Глава 6. ГУЛАГ

Целых три месяца Деменев не мог встать на ноги даже с помощью костылей и лежал, прикованный к постели. А когда встал, то еще в течение трех месяцев передвигался только на костылях. С трудом, но уже без костылей, а только с дубинкой, он смог ходить спустя шесть месяцев после ранения.

Все это время, пока раненые «власовцы» находились в госпитале, он усиленно охранялся, и никого из них за территорию госпиталя не выпускали.

31 декабря 1942 года Деменева выписали из госпиталя, но, вместо того, чтобы отпустить домой встречать Новый год и восстанавливать свое здоровье, его увезли в Лефортовскую тюрьму и посадили в одиночную камеру, где почти каждый день в течение месяца его допрашивали следователи. В первые дни допроса в тюрьме так же, как и на первом допросе в военном госпитале, следователи спрашивали Деменева в основном об общем моральном состоянии войск 2-й ударной армии, находящихся в условиях окружения. Немного позже круг вопросов стал сужаться и переходить на старший и высший командный состав этой армии. А затем и вовсе сузился до одной личности — командующего 2-й ударной армией генерал-лейтенанта А.А. Власова. Видимо, те офицеры и генералы, которых допрашивали до Деменева, рассказали следователям, что Власов с Деменевым находились в дружеских отношениях и неоднократно по вечерам вдвоем сидели в кабинете Власова, где распивали спиртные напитки и о чем-то говорили до поздней ночи, а иногда и до утра. Вот содержание этих разговоров больше всего и интересовало следователей. Интересовало их и то, как вел себя и что говорил Власов с тех пор, как Деменев стал служить под его командованием. Но особое внимание следователи уделяли последнему разговору Деменева с Власовым, перед тем как командарм самоустранился от командования армией и, бросив ее на произвол судьбы, ушел в неизвестном направлении. Очень подробно следователи расспрашивали Деменева и о том, почему он не уничтожил или не привел в расположение войск ВФ пленных казаков, а отпустил их на все четыре стороны. И последний вопрос, который интересовал следователей и очень удивил Деменева, касался периода Гражданской войны и особенно того момента, когда в январе 1918 года пути Деменева разошлись с генералом П.Н. Красновым. На все вопросы Деменев отвечал честно и правдиво, ничего не скрывая и ничего не преувеличивая. Не рассказал он только о том, как нелестно высказывался Власов в адрес Генерального штаба, Ставки Верховного Главного Командования и советского правительства.

Спустя неделю, после того как допросы Деменева закончились, следователь майор А.Н. Белый предъявил ему обвинительное заключение, в котором Деменеву вменялось в вину несколько преступлений. Обвинялся Деменев в том, что в Гражданскую войну не убедил генерала П.Н. Краснова не воевать против советской власти. В том, что за время учебы Власова в военной академии, а также за время службы под его командованием, не разглядел в нем врага народа. В том, что при выходе из окружения из Любаньского мешка отпустил целую сотню пленных казаков, в том числе и своего бывшего друга полковника царской армии В.П. Тарасова. Деменев не опровергал предъявленных ему обвинений, кроме одного, — того, где он обвинялся в том, что не разглядел в генерале Власове предателя. В отношении этого обвинения Деменев сказал следователю, что великий вождь и учитель И.В. Сталин тоже не разглядел во Власове предателя: постоянно продвигал его вверх по служебной лестнице, присваивал ему генеральские звания и награждал его высокими правительственными наградами, в том числе орденами Ленина и Красного Знамени, которые сам лично и вручал Власову. Но за эти слова Деменева обвинили еще в одном преступлении — в обвинении И.В. Сталина в политической близорукости.

Через неделю после предъявления Деменеву обвинительного заключения военный трибунал разжаловал полковника Деменева в рядовые, лишил его всех советских правительственных наград и приговорил к десяти годам лишения свободы без права переписки (в прямом смысле этого слова) и свиданий. После чего Деменева отправили по этапу в Казахстан в Карагандинский лагерь (КарЛаг), где он встретил нескольких старших офицеров и генералов 2-й ударной армии, побывавших в Любаньском мешке, которые прибыли в КарЛаг раньше Деменева. От них он узнал, что всех старших офицеров 2-й ударной армии, занимавших высшие командные должности, и генералов военный трибунал приговорил к различным срокам (от 10 до 25 лет) лишения свободы, и их отправили в разные лагеря Советского Союза, в том числе и в КарЛаг. А сроки наказания им определяли не по тяжести совершенных ими преступлений (которых они вовсе не совершали), а по принципу чем выше должность, тем больше срок. От них же Деменев узнал, что и семьи осужденных «власовцев» не оставили в покое, а заставили отказаться от своих мужей и отцов как от врагов народа. Всех совершеннолетних членов их семей, отказавшихся сделать это, на различные сроки, но не менее пяти лет, отправили в ссылки, а несовершеннолетних детей забрали в детские дома. О судьбе своей семьи Деменев ничего не знал. Но, судя по тому, как поступили с семьями его бывших сослуживцев, понял, что и его семью не оставили в покое, и ее постигла та же участь. Но как именно поступили с его семьей и куда всех отправили, ему, не имевшему права переписки, узнать об этом было не так-то просто. Однако Деменеву все-таки удалось окольными путями связаться с племянницей Лизой, которая жила в Москве и изредка общалась с женой и детьми Герасима Владимировича. От нее-то Деменев и узнал, что его жене Марине Николаевне тоже предложили написать отказ от своего мужа как от врага народа, но она это не сделала, и ее на пять лет отправили в Казахстан в ссылку и определили на постоянное место жительства в деревню Максимовку Акмолинского района Акмолинской области. Старший сын Вадим еще в июне 1942 года добровольно ушел на фронт, но где конкретно он находится, она не знает. А младших детей Деменевых Лену и Олега забрали в детский дом, но где они находятся, она тоже не знает. Связаться с женой Деменев, лишенный судом права переписки и свиданий, не мог. Не могла связаться с ним и его жена, которая хоть и знала от Лизы место нахождения своего мужа, но написать ему письмо она не имела возможности, потому что ссыльным переписка с заключенными, отбывающими наказание в лагерях и тюрьмах, была категорически запрещена. Тех, кто пытался нарушить этот запрет, наказывали карцером, а письма уничтожали. Не могла Марина Николаевна и на свидание приехать к мужу, потому что выезд ссыльным за пределы населенных пунктов, в которых они отбывали срок ссылки, тоже был категорически запрещен. А тем, кто нарушал этот порядок, срок ссылки заменяли на лишение свободы и отправляли в лагеря. Поэтому ни о какой переписке или свидании супругов Деменевых и речи быть не могло. И все-таки, несмотря на все запреты, через племянницу Лизу Деменеву удавалось, хоть и очень редко, но получать скудную и неутешительную информацию о своей жене. Так, в январе 1945 года Лиза сообщила ему, что Марина Николаевна сильно болеет. А в конце мая 1945 года Деменев узнал от Лизы, что сердце Марины Николаевны не выдержало свалившегося на нее морального и физического испытания, и она на третьем году ссылки, не дожив одного месяца до Победы, в начале апреля 1945 года умерла, и ее похоронили на кладбище у той деревни, в которой она отбывала ссылку.

