды быстрого реагирования, дежурившей в здании эскадрильи в ожидании звона колокола или рева сирены, о которых в свое время так хотел узнать Анвар.

Кошмары мучили меня гораздо реже, в худшем случае раз в неделю, и я предполагал, что в дальнейшем их частота будет уменьшаться. Я научился просыпаться, лежать абсолютно неподвижно, успокаиваться и снова засыпать. Я также научился жить со своими физическими ограничениями — укороченной правой ногой, сгибавшейся в колене максимум на восемьдесят градусов, и так и не распрямившейся левой рукой. Я также привык к тому, что время от времени летаю в Рефидим и заступаю там на боевое дежурство, хотя никогда не забывал, что я не похож на трех других пилотов, сидящих в той же комнате. Бригадный генерал Иехезкиель Сомех[73], заместитель командующего ВВС, пригласил меня на интервью и предложил прекратить учебу в университете, чтобы как прежде активно участвовать в жизни и работе эскадрильи. Однако я твердо придерживался изначального плана: получить академическую степень, регулярно совершать небольшое количество полетов и продолжать заниматься лечением.

Во время очередных каникул между триместрами я снова оказался на операционном столе у докторов Генри Хорошовского и Йоэля Энгеля. Это была шестая операция с момента моего возвращения. Поэтому жизнь, состоящая из лекций, экзаменов, операций в «Тель га-Шомере» во время каникул, а затем снова лекций и т. д., казалась мне совершенно нормальной, как будто это обычный график, которому следует большинство. Пробуждение от наркоза в послеоперационной палате, с его жаждой и помутненным сознанием, болью в первые дни после того, как твое тело было снова разрезано и зашито; осложнения; периодические воспаления из-за занесенной инфекции; очередное пребывание в больнице — для меня это было ценой, которую нужно было заплатить, чтобы максимально избавиться от шрамов, оставленных пребыванием в плену.

На этот раз доктор Энгель вынул из моей ноги семнадцатидюймовый стержень из нержавеющей стали, вокруг которого наросла новая кость. Пока я лежал в послеоперационной палате, он вышел и вручил его Мирьям, сидевшей в комнате ожидания.

Мирьям относится к тем женщинам, которые никогда ничего не выбрасывают. В буквальном смысле ничего. Она подарила этот стержень скульптору Игалю Тумаркину[74] — вместе с шурупом, вставленным египтянами в мой локоть, который она также хранила с того дня, как его извлекли, с несколькими другими вещами, связанными с моим прошлым. Поэтому, когда неделю спустя я вернулся домой, меня ждал коллаж Тумаркина — очень красивая работа.

Летом 1972 года я получил академическую степень и звание майора и был назначен заместителем командира 113-й эскадрильи, летавшей на «Ураганах», чья основная работа заключалась в тренировке выпускников летных курсов. Все мои однокурсники по летному курсу-43 получили майора четырьмя месяцами ранее. К моему удивлению, мне было сказано, что это повышение коснулось всех, кроме меня. Основание: все остальные к тому времени уже занимали майорские должности, тогда как я «прохлаждался» в университете. Я пошел к Рафи Харлеву[75], командовавшему в то время авиабазой Хацор.

— Рафи, — сказал я ему, — 12 марта Гиора Кенин, Бенром, Элиша и другие мои товарищи получили майора. Почему я не получил? Тем более что я получил капитана за год до них, когда стал асом во время Шестидневной войны.

— Потому, что ты студент, — ответил Рафи. — А студенты не получают повышения во время учебы.

— Но ведь ты знаешь, почему я стал студентом, что это произошло в тот момент, когда моя жизнь пошла несколько необычно. Ты также знаешь лучше других, что я отдал бы все, чтобы моя жизненная траектория сложилась иначе, чтобы сейчас я был пилотом эскадрильи «Фантомов», а не студентом университета.

