1990

1990

3 января, среда. Сначала несколько слов о прошлом. С субботы все новогодние праздники пробыли с Валент. Серг. в Болшево. Виделся и интересно говорил с Мих. Перельманом.

2-го ездил в "Знамя". Бакланов печатать "Эфир" не будет. Отношения натянуты. Хорошо поговорили с Апенченко о Гумилеве, о разрушении этноса и т.д.

Сегодня встречался с С.П. Залыгиным, который повторил свое предложение переходить к нему в редколлегию. Аверинцев, Астафьев и я — последний призыв. Я склонялся, оговорив необходимость разговора с Баклановым.

Днем говорил с Юрием Сергеевичем Карабасовым о согласии стать его доверенным лицом вместе с Голданским. Он много интересного рассказал о Ельцине, Лигачеве, последнем пленуме в Москве. Кое-что пригодится мне в роман. Ельцин размышляет: как бы покритиковать власть? Гришин ездил проверять овощные базы, зная сорта капусты. Деталь: однажды потребовал открыть капустник, а в нем — бочки с огурцами.

Вчера придумал еще одну сцену в роман, эпизод "Калининский". Завтра надо записать.

6 января, суббота. В. С. уехала на несколько дней в Киев. Много работы, на дачу не поехал. Недавно видел объявление: "Институту философии требуются: слесари, сторожа". Философы не требуются никому.

20 января, суббота. Несколько дней, как живу под впечатлением крошечного упоминания о "Соглядатае" в "Новом мире". При том якобы неуспехе романа, который я считаю незаслуженным, это свидетельствует о справедливости моей точки зрения. Значит, есть люди, которые читают, которые имеют независимую позицию в отличие от той, что оккупирована нашими присяжными критиками — ленивыми или повязанными родственными, клановыми и национально-групповыми связями. Значит, мое собственное мнение о романе и моя гордость им, делом, которое я своротил, не спесь и не самохвальство. Значит обида, которую я скрываю, горечь, которая тайно кипит во мне, не случайны.

С четверга я в Обнинске. Удивительно, почти двое суток я не перемолвился ни с кем ни словом. Многое придумал к "Казусу". Например, электронную блокаду, словно рисунок "сфер" в учебнике географии. Возможна, и новая фамилия героя — Можай. Никита или Сергей?

В среду был у Левы Скворцова, говорили о лингвистике. Как всегда, в трудную минуту своей творческой жизни я иду к нему. Он бескорыстно слушает, соглашаясь со мной, пока я мну свой роман.

Во вторник был на полугодовой редколлегии в "Знамени". Все время ощущаю враждебность по отношению ко мне. Или я все это придумал? Сцепился с Ю.Жуковым по поводу Армении и Азербайджана. Только ли две религии? Еще и две лжи. Много думаю о статье С.Чупринина. Воюя с русофобией, эта статья открыто, объективно способствует возникновению антисемитизма. В статье для автора имеют значение, как факт рассмотрения и констатации, лишь две нации: евреи и русские.

Очень надеюсь, что удастся немножко еще пожить и кое-что написать. Я ведь только-только начал понимать, как надо, доверяя себе, писать. Я ведь только-только научился думать. Что заставляет меня писать: честолюбие? Но почему же так много думаю я, человек без детей, о будущем страны, о родине, о следующей жизни.

В понедельник часа три-четыре занимался разбором повести Валеры Терехина "Детские игры". У парня безнадежное положение. А вдруг, дай бог, выпишется?

24 января. Состоялась приемная комиссия в СП на Комсомольском. Я пробил какого-то литературоведа из Кемерова, Казаркина. Додолев и Кожухова были против, и тем не менее счет 18х6 — принят. Чувство выигранной схватки. Додолев, который действует в соответствии с конъюнктурой, сообщил вслух: если русский, дескать, мы принимаем. Я напомнил ему, как совершенно несправедливо он завалил еврея Тоболяка с Сахалина.

25 января. Состоялось собрание писателей с повесткой "Каким быть нашему Союзу?". Много говорили о безобразной истории неделю назад во время заседания "Апреля". Была перепалка с представителями "Памяти". Даже крики: "Убирайтесь в Израиль!". Как всегда, шли разговоры: "Хорошо это евреям или плохо?" Выступавший Байгушев — человек со стилем русскоязычного писателя, пишет плохо — сказал: США лишили советских евреев права политических беженцев, а это деньги. Значит? Значит, сообщил Байгушев, необходимо, чтобы этот статус был возвращен.

В своем докладе А.А.Михайлов назвал нескольких писателей, которые в наше время, когда все выскочили на трибуны, занимаются делом, пишут: Маканина, Кима, Афанасьева, Киреева, меня.