В начале января 1945 года с очередной партией заключенных в КарЛаг прибыл бывший переводчик 2-й ударной армии К.Ф. Маргель, который рассказал Деменеву, что произошло после того, как в конце июня 1942 года Власов самоустранился от командования 2-й ударной армией, находящейся в окружении, и, оставив ее на произвол судьбы, вместе с ротой охраны, переводчиком и поваром ушел на запад. Две недели скитались они тогда по лесам и болотам в надежде выйти из окружения. Но ни разу за все это время Власов не принял никаких действий для прорыва через линию фронта. Наоборот, каждый раз, когда командир охранной роты капитан С.Н. Ермолин и он, переводчик майор Маргель, предлагали конкретный план прорыва вражеской обороны и пытались согласовать его с Власовым, он отклонял его. В результате намеченный план прорыва срывался и откладывался на неопределенное время. И так продолжалось до тех пор, пока 15 июля 1942 года они, совершенно обессиленные от голода, не набрели на большую деревню. Группа остановилась. Капитан Ермолин предложил Власову послать в деревню разведку для выяснения обстановки и, по возможности, раздобыть каких-нибудь продуктов. На что Власов ответил:

— Делайте, что считаете нужным.

Ермолин послал в деревню трех наиболее опытных и крепких солдат, которые через час вернулись обратно и доложили, что деревня называется Туховежи, немцев в ней нет, но там находится отряд местной самообороны численностью около ста человек, а вокруг деревни в радиусе десяти километров нет ни немецких частей, ни полиции. На основании полученных данных Ермолин предложил Власову два варианта действий. Первый из них заключался в том, чтобы напасть на деревню, уничтожить самооборону, запастись продуктами и идти в этом направлении дальше на прорыв вражеского кольца. Второй вариант предусматривал скрытно, не обнаруживая себя, обойти деревню и дальше действовать по первому варианту. Но этот вариант уступал первому: чтобы незамеченными обойти деревню, пришлось бы сделать очень большой крюк, потому что в радиусе 10–15 километров вокруг деревни была открытая местность. Чтобы обойти ее лесом, нужно было потратить много времени и сил, которые и так уже были на исходе. К тому же, не зайдя в деревню, группе и дальше пришлось бы идти голодными. Но Власов не поддержал ни тот, ни другой вариант и опять сказал:

— Поступайте, как хотите.

Тогда Ермолин обратился к личному составу роты, чтобы узнать его мнение по данному вопросу. Большинство людей поддержали первый вариант, и Ермолин повел свою роту на штурм деревни. Когда до ее окраины оставалось пройти метров пятьдесят, из крайних домов прозвучали первые одиночные винтовочные выстрелы, которые, по мере приближения роты к деревне, стали раздаваться все чаще и чаще. А когда рота вошла в деревню и стала продвигаться к ее центру, стрелять стали уже не только из винтовок, но и из автоматов, а затем и из пулеметов. Но пулеметный огонь с вражеской стороны длился недолго. Бойцы охранной роты в считанные минуты гранатами подавили пулеметные точки, и они замолчали. Однако автоматные и винтовочные выстрелы с чердаков и окон домов продолжали раздаваться. Чем бы закончился этот бой, неизвестно. Скорее всего, наша охранная рота уничтожила бы отряд немецкой самообороны и заняла деревню. Но в то время, когда наши бойцы уже достигли центра деревни, раздался истошный крик Власова:

— Прекратить огонь! Я приказываю немедленно прекратить огонь!

Такая команда Власова для всего личного состава роты оказалась настолько неожиданной, что они растерялись и перестали стрелять. А Власов продолжал кричать:

— Не стреляйте! Доставайте белые платки или снимайте нательные рубашки и поднимайте их вверх. Мы вступим с бойцами самообороны в переговоры. Это ведь наши люди, и я надеюсь, что мы с ними сможем договориться.

После этих слов Власов достал из кармана два белых носовых платка, взял их по одному в каждую руку и обе руки поднял вверх. Вслед за ним подняла над головой белый платок Мария Воронова, которая постоянно находилась рядом с Власовым, а также еще несколько солдат. Первым пришел в себя капитан Ермолин и, увидев в руках Власова и некоторых солдат белые платки и нательные рубашки, поднятые вверх, закричал:

— Прекратить поднимать вверх белые вещи! Продолжать вести огонь по противнику!

После чего подошел к Власову и сказал:

— Что Вы делаете, товарищ генерал? Это же измена. За это Вас на основании 270-го приказа Ставки Верховного Главного Командования, как нарушившего присягу и предавшего свою Родину, расстреляют. И правильно сделают, потому что своим поступком Вы это заслуживаете. Но почему из-за Вас должна страдать Ваша семья, которую на основании того же приказа арестуют и отправят в лагерь? Если Вам наплевать на себя, то подумайте хотя бы о своих родных. Они-то в чем виноваты?