Однако все мои попытки объяснить свое положение оказались тщетными. Поскольку мои командиры жили и действовали согласно принципу тогдашних ВВС «ваши личные обстоятельства никого не интересуют», их отказ был окончательным и не подлежащим обжалованию. Я остался в звании капитана, лишний раз усвоив, что, с точки зрения наших военно-воздушных сил, ничего экстраординарного в моем случае не было. Впрочем, когда через несколько месяцев я рассказал об этом главкому ВВС Моти Ходу, он выслушал меня очень внимательно. И поскольку к тому времени я сдал почти все университетские экзамены, он решил подсластить пилюлю и настоял на том, чтобы лично вручить мне майорские погоны — точно так же, как он лично вручил мне капитанские знаки различия во время праздника в честь победы в Шестидневной войне. Я поехал на встречу с ним на аэродром Сде-Дов, где он проводил какое-то совещание, и был произведен в майоры — через пять с лишним лет после того, как стал капитаном.

Возвращение к нормальной службе на командной должности придало мне силы и сделало мою жизнь гораздо насыщенней и интересней. Помимо напряженной работы в качестве замкома эскадрильи, тренировавшей недавних выпускников летных курсов, я был назначен ответственным за подготовку эскадрильи к перевооружению новыми самолетами «Нешер»[76]. Это были французские «Миражи», произведенные и собранные в Израиле, призванные заменить «Ураганы», когда последние будут сняты с вооружения. Это было чудесное время. Я летал нон-стоп, работал с молодыми пилотами, недавно окончившими летный курс (каждые четыре месяца новая группа) — впечатляющими парнями, которые, несомненно, далеко пойдут. Я летал на обоих самолетах, «Урагане» и «Нешере», и был занят написанием необходимых инструкций, которыми дежурная эскадрилья перехватчиков будет руководствоваться, когда «Нешеры» заменят «Ураганы». Я снова стал частью ордена старших и опытных пилотов, сложившегося на базе Хацор.

Моя дочь Нета, которой исполнилось полтора года, служила надежным якорем в моей повседневной жизни, и я с нетерпением ждал того дня, когда смогу читать ей перед сном «Винни-Пуха», книгу, бывшую со мной в плену и служившую островком оптимизма в море страданий и безнадежности. Словом, жизнь била ключом, а недавнее прошлое казалось окончательно забытым.

Однако глубоко в душе я знал, что это не так. Время от времени я осуществлял патрулирование на севере, где наши ВВС проводили операции в Сирии и Ливане. Ничего особенного в этих патрульных полетах не было. Маршрут пролегал между северным берегом озера Кинерет и городом Кирьят-Шмоне на границе с Ливаном и представлял собой элегантную вытянутую восьмерку. Левый поворот неизменно происходил в самой северной точке маршрута — самолеты делали круг над Кирьят-Шмоне, ненадолго вторгаясь в воздушное пространство Ливана. Это было мимолетное пересечение границы, максимум на несколько миль. Я знал, что для остальных пилотов нашей четверки ливанский отрезок ничего не значит. Как и множество раз до этого, они сидели в кабинах своих самолетов, наклоненных на сорок пять градусов, чтобы совершить левый поворот, глядя налево вниз и с некоторой скукой рассматривая холмистую местность, испещренную деревнями, исчезавшую под крылом самолета. Все это время они с нетерпением ждали окончания операции, когда наконец по радио прозвучит: «Все в порядке, летим домой» — или же когда их отряд будет наконец отправлен на действительно важное задание.

Я же тем временем напрягался и нервничал всякий раз, когда нам предстояло пересечь границу. Полет над вражеской территорией, даже если речь шла о Ливане, с которым в то время никто не считался, причинял мне сильное беспокойство. Неважно, сколько раз я убеждал себя, что это смешно, что это глупо, что даже если мне придется выпрыгнуть из самолета с парашютом, западный ветер неизбежно понесет меня в Израиль. Всякий раз логика капитулировала перед физическими ощущениями, сопровождавшимися мыслью «когда-черт-возьми-это-наконец-закончится?» Когда же мы вторично пересечем границу и снова окажемся в Израиле?

Мне хотелось думать, что это такая тренировка и что чем больше раз я выполню «упражнение», тем легче будет в следующий раз, и со временем это станет обычной рутиной, и я опять ничем не буду отличаться от других летчиков. Этого, однако, не происходило. Сокровенное внутреннее знание, что плен оставил след не только на моем теле, но и в моем сознании, то и дело навещало меня, когда я оставался один. И тогда я начинал представлять, что может случиться, если это будет не минутное нарушение границы с Ливаном, а гораздо более глубокое вторжение на вражескую территорию.