ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Всё вдруг пришло в движение, когда ризничий Феличе поправлял букет цветов перед алтарным образом кисти Чимы да Конельяно. Над его головой закачалось большое бронзовое паникадило, запрыгали два подсвечника на алтаре, а ваза из муранского стекла над мощами святого Иоанна Милостивого упала и чуть не разбилась. Не понимая, что стряслось, он бросился к выходу.

Тем временем священник дон Якопо уже поспешал к церкви, чтобы проверить, что могли там натворить два сильных подземных толчка, последовавших друг за другом через считаные минуты и напугавших его не на шутку. На площади перед церковью толпились люди, в страхе покинувшие свои дома с криками:

— Землетрясение, спасайтесь!

Здесь же у колодца он натолкнулся на перепуганного ризничего и повитуху Маргариту Веронезе, которую подземные толчки не смутили — она торопилась на вызов.

— Бегу к Рыжим! У жены цирюльника Камиллы прошли воды. — И проворная повитуха побежала с неразлучным Филиппето, у которого за плечами всегда наготове стульчик для рожениц — corega da parto.

В округе за Вивальди закрепилось прозвище — Рыжие из-за их непривычного для местных жителей цвета волос. Лет десять назад они объявились в городе, прибыв из Брешии. Поначалу обосновались на окраине в районе Каннареджо, а затем перебрались ближе к Арсеналу в приход Сан-Мартино. После смерти отца семейства пекаря Вивальди его вдова Маргарита осталась с двумя сыновьями: Агостино двадцати лет и Джован Баттистой лет одиннадцати. С ней жил также пасынок Антонио Казара, считавший её своей молочной матерью.

Старший сын Агостино пошёл по стопам отца и вместе со сводным братом Антонио завёл пекарню близ Арсенала, став поставщиком галет и сухарей для военных судов.

Подросший Джован Баттиста избрал профессию цирюльника. Вначале он работал у хозяина Антонио Гандольфи, а затем открыл собственное дело на людной площади перед церковью Сан-Джованни ин Брагора[2]. Быть брадобреем было более выгодным занятием, нежели хлебопёком, ибо в ту пору вошли в моду бритые щёки и подбородки, а дамы и девицы обожали красить волосы, дабы выглядеть блондинками. Рыжему цирюльнику приходилось то и дело запирать свою лавку и, прихватив ящичек с красками, отправляться по вызову на дом к очередной моднице. Он сам готовил нужные краски и фиксатуары с неизменной добавкой особого порошка из Фландрии, творящего чудеса.

Вот так однажды он оказался в соседнем доме портного Камилло Каликкьо и его жены Дзанетты Темпорини, где повстречал девицу Камиллу, названную в честь отца. Портной прибыл в Венецию с семьёй в начале 1650 года в поисках лучшей доли из Южной Италии, а точнее, из городка Помарико провинции Матера. Ему не было и пятидесяти, когда он преставился, как было заявлено лекарем, от «спазмов».

Юная Камилла не была красавицей. Но её нельзя было назвать и дурнушкой, несмотря на длинноватый нос с горбинкой. На милом личике выделялись, как угольки, умненькие глазки, и сама она походила скорее на смуглую южанку, чем на венецианку. Джован Баттиста был пленён пением девушки. Пока он колдовал над её причёской, она нежным голоском напевала: «Как сердце зарделось в томленье» или «Что скажет в груди ретивое»… Все эти песенки Камилла слышала, гуляя перед закатом на набережной, когда гондольеры катали по лагуне парочки влюблённых. Она пела, а цирюльник подхватывал мелодию на скрипке.

Игре на скрипке он научился в детстве у капельмейстера собора Сан-Марко маэстро Партенио, куда ходил мальчиком на хоровые спевки. Джован Баттиста зачастил со скрипкой в дом к Каликкьо и своей игрой покорил сердце черноокой Камиллы. Им было по двадцати одному году, когда между молодыми людьми молнией вспыхнула любовь. После смерти матери девушки они решили пожениться. Венчание состоялось в 1676 году в церкви Сан-Джованни. Молодожёны зажили в доме покойных родителей новобрачной на площади Брагора рядом с лавкой цирюльника. Отсюда до дома матери, что близ Арсенала, было минут пять хода.