Но Власов никак не отреагировал на слова Ермолина и по-прежнему стоял с поднятыми руками. Тогда Ермолин попытался вырвать платки из рук генерала. Но Власов оттолкнул капитана и, не опуская рук, обращаясь ко всему личному составу роты, сказал:

— Не стреляйте! Потому что, только вступив в переговоры с немецкой самообороной, мы сможем спастись.

Не сумев убедить генерала не сдаваться в плен, Ермолин подбежал к солдатам, которые по команде Власова держали в поднятых вверх руках белые вещи, и стал вырывать их из рук солдат, а также кричать на них благим матом, чтобы они продолжали вести огонь по противнику и шли вперед. Неуставное обращение Ермолина к солдатам привело их в чувство, и они положили свои носовые платки в карманы, а те, кто держал в руках белье, одели его на себя, взяли в руки оружие и попытались возобновить огонь по противнику. Но в это время Власов снова истошно закричал:

— Не стреляйте, идиоты! Иначе вы сами себя погубите.

Тогда Ермолин снова подбежал к Власову и, направив на него свой автомат, закричал:

— Если Вы, товарищ генерал, будете мешать роте вести бой с противником, то я вынужден буду застрелить Вас как дезертира, сдающегося в плен врагу.

Неизвестно, хватило бы у капитана Ермолина мужества застрелить своего командарма, или он решил просто попугать его и напомнить ему требование 270-го приказа Ставки, но Власов опустил руки и стал класть носовые платки в карман. Ермолин решил, что генерал послушал его, поэтому повернулся к Власову спиной и хотел идти продолжать руководить боем, который по команде Власова прекратился. Солдаты, хоть и держали в руках оружие, направленное в сторону противника, но, не зная, чью команду — генерала или капитана — выполнять, огонь не вели. Не стреляли и бойцы немецкой самообороны, которые тоже держали в руках оружие, направленное на наших солдат. Но не успел Ермолин сделать и двух шагов, как Власов выхватил свой пистолет и несколько раз выстрелил ему в спину. Ермолин упал и не шевелился. Пули, видимо, попали в сердце, потому что он умер мгновенно. А Власов, держа в одной руке пистолет, а в другой носовой платок, снова стал кричать солдатам, чтобы они не стреляли, а бросали оружие и сдавались в плен. Воспользовавшись замешательством и неразберихой в нашей группе, противник, вооруженный автоматами и пулеметами, окружил нашу роту со всех сторон и предложил сдаться в плен. Оказавшись во вражеском кольце, солдаты поняли бессмысленность дальнейшего сопротивления и, выполняя приказ командарма Власова, побросали оружие и без боя сдались в плен отряду немецкой самообороны. После чего всех солдат и офицеров охранной роты, в том числе и переводчика майора Маргеля, отвели в сельский клуб, который окружили плотным кольцом вооруженной охраны. А Власова и Воронову отвели в участок самообороны, расположенный в этой же деревне в здании бывшего сельского совета, где посадили их вместе в отдельную комнату и тоже поставили охрану.

Наши пленные попросили у командира отряда самообороны дать им что-нибудь покушать, потому что они не ели уже несколько дней. Но тот ответил, что у них нет продуктов для пленных. Но пообещал обратиться к жителям деревни, и если они пожелают принести им продукты, то охрана препятствовать не будет. Слово свое командир отряда сдержал. И уже через два часа у деревенского клуба собралась толпа женщин с корзинами в руках, в которых они принесли пленным продукты — в основном вареную картошку, хлеб домашней выпечки и молоко. И после тщательной проверки охрана передала принесенные продукты пленным, которые с жадностью набросились на них и за считанные минуты полностью опустошили корзинки. Картошку и молочные продукты съели полностью, а хлеб рассовали по карманам про запас. Чем в этот день кормили Власова и Воронову, майору Маргелю неизвестно.

О взятии в плен советских солдат, офицеров и генерала командир отряда самообороны в тот же день по телефону сообщил в штаб немецкой 18-й армии. И на второй день утром в деревню Туховежи пришли три грузовые машины, две из которых были пустые, а одна с целым взводом вооруженных солдат. Возглавляли эту колону три немецких офицера — капитан и два лейтенанта, которые приехали в легковой машине. Немецкие офицеры попытались допросить Власова, но никто из них не владел русским языком, а Власов плохо знал немецкий. Поэтому немцы хотели найти переводчика среди бойцов самообороны. Но Власов, узнав об этом, предложил немцам привлечь к переговорам своего переводчика майора Маргеля. Немецкие офицеры согласились с предложением Власова и привели майора Маргеля в штаб отряда самообороны. Начался допрос, в ходе которого Власов охотно и правдиво отвечал на все вопросы, которые задавали ему немецкие офицеры. А также сказал, что он давно хотел сдаться в плен немцам, но до этого времени у него не было подходящего момента. А сейчас, когда такая возможность представилась, то он, несмотря на то, что у роты хватило бы сил уничтожить в этой деревне отряд самообороны, и, возможно, удалось бы выйти из окружения, не задумываясь, сам сдался в плен и своим солдатам приказал поступить так же, и они без боя тоже сдались в плен. Но для этого ему лично пришлось убить командира охранной роты капитана Ермолина, который препятствовал солдатам сдаваться в плен. А когда допрос закончился, немецкий капитан спросил Власова, есть ли у него какие-нибудь вопросы или просьбы, то Власов спросил, когда и куда его и всех остальных пленных повезут. На что капитан ответил, что всех пленных, в том числе и его, Власова, сегодня отвезут в штаб армии для дальнейшего допроса, а затем всех их отправят в концентрационные лагеря, где содержатся советские военнопленные. Выслушав ответ капитана, Власов предложил ему увезти в штаб армии только его, Власова, переводчика майора Маргеля и повара Воронову, а всех остальных солдат и офицеров расстрелять в этой деревне. От такого неожиданного и необычного предложения Маргель побледнел. У него перехватило горло и отнялся язык, и он на какое-то время лишился дара речи. Увидев побледневшее лицо переводчика, капитан спросил его:

— Что сказал генерал?

