Глава 11 4 октября 1969 года

В полночь дверь камеры распахнулась, и я отправился к следующей станции своей одиссеи. Сняв с глаз повязку, я обнаружил, что нахожусь в большой комнате. Не просто больше, чем камера, где я провел восемь последних дней, но действительно очень большой, около двадцати футов в длину и пятнадцати футов в ширину. Кровать в центре комнаты была очень высокой и широкой. На полу около кровати стоял большой письменный стол, а рядом с ним — широкий стул. Справа от кровати находился маленький столик. Кроме этого комната была совершенно пустой. Было зябко: кондиционер, прикрепленный к стене, работал на полную мощность, превращая комнату в холодильник.

В комнате меня ждал Сами. Приветливо улыбнувшись мне, он застелил мою постель, чтобы я мог лежать с комфортом и укрываться простыней. Я попросил его выключить кондиционер. Он ответил, что так он настроен и изменить это никак нельзя. Поскольку я видел, что это самый обычный кондиционер, я попытался объяснить Сами, что у него есть два регулятора, один для температуры, другой для скорости вращения вентилятора. После нескольких попыток объяснений на ограниченном арабском о работе кондиционера Сами рассердился и сказал: «Здесь кондиционеры не такие, как в твоей стране. Возможно, его отрегулируют завтра».

Чтобы я согрелся, он принес еще одно одеяло и укрыл меня им. Я указал на грязь, покрывавшую мое тело. На потемневшей коже кое-где проступали более светлые полосы. Дело в том, что, находясь в одиночке, я пробовал очиститься, отскребая грязь ногтями на правой руке. Это превратило меня в человека-зебру, так как мне удавалось очистить отдельные участки. Сами вышел через дверь, находящуюся за моей спиной и ведущую в соседнюю комнату, служившую, судя по всему, караулкой. Оттуда он вернулся с полотенцем, смоченным теплой водой, и начал меня обтирать: сначала лицо, затем правую руку, единственную открытую часть моего тела. На этом ему пришлось остановиться, поскольку полотенце стало совершенно черным и бесполезным.

Все это позволило мне почувствовать, что я возвращаюсь к цивилизации. Однако я знал, что у этого есть цена, которую мне придется заплатить, хотя не догадывался, в какой форме это произойдет.

Я наслаждался комфортной кроватью. После восьми дней на жестком ложе мои волосы стали как проволока, тело воняло, у меня отросла длинная неряшливая борода. Однако сейчас я снова лежал в нормальной постели. Сами сообщил мне, что с этого дня у меня будет только два надзирателя: он будет дежурить по ночам, а Осман — днем. Я сказал, что хотел бы увидеть свое лицо, и из соседней комнаты мне принесли осколок зеркала. Я попросил побрить меня, как меня брили в больнице. Сами сказал, что мне стоит подумать о том, чтобы оставить усы, поскольку мужчина должен быть с усами. «Ты же летчик, тебе положены усы!» — настаивал он.

У меня состоялся долгий разговор с самим собой, как следует понимать, что я сам, добровольно согласился на продолжение допроса. В результате я не мог заснуть почти до рассвета. Когда я проснулся, в комнате находился Осман. Завтрак оказался несколько более изысканным, чем обычно. На подносе стояла пластиковая тарелка, на которой, помимо питы и белого сыра, лежали маленький помидор и немного джема. Рядом с тарелкой стояла кружка с чаем — первый горячий (ОК, чуть теплый) напиток, который я не видел с того дня, как покинул госпиталь. Я ожидал, что допрос возобновится вечером, и нервничал в ожидании.

Какой капитан Гиора Ромм будет участвовать в этом допросе? Тот, которого я создал, попав в плен, или настоящий?

Впервые у меня появилась возможность пообщаться с Османом. Он казался менее интеллигентным, чем Сами, и, вне всяких сомнений, менее приятным. Его английский был самым минимальным. Однако понимая, что в его обществе мне предстоит провести много дней, пока я буду в этой комнате, мне нужно было понять его и обеспечить коммуникацию между нами. Он забрал поднос от завтрака и поинтересовался, все ли в порядке. Я сказал ему, что хотел бы продолжить мытье. Он спросил, как ко мне обращаться. Я ответил, что ему следует называть меня моим воинским званием капитан. «Naam уа kaptan!» ответил он по-арабски, — «Слушаюсь, капитан!»

В больнице ко мне тоже обращались «капитан», и я полагал, что из всех вариантов этот является наилучшим. Поэтому пока это было возможно, я настаивал на таком обращении. Вместе с Османом мы занимались моей гигиеной около двух часов, и я чувствовал, что готовлюсь к вечернему допросу, словно невеста к предстоящей свадьбе.

Осман открыл главную дверь комнаты (в левой стене) и ушел. Пока створки двери оставались открытыми, я смог бросить взгляд на широкий двор, куда она вела. Это был первый шанс восстановить связь с реальностью — двор, гравий, на небе светит солнце… Вид двора создал у меня ощущение, словно я вернулся в Египет из ссылки на далеком Чертовом острове[19]. Но тут дверь закрылась, и я остался один прокручивать в голове множество разных сценариев; продолжения допроса.

Что они делали все это время? Пытались ли они установить, кто я такой на самом деле? Удалось ли им это? Ведь между тем, кто я есть на самом деле, и тем персонажем, которого я для них придумал, дистанция огромного размера.