29 января. Понедельник. Вчера вечером ездил в ДК "Красная Пресня" на вечер "Литература русского зарубежья — "Посев".

Вот так всегда и бывает, ожидаешь чего-то, тратишь время в надежде: а вдруг! Чудовищно низкий уровень выступающих. Подтасовка фактов заведомая, правдоподобная неправда, а главное — ничтожное, мелкое слово. Все можно простить за убеждения, но бездарность не простишь. Выступали московские авторы "Посева" — Васюков (поэт), Марина В., (училась у Трифонова, "чернуха" без чувства слова), Сергей Ларионов (слабые стихи и претенциозное выступление о 18 января в ЦДЛ, с намеками на КГБ), Юрий Аднунг — "бард и будущий автор" (лишь с одной интересной песней о "свободе"), Анатолий Щукин (50 лет, "поэт с площади Маяковского", однообразные стихи), Борис Губин читал стихи Сергея Морозова, покойного молодого поэта — это хорошо, Александра Казарловина, интересная, но, к сожалению, злобно-политизированная молодая поэтесса и т.д.

В вестибюле по бешеным ценам торговали книгами издательства и принимали подписку на журнал. В зале продавали листовки: "Господа, купите — "Ленин — преступник N 1". Я купился, и за два рубля приобрел список ленинских, уже давно опубликованных статей и телеграмм.

Сегодня в "Правде" статья Ю.Жукова. Впервые я с ним согласился.

1 февраля. Ленюсь записывать в тот же день. Боюсь бумаги, не люблю писать. Писатель — это всегда графоман, мне это не дано. Позавчера, в среду, был в Министерстве культуры РСФСР на совещании по выработке концепции Булгаковского центра. Выступал вторым, резко, памятуя, что уже 20 лет мы говорим об этом. Впервые увидел М.О. Чудакову.

Ни одной литературе, как русской, так не повезло: великий роман. Миф и живая реальность, лежащая над этим мифом. Было две точки зрения: за Центр — люди, которые поняли величие Романа и его предстоящее будущее, за музейчик — это присосавшиеся.

Горжусь своим выступлением: здесь я рву со своим бытовым конформизмом.

В романе решил сюжетом сделать "казус". Идет мучительно. Идет и нелепый квартирный размен.

9 февраля, пятница. Вчера вернулся из Калининграда, куда вместе с бригадой из "Октября": Будников, Осеев, Назарова, Мих.Павл.Капустин и Галя Нерпина — ей 25 лет и она хорошая поэтесса. Интересный вечер в Кукольном театре (бывшая церковь Королевы Луизы). Я был честен и выступил неплохо. В поезде — забегая вперед — Назарова, изрядно хватив, сказала: С.Н., надо определяться. Выдал ей — с кем следует определяться и во имя чего? Меня пока кормит самостоятельность.

Самое любопытное в этой поездке — материалы к моей книжке "Власть культуры": встреча с Ольгой Феодосиевной и ее рассказ о Канте. Я все записал на магнитофон и обязательно об этом напишу. Интересна сама проблема: город в России и его история. Имеет ли право народ во имя своего будущего ломать историю?

Вчера позвонили: "Литгазета" набрала в полосу тот же кусок "Эфира", что и "Неделя".

За время моего отсутствия дурацкая история с Сашей. Его остановили с 20 долларами, которые я ему дал на кассеты. Так защищены мы в правовом государстве или нет?

10 февраля, суббота. Вчера вечером был в Большом театре на вечере, посвященном столетию со дня рождения Б.Л.Пастернака. В.И. меня пригласил. Сидел рядом с В.Смирновым, с другой стороны — Михалков-Кончаловский. Валя называет это, раздражаясь, бриллиантовой комнатой, полагая, что я люблю эту светскую суматоху. Культура — повод для сбора. В десятом ряду сидела Раиса Максимовна, в первом — Лигачев и Лукьянов. Хохолок Лигачева торчал над стулом. За мною — Бакатин. Тут же остальные партийные товарищи. Что им Гекуба?! Пообщались, отсветились. Это первый неформальный, врезающийся в память юбилейный вечер. Плох был А.Вознесенский, совершенно переделавшийся из поэта в актера. С Е. Евтушенко они разделили, как всегда, амплуа: один актерствует на политической сцене, другой — на культурной. Но я подумал, что этим вечером, в принципе, Б.Л.Пастернак обязан тому, что в свое время приголубил мальчика Андрюшу. Еще были декорации Левенталя: лампа, светящаяся в окне дачи, и "звезда Пастернака", крупно мерцающая на звездном небе.

Вечером долго сидел у В.И.Юдина, ели рыбные консервы, говорили о его поездке в Армению.