Но Маргель продолжал молчать, потому что его язык словно онемел и отказывался перевести слова Власова. Молчание советского майора стало раздражать капитана, а его лицо с каждой минутой становилось все злее и злее. И, наконец, он не выдержал и закричал:

— Ну, что ты молчишь? Говори, что сказал генерал.

Окрик немецкого капитана привел Маргеля в чувство, и он дословно перевел просьбу Власова. После чего лицо немецкого капитана стало таким же, как и у майора Маргеля, и у него, видимо, тоже отнялся язык, потому что некоторое время он тоже ничего не мог сказать. У остальных двух немецких офицеров, присутствовавших на допросе Власова, лица тоже окаменели, и на некоторое время они лишились дара речи. И только Власов, несмотря на затянувшуюся паузу и растерянные лица немецких офицеров и майора Маргеля, сидел с таким спокойным выражением лица, как будто речь шла не о расстреле своих ни в чем не повинных сослуживцев, а о рыбалке или охоте. А когда немецкие офицеры от такого неожиданного предложения пришли в себя, капитан спросил у Власова:

— Зачем это Вам нужно, господин генерал?

И Власов, не задумываясь, ответил:

— Я хочу сотрудничать с немецким командованием, поэтому мне не нужны лишние свидетели всего того, что произошло со мной вчера.

Выслушав ответ, капитан снова спросил у Власова, есть ли у него еще какие-нибудь вопросы или просьбы. На что Власов ответил, что он хотел бы до отправки его в штаб армии еще немного побыть наедине с Вороновой, и попросил, если это возможно, принести им что-нибудь покушать и бутылку шнапса. Капитан сказал «гут», а затем снял телефонную трубку, позвонил в штаб армии и рассказал кому-то о просьбе пленного советского генерала. Услышав о такой необычной просьбе, на том конце провода, видимо, тоже растерялись и не смогли сразу ответить капитану, как ему поступить с пленными. И только через несколько минут капитану что-то ответили, после чего он, не кладя трубку, спросил у Власова:

— Когда бы Вы, господин генерал, хотели бы, чтобы мы расстреляли ваших солдат и офицеров?

На что Власов ответил:

— Немедленно.

Капитан передал ответ Власова в штаб армии и, положив трубку, сказал:

— Мы выполним Вашу просьбу, господин генерал.

После чего приказал лейтенанту Мюнтеру отвести Власова в комнату, где сидела Мария Воронова, и принести им все, что попросил генерал. Капитан встал и хотел уйти. Но Власов остановил его и попросил поговорить с ним наедине, без переводчика. Мар-гель перевел просьбу Власова, после чего капитан приказал одному из своих офицеров увести переводчика в клуб, где сидели остальные наши пленные, а сам остался наедине с Власовым. О чем и как они говорили, Маргелю неизвестно. Но, судя по тому, что просил Власов у немецкого капитана и на что получил добро в отношении своих подчиненных солдат и офицеров, он догадался, что Власов будет просить немецкого капитана расстрелять и его, майора Маргеля, и повара Воронову. Поэтому, когда капитан пришел в клуб и приказал своему офицеру и солдатам вывести всех пленных за околицу деревни и расстрелять их, Маргель сказал ему, что он длительное время служил в штабах крупных соединений советских войск, таких как армии, фронты и даже направления, и располагает многими ценными секретными сведениями, которые могут оказаться полезными для войск вермахта, а также попросил капитана отправить его в штаб армии втайне от Власова. Но капитан ничего не ответил на предложение Маргеля, а молча сел в машину и на малой скорости поехал вслед за колонной наших пленных солдат. А когда пленных, в том числе и майора Маргеля, вывели за околицу деревни, построили в одну шеренгу, и лейтенант доложил капитану, что русские пленные для расстрела построены, капитан вышел из машины, подозвал к себе стоящего среди пленных солдат майора Маргеля и, обратившись к пленным, сказал:

— Вы правильно поступили, что добровольно сдались в плен. Этим Вы сохранили свои жизни и жизни ваших соотечественников — наших помощников — бойцов самообороны. Поэтому мы хотели отправить вас в хороший концлагерь, где вы находились бы до конца войны, а после ее окончания живые и здоровые вернулись бы домой. Но ваш командарм, генерал Власов, не хочет иметь живых свидетелей того, как он сдавался в плен. Поэтому попросил нас, чтобы мы всех вас расстреляли. Что мы сейчас и сделаем.

Когда Маргель перевел слова капитана, то пленные закричали, что это неправда, такого не может быть, их командарм не мог так поступить с ними. Но когда с разрешения капитана Маргель объяснил пленным, что это действительно так и что он слышал это своими ушами и переводил эту просьбу Власова немецкому капитану, то в адрес Власова среди пленных послышались крепкие выражения. Капитан спросил Маргеля:

— Что они говорят?

И, получив ответ, улыбнулся, а затем дал команду «огонь», после которой раздались автоматные очереди, и все пленные упали на землю. Но не все сразу были убиты насмерть. Многие из них шевелились и стонали от боли. Поэтому по команде капитана немецкие солдаты прошли вдоль ряда лежащих на земле и истекающих кровью людей и короткими автоматными очередями в упор добили тех, кто продолжал шевелиться и стонать. Так по вине генерала Власова у деревни Туховежи закончилась война и жизнь для пяти офицеров и тридцати пяти солдат роты охраны штаба 2-й ударной армии ВФ.

После расстрела пленных оба немецких офицера сели в легковую машину, в которую посадили и майора Маргеля, и в сопровождении одной грузовой машины с солдатами уехали в штаб 18-й немецкой армии. После обеда того же дня в штаб этой армии привезли и генерала Власова, которого после трехдневного допроса отправили в особый лагерь, расположенный в городе Виннице, где содержался высший командный и политический состав Красной армии, попавший в плен к немцам. А о судьбе Марии Вороновой в то время Маргелю ничего не было известно.