Ризничий Феличе хорошо знал Камиллу. У неё был неплохой вкус, и она часто помогала ему украшать церковь цветами. «Кто знает, как всё обернётся? Бедное дитя…» — подумал он и перекрестился, провожая взглядом убегающую повитуху. А толпа на площади стала понемногу редеть. Люди расходились по домам, обсуждая случившееся. Долго ещё велись разговоры о подземных толчках, к счастью, обошлось без серьёзных потерь и разрушений. Лишь неподалёку в капелле Санта-Мария Формоза умер от испуга престарелый настоятель, и в соседнем приходе обрушилась опорная балка собора и придавила дона Маттео, пока он возился с упрямым замком, чтобы запереть входную дверь в храм.

— Бедняга, — сокрушались прихожане. — Был не так уж стар. Ему всего-то не более сорока.

Никогда ещё венецианцам не доводилось видеть лагуну такого зловещего цвета. Её воды обрели оттенок густых чернил, волны с яростью обрушивались на набережные и готовы были разнести в щепки сгрудившиеся лодки на причалах. Собаки завыли во время толчков, а кошки все куда-то попрятались, и вот только сейчас стали, осторожно озираясь, возвращаться в свои дома. Видимо, у Камиллы с перепугу «пошли воды», как объявила во всеуслышание повитуха на площади, и начались преждевременные роды.

На следующее утро, как обычно, Джован Баттиста открыл цирюльню, радостно объявив первым посетителям, что у него родился мальчик вопреки бытующей местной пословице, которая гласила: «Мечта порядочных семей иметь вначале дочерей».

Семимесячный младенец появился на свет 4 марта 1678 года.

Молодой отец сам помчался на торговую улицу Мерчерия купить дюжину реймсских льняных пелёнок и столько же тончайших простынок из полотна, изготовляемого ткачами в Брешии. Они особенно хороши для младенцев, как посоветовала повитуха. Хотя затраты оказались значительные, родители не скупились, ведь на свет появился первенец, да к тому же мальчик. То, что ребёнок не умер при родах, — заслуга повитухи Маргариты. Она, правда, не успела посадить роженицу на стульчик, и роды пришлось принимать прямо на краю постели.

— Такой тщедушный, что у него нет сил даже плакать, — заявила повитуха.

Казалось, новорождённый не подавал признаков жизни. Тогда Маргарита взяла его за ножки и дважды встряхнула, пока из него не вырвалось некое подобие писка, к радости Джован Баттисты, который вместе с Филиппето внёс таз с горячей водой и купленные пелёнки. Младенец был крошечный, синюшный и еле дышал. Запеленав его, повитуха передала пищащий комочек матери.

— Выживет? — робко спросила Камилла, сжав руку стоящего рядом мужа.

— Жить будет, — ответила Маргарита, стараясь ободрить молодых родителей. — Но на всякий случай поторопитесь с крещением.

Новорождённому заранее было подобрано имя — Антонио Лючо. Антонио — в честь сводного брата Антонио Казара, а Лючо — поскольку ребёнок появился на свет в день памяти христианского мученика и трёх римских пап. Крестить решили, как только Камилла оправится и встанет на ноги, да и младенцу надобно набраться силёнок.

Прошло чуть более двух месяцев, и 6 мая супруги Вивальди вместе со старой Маргаритой, братьями Агостино и Антонио направились в церковь Сан-Джованни ин Брагора показать новорождённого священнику и договориться о крещении. А пока, как полагается, надобно было совершить обряд изгнания злых духов из младенца с непременным помазанием священными маслами. С ними в церкви был друг семьи Джероламо Вечеллио, владелец аптеки «У дожа», что рядом с дворцом. Не обошлось, как бывает в таких случаях, и без небольшой толпы любопытных.

— Вы только гляньте, какой крючковатый нос у рыженького заморыша, — шептали вокруг. — А ушки-то длинные, словно ослиные.