После Шестидневной войны я стал лицом израильских ВВС. Мое имя и фотографии появились на страницах всех израильских газет и многих международных военных изданий. Мой отец получал удовольствие, коллекционируя газетные статьи, которые различные еврейские общины присылали ему из самых разных стран на всех мыслимых и немыслимых языках. Ведь именно я сбил в одном воздушном бою пять вражеских самолетов, три МиГа-21 и два МиГа-17. На языке военных летчиков всего мира пилота, сбившего пять вражеских самолетов, называют асом.

Я стал первым израильским асом.

Помимо опасений, что египтяне увидят во мне летного гения и попытаются выжать из меня информацию, которой я не обладал, я боялся, что стану заложником пропагандистской войны между двумя странами: «посмотрите на героя Шестидневной войны, беспомощно валяющегося на земле, после того как его сбили наши египетские ВВС».

Когда 4 июня 1967 года началась война, практически вся израильская авиация была брошена в атаку на египетские аэродромы. Для охраны нашей территории на земле было оставлено всего двенадцать перехватчиков, по две пары из каждой из трех эскадрилий «Миражей». Было неизбежно, что египетские самолеты попытаются нас остановить.

Я был в первой паре.

Когда где-то за час до первых боевых вылетов я залез в кабину, сел в пилотское кресло и откинулся назад, чтобы наземная команда помогла мне подогнать лямки, мне казалось, что мне на плечи навалились все жители Тель-Авива. Еще через два часа, когда я уже начал опасаться, что не приму участия в самой важной операции в истории израильских ВВС, мы с Эйтаном (в нашей паре он был ведущим, а я ведомым) получили приказ: взять курс на Суэцкий канал.

В двух отдельных воздушных боях над авиабазой Абу Суэйр близ города Исмаилии, что недалеко от Суэцкого канала, я сбил два МиГа-21. В течение десяти минут я, Гиора Ромм, который всего пять лет назад учился в школе, сумел сделать то, что прежде ассоциировалось у меня исключительно с приключенческими романами и сценами из кинофильмов. В тот же день я совершил вылет на север, чтобы принять участие в атаке на сирийский аэродром Т-4 недалеко от древнего города Тадмора[20]. Тогда я сбил свой третий МиГ-21. К вечеру, когда дневные бои закончились и я оказался один, я в своих глазах стал совершенно другим человеком. Однако именно тогда я понял, что такое война. Дани Ангел, тоже боевой летчик и мой лучший друг в старших классах, погиб в день моего триумфа. И я понял, что зверь по имени Война обитает в пространстве между двумя точками — блестящим исполнением поставленной задачи и героической гибелью на поле боя.

Двумя днями позже я сбил над Синайским полуостровом два египетских МиГа-17. Так на третий день Шестидневной войны я стал первым асом в истории израильских ВВС.

Статей было много, и все на одно лицо. Меня называли воплощением израильского военного гения: молодой сабра, продукт израильской системы образования, активный член молодежного движения скаутов, сумел сделать то, о чем прежде мы читали в книгах о Второй мировой войне, вроде «Битва за Британию», «Спитфайр[21] над Мальтой» или «Повесть о настоящем человеке». Летчики-асы, их боевые вылеты — все это казалось историей, имевшей место в Европе в те времена, когда европейское еврейство едва не погибло в ходе величайшей бойни двадцатого века. И вот всего двадцать лет спустя молодой израильский летчик, пилотирующий один из лучших в мире боевых самолетов, французский «Мираж», сбивает в воздушных боях пять советских самолетов. Русских самолетов! Тех самых, которые накануне шестидневного блицкрига так пугали израильтян и их сторонников во всем мире, и в первую очередь евреев диаспоры.

Четыре сбитых мной самолета были египетскими. Что сделают со мной мои тюремщики, если узнают, кто я на самом деле? У них в плену оказался сбитый и обездвиженный символ израильского воздушного всемогущества, и это вызовет в Египте политическую бурю. Они станут демонстрировать меня на каждом углу, причиняя тем самым страдания моим близким.

Поэтому больше всего меня беспокоило, как долго я смогу хранить свою тайну. Когда меня допрашивали в больнице, я настаивал, что сделал самую скромную армейскую карьеру. Что же касается моего участия в «войне 67 года», я утверждал, что мой самолет был подбит во время первого же вылета и мне пришлось совершить аварийную посадку на авиабазе Рамат-Давид[22], откуда меня отвезли в больницу в Афуле, на севере Израиля, где я находился до конца войны.

В этой истории была доля истины, поскольку для хорошей лжи нужна твердая почва. Меня действительно подбили на второй день войны, я действительно совершил посадку в Рамат-Давид, получил травму и был доставлен в афульскую больницу. Однако на следующее утро я сбежал из больницы, вернулся в свою эскадрилью в Тель-Ноф[23] и в ходе единственного вылета, в котором принял участие, сбил над Суэцким каналом еще два египетских самолета.

Итак, между тем, кем я был на самом деле, и придуманным мной персонажем была дистанция огромного размера. Я ожидал, что рано или поздно дорого заплачу за это. Пока я пребывал в изоляции, в ходе бесконечных обсуждений с самим собой эта тревога многократно усилилась, и изначальное благодушие превратилось в состояние, близкое к панике.

Мне совершенно не хотелось обратно в одиночку! Ощущение удушья и пустоты, не покидавшее меня все время, когда я лежал в одиночной камере, все еще оставалось со мной. И я хорошо понимал, что эта камера находится на расстоянии двухминутной поездки с завязанными глазами на шаткой каталке.