Майора Маргеля в немецком штабе тоже в течение нескольких дней подробно допрашивали, где он на все вопросы давал правдивые ответы. Рассказал немцам все, что знал и что их интересовало. А когда допросы закончились, ему предложили сотрудничать с немцами, в противном случае его тоже пообещали расстрелять. Выбора у Маргеля не было, поэтому он принял предложение немцев, и его оставили при штабе 18-й немецкой армии в качестве переводчика и консультанта. Переводил он в основном советские документы, попавшие к немцам, а также консультировал немецких офицеров по различным вопросам, касающимся войск Красной армии. Но иногда его использовали и в качестве переводчика при допросе советских военнопленных.

После того как майор Маргель согласился сотрудничать с немцами и добросовестно выполнил несколько поручений немецкого командования, ему разрешили свободно без всякой охраны передвигаться в пределах штаба армии и говорить с немецкими офицерами. Только с солдатами ему не рекомендовали общаться, потому что они, узнав, что он, немец, служил в Красной армии, а сейчас является советским военнопленным, очень враждебно к нему относились, угрожая расстрелом. Поэтому он и сам старался с ними не общаться.

Через некоторое время Маргель встретил немецкого лейтенанта Ганса Мюнтера, того самого лейтенанта, который в штабе отряда немецкой самообороны в деревне Туховежи охранял Власова и Воронову, а затем доставил Власова в штаб 18-й немецкой армии. По просьбе Маргеля Мюнтер подробно рассказал ему, что случилось тогда с Марией Вороновой. Оказывается, в тот день, когда по просьбе Власова немцы расстреляли наших солдат и офицеров охраной роты, Власов в одной из комнат штаба самообороны, под усиленной охраной немецких солдат во главе с лейтенантом Гансом Мюнтером, с утра и до обеда пил шнапс и развлекался с Марией Вороновой. А когда Мюнтер пришел за Власовым и Вороновой, чтобы увезти их в штаб 18-й армии, то Власов попросил лейтенанта, перед тем как уехать, оставить его наедине с Вороновой еще на 15 минут. Мюнтер согласился и, выйдя в соседнюю комнату, стал ждать их. Через пару минут в комнате, где находились Власов с Вороновой, раздался женский крик, продолжавшийся несколько минут, который постепенно становился все тише и тише, а затем и совсем прекратился. Мюнтер плохо знал русский язык, поэтому не все понял и запомнил, что кричала женщина. Но отдельные ее слова и фразы, такие как: «Андрей Андреевич!

Родной мой! Не надо! Оставьте меня, пожалуйста! В чем я перед Вами провинилась? Андрюшенька! Миленький! Пощадите меня! У меня же трое маленьких детей, которые пропадут без меня. Они-то в чем виноваты? Ради них, моих деток, не берите грех на свою душу!», — он все-таки запомнил. Но смысл их понял неправильно. Подумал, что таким способом женщина сопротивляется домогательствам генерала вступить с ней в интимную связь. Поэтому решил не мешать генералу напоследок «побаловаться» с женщиной. Когда ему еще такой случай представится? Ровно через 15 минут Власов вышел из комнаты один и сказал, что он готов ехать. Увидев генерала одного, лейтенант спросил его:

— Где женщина? Почему она не вышла вместе с Вами?

На что Власов ответил, что она умерла. Когда Мюнтер зашел в комнату, то увидел Марию Воронову, лежавшую на диване, без признаков жизни. Ганс взял ее за руку, но пульса у нее уже не было, и он понял, что женщина действительно мертва. А когда Ганс внимательно посмотрел на Марию и увидел на ее шее следы удушения, то догадался, что генерал задушил ее руками. Понял Мюнтер и истинную причину, почему женщина кричала, и смысл произносимых ею фраз, которые он запомнил на всю жизнь. Потому что такой жестокости в отношении своих не только соотечественников, но и сослуживцев, да еще и женщины, он в своей жизни никогда не видел, не слышал и надеется, что такого больше никогда не увидит и не услышит. Выйдя из комнаты, Мюнтер спросил у Власова:

— Зачем Вы это сделали, господин генерал?

На что Власов ответил:

— Так нужно.

Мюнтер покачал головой, вывел Власова на улицу и, подойдя вместе с ним к грузовой машине, сказал:

— Садитесь, господин генерал.

Власов подошел к кабине, открыл ее дверь и хотел сесть. Но лейтенант остановил его и велел сесть в кузов машины вместе с солдатами, а сам сел в кабину, и машина отправилась в штаб 18-й армии, где Мюнтер передал генерала Власова своему командованию и с тех пор больше его не видел. А Марию Воронову крестьяне деревни Туховежи похоронили вместе с расстрелянными красноармейцами.

В конце августа 1942 года через офицеров штаба 18-й армии майор Маргель узнал, что генерал Власов принял предложение немецкого командования создать и возглавить армию для борьбы против сталинского режима в СССР. А 3 сентября 1942 года Власов вместе с бывшим командиром 41-й советской стрелковой дивизии полковником В.И. Боярским, попавшим в плен к немцам, подписал меморандум, в котором предлагалось приступить к созданию из советских военнопленных, содержащихся в немецких концентрационных лагерях, а также граждан, проживающих на оккупированных немцами территориях СССР и других европейских стран, Русской освободительной армии (РОА). Сразу же после опубликования этого меморандума в немецкой прессе, в концлагерях и оккупированных немцами населенных пунктах началась активная агитация среди советских военнопленных и гражданского населения о вступлении их во власовскую армию. И уже к концу 1942 года такая армия была частично создана, личный состав которой в 1943 году активно участвовал в боях с партизанами и расправах над мирным населением, проживающим на оккупированных немцами территориях.

18-я немецкая армия, в которой работал переводчиком Маргель, в декабре 1944 года была окружена советскими войсками и разбита, а оставшиеся в живых солдаты и офицеры этой армии были взяты в плен. Вместе со штабом этой армии в плен попал и бывший майор Красной армии Курт Фридрихович Маргель, которого за измену Родине военный трибунал приговорил к 25 годам лишения свободы, и его отправили в КарЛаг, где отбывали свой срок Деменев и другие офицеры и генералы 2-й ударной армии.