По окончании обряда Джован Баттиста угостил присутствующих шипучим вином просекко и савойским печеньем. Затем он взял в руки скрипку и перед купелью сыграл мелодичную сонатину. Это произвело на священника дона Якопо столь сильное впечатление, что в графе отец новорождённого он записал в церковном регистре не цирюльник, а скрипач Джован Баттиста Вивальди по прозвищу Рыжий.

* * *

Антонио рос хилым, болезненным ребёнком, вызывая беспокойство у родителей. Он часто задыхался, и тогда у него изо рта вырывался хрип. По совету той же повитухи Камилла уговорила мужа показать сына врачу. И вот поутру погожим июньским днём, укутав на всякий случай дитя в тяжёлую шерстяную шаль, родители отправились в Божий дом на набережной Скьявони, а вернее Славянской, куда ежедневно являлся лекарь, производя обход обитавших там престарелых вдов моряков. Им повезло. В то утро принимал молодой лекарь — еврей. Считалось, что евреи куда более опытные и знающие врачи, нежели итальянцы. Им даже разрешалось ночью покидать гетто на Каннареджо, чтобы поспеть на срочный вызов. Как правило, венецианские дожи предпочитали пользоваться их услугами.

Тщательно прослушав ребёнка, лекарь пришёл к заключению, что Антонио страдает strictura pectoris a nativitate, иными словами, врождённым сужением грудной клетки, и что со временем, возможно, его дыхательная система разовьётся и немного улучшится. А пока был выписан рецепт на всякого рода пилюли, декокты и настои из трав. Что и говорить, новость мало утешительная для супругов Вивальди, да к тому же ещё этот длинный перечень лекарств — опустошительный для семейного кошелька. Вдобавок ко всему, Камилла снова была на сносях и вот-вот должна разрешиться от бремени. А это значит, предстояли новые затраты на повитуху.

Действительно, 18 июля 1679 года родилась девочка, которую нарекли Маргаритой в честь бабушки по отцовской линии. И на этот раз повитуха еле поспела и в самый последний момент спасла малышку. Слабенькую Маргариту, как и первенца Антонио, пришлось крестить на дому.

Появление на свет дочери оказалось счастливым для дома Вивальди. Спустя некоторое время Джован Баттиста получил приглашение на выступление в одном из театров патриция Гримани. По правде говоря, Камилла с самого начала воспротивилась такому приглашению, так как одно лишь упоминание слова «театр» являлось для неё предосудительным и греховным, о чём она не раз слышала из уст дона Якопо, когда он с амвона обличал театры во всех смертных грехах. В конце концов ей пришлось смириться, ибо дополнительный заработок мужа, пусть даже от самого дьявола, порой превышал то, что приносила лавка брадобрея. Что ни говори, а для возросшего семейства Вивальди цирюльня пока оставалась единственным и весьма надёжным источником дохода. Джован Баттисте удалось не только мастерством, но и галантным обхождением заручиться хорошей клиентурой, среди которой были именитые люди, такие как Грандибен, Дзордзи и другие солидные господа, не говоря уже о знатных дамах и девицах, которых молодой цирюльник умел ублажить.

К сожалению, вечерние выступления в театре вскоре закончились. Но в дни карнавала Джованни стали приглашать на праздничные балы в дома патрициев. Так, во дворце Соранцо ему повезло познакомиться с самим Легренци[3], который пользовался большим авторитетом в музыкальных кругах Венеции как композитор и блестящий исполнитель. Выделив игру молодого Джован Баттисты среди других музыкантов небольшого оркестра, он подошёл к нему. Поинтересовавшись, кто он и где научился так хорошо играть на скрипке, Легренци пригласил скрипача навестить его в соборе Сан-Марко во время репетиции, где возможно вскоре появится вакансия и он понадобится ему в оркестре.

Играть в соборе Сан-Марко — это как манна небесная для Джован Баттисты, который едва сводил концы с концами. А Камилла снова забрюхатела. Но его ли вина, что ему досталась такая аппетитная жёнушка? К радости родителей, дочурка росла нормально, да и сын Антонио, благодаря пилюлям и другим снадобьям, стал потихоньку поправляться. Он уже пошёл, и бабушка Маргарита, навещая молодых, чуть ли не ежедневно брала его с собой на рынок, а то и в церковь.