Во второй половине 1945 года многим осужденным, не имевшим права переписки, в том числе и Деменеву, дали это право, и он получил возможность, теперь уже официально, переписываться с племянницей Лизой. Но никаких подробностей о детях Герасима Владимировича открытым текстом Лиза сообщить ему не могла, потому что письма с подобной информацией не пропускала лагерная цензура (их просто уничтожали), а условными словами, не вызывающими подозрения у цензуры, много не напишешь. И только в 1953 году, когда Герасим Деменев, отбыв «от звонка до звонка» свой срок незаслуженного наказания, освободился из мест заключения и приехал в деревню Максимовку Акмолинской области, где отбывала ссылку и умерла его жена Марина, он получил полную свободу переписываться с кем угодно, в том числе и с племянницей Лизой, открытым текстом, без всяких условностей.

Но те подробности, которые Деменев узнал от Лизы о жизни своих детей, потрясли его еще больше, чем неведение об их судьбе. Его старший сын Вадим, которому в июне 1942 года едва исполнилось 17 лет, получив аттестат зрелости, добровольно ушел на фронт, где его определили в разведывательный батальон. При выполнении первого задания ему вместе с тремя его товарищами удалось взять в плен немецкого штабного старшего офицера, который сообщил нашему командованию очень ценные сведения о планах войск вермахта. За этот подвиг всю группу разведчиков, в том числе и Вадима Деменева, наградили медалями «За отвагу». Но уже во второй половине июля 1942 года неожиданно для всех, в том числе и самого Вадима, его почему-то без всяких объяснений перевели в пехоту. Вадим, выросший в семье военного, не привык задавать лишних вопросов и решил, что раз перевели, значит, так нужно. Поэтому он не придал этому случаю особого значения. Да и не важно, думал он, где и кем воевать, главное — быть на войне и бить фашистов. И он так же, как и в разведбате, добросовестно выполнял все возложенные на него обязанности и храбро воевал с немцами в пехоте, с которой дошел до Берлина и, оставив свой автограф на Рейхстаге, вернулся на Родину. За три года войны Вадим Деменев неоднократно получал ранения различной степени тяжести, но каждый раз после выписки из госпиталя его снова определяли в пехоту и направляли на передовую. Все товарищи Вадима, с которыми он вместе воевал, неоднократно награждались различными правительственными наградами и возвращались в Союз с целыми иконостасами орденов и медалей на груди. И только у него была одна-единственная медаль «За отвагу». Вадим знал, что непосредственные командиры неоднократно представляли его к награждению различными наградами. Но дальше штаба дивизии, а чаще всего полка, эти представления не проходили. Если это были персональные представления о его награждении, а таких за годы войны было немало, то их отправляли в корзину. А если его фамилия попадала в список представляемых к награждению, то ее просто вычеркивали. Немного обидно было Вадиму, что с ним так несправедливо поступают. Но он считал, что воюет не за награды, а за Родину. И раз его не награждают, значит, так нужно. Наверху виднее, кто что заслуживает.

В июле 1945 года срок действительной военной службы у Вадима Деменева закончился. Но в связи с предстоящим вступлением Советского Союза в войну с Японией советское правительство не торопилось сокращать численность своих вооруженных сил. Многие воинские соединения были переброшены на Дальний Восток, а остальные, в том числе и часть, в которой служил Вадим Деменев, находились в резерве. Поэтому, несмотря на то, что срок действительной военной службы у многих солдат и сержантов закончился, их демобилизацию задержали до окончания войны с Японией. Массовая демобилизация началась только в конце сентября и в октябре 1945 года.

Демобилизовавшись из армии, Вадим приехал в Москву. Но, несмотря на то, что ключ от квартиры лежал в условном месте, попасть в нее он не мог, потому что она оказалась опечатанной. И чтобы зайти в нее, нужно было обратиться в местное отделение НКВД за разрешением снять пломбу. Прежде чем туда пойти, Вадим обратился к соседям, чтобы узнать, где его семья и почему квартира опечатана. Но никто из них ничего сказать ему не мог. Все отправляли его в районный отдел НКВД. А когда он пришел туда, то на его голову свалилась такая новость, от которой он чуть дара речи не лишился. В НКВД Вадиму объяснили, что его отец Г.В. Деменев является врагом народа, который еще в начале 1943 года осужден военным трибуналом на десять лет лишения свободы и отбывает наказание в лагере, а также сказали, что и после освобождения ближе ста километров к Москве путь ему закрыт навсегда. И что мать Вадима, как жена врага народа, отправлена в ссылку, и дорога в Москву ей тоже закрыта навсегда, а его брат и сестра, как несовершеннолетние, находятся в детских домах. Он же, Вадим, если хочет остаться жить в Москве, то должен подписать отказ от своего отца как от врага народа. В противном случае ему не только не разрешат поселиться в родительской квартире, но даже зайти в нее, а в течение 24 часов он должен будет покинуть Москву, и дорога в столицу ему тоже навсегда будет закрыта. Вадим попросил, прежде чем принять какое-то решение, встретиться с братом и сестрой, чтобы узнать их мнение. Но ему категорически запретили встречаться с ними до их совершеннолетия и даже не назвали адрес детского дома, где они находились. На размышление Вадиму дали всего два часа.

Вышел Вадим из отдела НКВД, ничего не соображая. Мысли в голове путались. Ему не хотелось верить во все то, что ему сказали. И он пошел по улице, сам не зная куда. А когда на его пути оказался ресторан, он зашел в него, заказал обед и 200 грамм водки. Но после выпитого стакана водки Вадим нисколько не захмелел, и мысли его не упорядочились, а по-прежнему лихорадочно бились в голове. И он понял, что выпитой водки ему недостаточно для того, чтобы привести свои мысли в порядок и принять какое-то решение, поэтому повторил заказ двухсотграммовой порции водки. И только когда он осушил второй стакан, то почувствовал, что немного захмелел. Мысли его стали приходить в порядок, и он стал здраво рассуждать. В то, что его отец враг народа, Вадиму верилось с трудом. Но, с другой стороны, он считал, что невиновных не судят. А раз осудили, значит, было за что. И если он не подпишет отказ от отца и ему придется навсегда уехать из Москвы, то он никогда и ничем не сможет помочь брату и сестре и сам вынужден будет жить где-нибудь у черта на куличках. А подписать отказ — значит предать своего отца. Но зато, оставшись в Москве, он сохранит родительскую квартиру, в которую после выпуска из детского дома смогут вернуться его брат и сестра. А со временем, может быть, и родителям разрешат вернуться домой. А если же он уедет из Москвы и потеряет квартиру, то его семья уже никогда соединиться не сможет. Взвесив все «за» и «против», Вадим принял единственное, как тогда ему казалось, правильное решение и, вернувшись в отдел НКВД, подписал отказ от своего отца как от врага народа. После чего ему дали разрешение снять пломбу с дверей своей квартиры и вернуться домой.

Оказавшись дома, наедине с самим собой, Вадим еще некоторое время колебался в правильности принятого им решения. Но все чаще он ловил себя на мысли, что в сложившейся ситуации это единственно верный выход. К тому же, что сделано — то сделано, и обратно уже ничего не вернешь. Раз его отец компетентными органами признан врагом народа и осужден судом, значит, он и есть враг народа, и другого мнения быть не может. Поэтому он решил к этому вопросу больше не возвращаться.

Понял Вадим и истинную причину, из-за которой его в 1942 году перевели из разведки в пехоту, и почему за совершенные им ратные подвиги его не награждали правительственными наградами. Оказывается, во всем был виноват его отец, который стал врагом народа. Хорошо, что его, Вадима, тогда не уволили из армии и не отправили куда-нибудь на Колыму или Соловки, а дали возможность довоевать до конца войны и дослужить до окончания срока действительной военной службы. А также дали возможность после демобилизации из армии вернуться домой и остаться жить в Москве в родительской квартире, хоть и таким предательским путем.

Отдохнув несколько дней и приведя в порядок квартиру, а заодно и свои мысли, Вадим попытался поступить в институт. Но его туда, как сына врага народа, не приняли, и он, не имея никакой специальности, вынужден был пойти работать на стройку разнорабочим.

Через некоторое время Вадим встретился со своей двоюродной сестрой Лизой, которая подтвердила сообщение, полученное им в отделе НКВД о судьбе его семьи. От нее Вадим узнал, что его отец отбывает наказание в Казахстане в КарЛаге, а мама, которая не подписала отказ от своего мужа, на пять лет была отправлена в ссылку и находилась тоже в Казахстане, только в Акмолинской области. Но в апреле 1945 года она умерла и похоронена на кладбище в деревне Максимовке Акмолинского района, в которой отбывала ссылку. А брата Олега и сестру Лену в январе 1943 года, сразу же после того, как Марину Николаевну отправили в ссылку, забрали в детский дом. Но где они находятся, она не знает, и искать их Лиза Вадиму не советовала, потому что, если в НКВД узнают, что он разыскивает своих брата и сестру, то их могут отправить тоже куда-нибудь в Сибирь. А так, возможно, они находятся где-нибудь не очень далеко от Москвы и смогут там дожить до совершеннолетия. Вадим прислушался к совету Лизы и не стал больше предпринимать попыток к их розыску.

Через полгода после демобилизации из армии Вадим женился и привел в родительскую квартиру молодую жену, которая за десять лет супружеской жизни с Вадимом родила двух мальчиков и одну девочку.

В конце 1945 года после выпуска из детского дома, который находился в Кировской области, вернулась домой дочь Герасима Владимировича — Лена. Но прописали ее в родительской квартире только после того, как она подписала отказ от отца как от врага народа. В детском доме Лена окончила среднюю школу с отличием, но медаль ей не дали, а после выпуска из детдома и в институт по той же причине, что и Вадима, не приняли, и она пошла работать на швейную фабрику. А еще через год она вышла замуж и поселилась в квартире родителей своего мужа. За девять лет брака Лена родила троих детей — двух девочек и одного мальчика.

В 1948 году вернулся домой и младший сын Герасима Деменева — Олег, который находился в детском доме в Ярославской области. Прописали Олега в родительской квартире тоже только после того, как он в отношении своего отца поступил так же, как и его старшие брат и сестра. В институт Олега по той же причине, что Вадима и Лену, тоже не приняли, и он пошел работать на стройку. В 1949 году Олега призвали в ряды Советской армии. Но и по окончании трехгодичного срока действительной военной службы в институт его не приняли, и после демобилизации из армии он вынужден был снова идти работать на стройку.

Лиза, племянница Герасима Владимировича Деменева, по-прежнему жила в Москве и изредка общалась с его детьми, которые всерьез верили в то, что их отец — враг народа, и ничего не хотели о нем знать. По этой причине Герасим Деменев, освободившись из мест заключения, не поехал в Москву навестить своих детей. Да и дорога в столицу ему, как врагу народа, и после освобождения была закрыта. Поэтому он остался жить в Казахстане в деревне Максимовке Акмолинской области, где была похоронена его жена — верная спутница жизни, которая не предала своего мужа в обмен на собственную свободу и жизнь и не подписала отказ от него как от «врага народа». И жить он здесь будет до конца своих дней, чтобы, пока жив, ухаживать за ее могилой, а после смерти навеки остаться вместе со своей любимой женой Мариной.