По подсчётам и положению луны Камилла должна бы родить в середине января. Однажды среди ночи начались схватки. Несмотря на собачий холод, Джован Баттиста помчался за повитухой. Но тревога оказалась ложной. Лишь через три дня всё завершилось благополучно и без осложнений. На сей раз Филиппето успел усадить Камиллу на corega da parto, а повитуха приняла пухленькую новорождённую. Девочку нарекли Чечилией Марией. Пятилетний Антонио был рад появлению новой сестрёнки, но спросил у отца, почему ей дали такое имя. Тот пояснил малышу, что святая Чечилия — покровительница всех музыкантов и он надеется, что со временем, когда сестричка подрастёт, то научится играть на скрипке.

Семья в полном сборе отправилась в церковь крестить девочку. Не было лишь бабушки Маргариты, которая неожиданно слегла. К идущей по площади процессии стали присоединяться соседи. В округе люди всё знали друг о друге, деля вместе радости и печали. Как и в первый раз, Джован Баттиста после крещения принялся ублажать слух собравшихся игрой на скрипке. Маленький Антонио крепко вцепился рукой в ногу отца и, затаив дыхание, смотрел снизу вверх, как он играет. Под конец для всех присутствующих последовало угощение — вино и домашнее миндальное печенье.

В ту же ночь Джован Баттиста был разбужен посыльным. Наскоро одевшись, побежал к дому матери, которой стало хуже. Там он застал всех в сборе, а врач, покачав головой, велел послать за священником. Так радостно начавшийся день закончился скорбью — на рассвете мать Маргарита испустила дух. Когда о её смерти оповестили Антонио, малыш горько заплакал, ведь бабушка была ему настоящим другом. От неё он услышал столько прекрасных сказок про добрых волшебников и рассказов про святых. Это была его первая встреча с горем.

Тем временем Легренци занял место ушедшего на покой маэстро Монферрато и стал регентом собора Сан-Марко. Видя, с какой любовью Джован Баттиста относится к музыке, стараясь не пропустить ни одной репетиции оркестра, он предложил ему стать вместе с ним одним из учредителей новой светской организации — общества Санта-Чечилия. Это было что-то вроде синдиката венецианских музыкантов или товарищества взаимного вспомоществования. Джован Баттиста объяснил Камилле, сколь важно для него членство в таком товариществе, поскольку через него можно получить субсидию в случае болезни или, не дай бог, смерти. Пока в обществе состояло немного пайщиков, но отныне Джован Баттиста не будет более считаться кустарём-одиночкой. Общество Санта-Чечилия разместилось в боковой пристройке церкви Сан-Мартино, где раньше находилось Смольное училище, названное так потому, что в нём обучались рабочие с верфей Арсенала, занятые смолением морских судов.

— А покамест придётся за это платить? — спросила практичная Камилла, выслушав рассуждения мужа о преимуществах членства в товариществе музыкантов.

Как всегда, жена оказалась права. Для начала нужно было внести вступительный взнос, который, как объяснили, пошёл на написание образа святой Чечилии для алтаря церкви Сан-Мартино.

Не без помощи Легренци Джован Баттисте была предложена временная должность руководителя струнного оркестра в богадельне деи Мендиканти. Как выкроить время, чтобы справиться с этими должностями и поспеть всюду? А Камилла настаивает, чтобы муж раз и навсегда бросил свои художества и оставил греховный театр, куда его иногда приглашали музицировать. Но мог ли он поступить иначе? По вечерам отец семейства был вынужден вести строгий учёт расходам по хозяйству, а они были немалые и росли с каждым днём: это аренда лавки, свечи, мука, рыба, зелень, салат, оливковое масло, молоко детям и лекарства, вино, мыло, краски для волос и т. д. Но ничего не поделаешь — надо вертеться. К счастью, он пока молод и полон сил, а посему, дорогая жёнушка, придётся тебе смириться, и да будут благословенны и театр, и богадельня!