Я, автор этой книги, до того как уехать осваивать казахстанскую целину, год работал на лесоповале в Карело-Финской ССР. В поселке, где я жил, местными жителями считались ссыльные власовцы, которые говорили, что они служили во 2-й ударной армии под командованием генерал-лейтенанта А.А. Власова, который в 1942 году всю эту армию сдал в плен немцам. После чего всех солдат и офицеров этой армии отправили в немецкие концентрационные лагеря, где они находились до тех пор, пока их не освободили советские и союзнические войска. А когда они вернулись в Советский Союз, то всех их обвинили в измене Родине, осудили на различные сроки и отправили в советские лагеря. Но и после окончания срока заключения им не разрешили вернуться домой, а всех без исключения на пять лет отправили в ссылку. Так все бойцы и командиры 2-й ударной армии, по их мнению, безвинно осужденные, оказались в ссылке в Карелии и в других не столь отдаленных местах.

Рассказ Деменева о власовцах и рассказы карельских власовцев значительно противоречили друг другу, поэтому я рассказал об этом Деменеву. И он еще раз объяснил, что те люди, которые служили во 2-й ударной армии под командованием генерала Власова до сдачи его в плен, никакого отношения не имеют к тем власовцам, которые добровольно пошли служить во власовскую армию уже после сдачи Власова в плен немцам. Это были совершенно разные люди. Ни один человек из личного состава 2-й ударной армии, кроме самого Власова, его охраны, переводчика и повара, в плен не сдался. Вся 2-я ударная армия, хоть и с очень большими потерями, вышла из окружения, и все ее бойцы и командиры продолжали воевать с немцами до конца войны. Никого из них, кроме старших офицеров, занимавших высшие командные должности, и генералов, не осудили и в советские лагеря и ссылки не отправили. А вот те власовцы, которые оказались в советских лагерях и ссылках, лукавят, прикидываясь «невинными овечками». После сдачи в плен немцам Власов из числа советских военнопленных, содержавшихся в немецких концлагерях, а также уголовных элементов и лиц, люто ненавидевших советскую власть, оказавшихся на оккупированных немцами территориях, сформировал Русскую освободительную армию (РОА), которая воевала на стороне немцев против Советского Союза до тех пор, пока не была взята в плен вместе с ее командующим генералом Власовым советскими и союзническими войсками. Вот эти власовцы за измену Родине и были заслуженно осуждены на различные сроки, в зависимости от степени реальной вины каждого из них, а после отбытия срока наказания отправлены в ссылку. А сам Власов и еще одиннадцать советских генералов, перешедших на сторону оккупантов и активно сотрудничавших с ними, в июле 1946 года Военной коллегией Верховного суда СССР, как военные преступники и предатели, были лишены воинских званий и наград, приговорены к высшей мере наказания и в августе 1946 года казнены через повешение.

Кто-то из наших ребят, целинников, спросил Деменева — почему из трех командармов, с которыми ему довелось вместе служить, воевать и дружить, он хранит портрет только Буденного? На что Герасим Владимирович ответил: «Генерал П.Н. Краснов был талантливым полководцем и прекрасно воевал в Русско-японскую в 1904–1905 годах и в Первую мировую войнах. Но после революции в России, несмотря на то, что дал подписку не брать в руки оружие против советской власти, не сдержал свое генеральское слово. Возглавил борьбу казаков против молодой Советской республики, в результате чего пролил море крови не только красноармейцев и казаков, но и простых людей, поддерживавших советскую власть. А после Гражданской войны, в которой возглавляемые им казачьи войска были разбиты Красной армией, он с остатками недобитых казаков эмигрировал за границу и жил в Германии. Во время Великой Отечественной войны стал начальником Главного управления казачьих войск при Министерстве восточных территорий и вместе с другими генералами белой армии снова возглавил эмигрантское казачество, которое помогало гитлеровцам вести борьбу с партизанами и уничтожать мирное население на оккупированных немцами территориях Советского Союза и других европейских стран, а также воевало против Красной армии. В 1945 году генерал П.Н. Краснов был арестован сотрудниками НКВД и за все его злодеяния, совершенные в период Гражданской и Великой Отечественной войн, в 1947 году Военной коллегией Верховного суда СССР вместе с четырьмя белогвардейскими генералами А.Г. Шкуро, Султан Килыч-Гиреем, С.Н. Красновым, Т.И. Романовым и эсэсовцем бригадным генералом германской армии Хельмутом фон Панвитцем (который в период Великой Отечественной войны командовал кавалерийским казачьим корпусом, а в марте 1945 года на казачьем круге в Югославии был избран атаманом всех русско-эмигрантских казачьих войск) был приговорен к смертной казни через повешение.

Генерал А.А. Власов тоже был неплохим полководцем, но, не выдержав сурового испытания в окружении, добровольно сдался в плен немцам, где сформированная и возглавляемая им Русская освободительная армия занималась тем же, что и казацкие части генерала П.Н. Краснова. За что и жизнь свою Власов закончил так же, как и Краснов, — на виселице.

И только С.М. Буденный остался преданным делу революции и народной власти, интересы которых он и в Гражданскую, и в Великую Отечественную войны защищал с оружием в руках и ни разу не изменил им. Он всегда был беспощаден к врагам всех мастей, был прекрасным командиром на всех должностях, которые он занимал, и хорошим товарищем. За свои ратные подвиги он удостоен высшего воинского звания маршала Советского Союза и награжден множеством правительственных наград.

Это первая и основная причина, по которой я храню портрет С.М. Буденного.

А вторая причина заключается в том, что если бы я и захотел хранить у себя портрет Краснова или Власова, на что у меня не было ни малейшего желания, то в тюрьме или в лагере их у меня бы изъяли, а мне добавили бы срок или расстреляли. А конного маршала Буденного в Советском Союзе уважали все, в том числе и работники НКВД. Поэтому даже тюремное и лагерное начальство не препятствовало мне хранить портрет Семена Михайловича Буденного».

На этом и закончил свой печальный рассказ «слуга трех господ» (П.Н. Краснова, С.М. Буденного, А.А. Власова), дважды полковник (царской и Красной армий), проливший не один литр своей крови на полях сражений четырех войн (Русско-японской 1904–1905 годов, Первой мировой, Гражданской и Великой Отечественной), кавалер многих орденов и медалей (Российской империи и Советского Союза), узник КарЛага, сторож, отец троих детей, дед шестерых внуков и… одинокий человек Герасим Владимирович Деменев.