15 февраля. Вечером позвонили из телепрограммы "Добрый вечер, Москва". После моей реплики в "Литературной России" о "Взгляде" — и я это предполагал — я оказался вытесненным с телевидения. Своя национальная рубашка им ближе. И вот звонок: не выступлю ли я в передаче, посвященной И.С.Глазунову. Глазунов мне не друг, человек суетный, но ведет дело нужное. Бог с ним, с его личными амбициями и пристрастиями. Я отказался. Но какие заразы — наверняка хотели еще раз подставить, хотели от меня ругани.

16 февраля. Выступал на приемной комиссии. Рекомендовал Г.Цуканова из Волгограда и Г.Соловьева из Сибири. Оба прошли. Как много в России по-настоящему интересных людей. Вот и эти двое. А ведь не укрупнят свой талант — не пробьются к постоянному письму, к потоку.

Звонил Г.Будников, предлагает мне интервью о "Бородино". Надо начинать готовить материалы. Роман стоит.

21 февраля, среда. Вчера в Доме кино смотрели с В.С. "Империю чувств" японского режиссера. Фильм 1976 года. Фильм с совершенно новой эстетикой отношений мужчины и женщины. Киношники, как всегда, невежественно на все это прореагировали. Не могут ни понять, ни перешагнуть через свою художественную практику. На меня фильм произвел впечатление. Как виновата наша идеология перед творческими людьми! Несколько книг, не прочтенных в юности, несколько фильмов, увиденных с опозданием, — и художническая судьба оказалась не до конца реализованной.

Днем был в бане, писал, потом ходил в "Литгазету" — заслали новый кусок из "Эфира". Обещают дать в среду.

26 февраля, понедельник. Вечером ходил на почту — прислали очередной перевод: "Имитатор" вышел на польском языке отдельным изданием. На обратной стороне книги "компания" писателей, вышедших в издательстве в этом году: Симона де Боувар, Петер Боул ("Мост через реку Квай"), Александр Бек, Кен Кизи ("Кто-то пролетел над гнездом кукушки"), Богомил Райнов, Эрих Мария Ремарк, Курт Воннегут.

На почте же слышал разговор. Мужчина, стоящий в очереди передо мной в отдел доставки, отказывался от "Знамени". Я подошел и спросил: читал ли он журнал или "по слухам"? Читал.Внимательно. Мужчина прямо сказал, что не хочет иметь дело с еврейским журналом. "Мне надоели космополиты!" Здесь определенная, давно ощущаемая мною тенденция: журналы существуют за счет читателя. Резкий скачок с тиражом "Литгазеты" — пример этого ряда. К сожалению, газета заняла не интеллигентскую, а просемитскую позицию. Явления жизни оценивает по одному критерию: будет евреям хорошо или нет. Но ведь читатель-то в основном русский. Раньше этот простой русский читатель с этой позицией соглашался: всем было одинаково плохо, и оппозиция еврейской интеллигенции несла в себе некую всеобщность, однако перестройка ощутимые плоды принесла в первую очередь еврейской интеллигенции. У нее по сравнению с русской появились преимущества: есть свое лобби на Ближнем Востоке. Ее агрессивность в переустройстве России тоже понятна: в случае непредвиденных событий есть куда уехать. У русских же запасной родины нет. А "Литгазета" талдычит все о том же. Аминь.

27 февраля, вторник. Утром ходил в бассейн и вел семинар. Обсуждали Лену Трифонову, я радуюсь каждому ее успеху. Я не ожидал от себя, что так привяжусь к этим мальчикам и девочкам, все они мужают, взрослеют у меня на глазах. Во мне растет чувство уважения к ним и ощущение нашего равенства.

Володя Крупин прислал фотографию: ребята на 1-м курсе. Так она мне мила и столько вызывает у меня размышлений.

28 февраля, среда. Вчера вечером целая история: Валентину Сергеевну опять вытесняют из поездки. Нервничал, пил корвалол.

Долго на ТВ смотрел дебаты в Верховном совете. Все определилось: выявились позиции. С восторгом читаю литературоведение Моэма. Готовлюсь к выходу "Знамени". Все время подбираю материал к книге "Власть культуры". Сегодня в "Литгазете" вышел отрывок из повести "В родном эфире".

8 марта, четверг. После большой ругани — мы с В.С. в "Отрадном", санатории МК. Сразу покончу с описанием: я и не предполагал, что у нас возможно такое. Ах уж эта скромная, неброская красота. Правящий аппарат рассчитывал на вечное царствование и для себя ничего не пожалел. Какой бассейн, зимний сад, корпуса, какая огромная, еще до конца не освоенная территория! С грустью надо признать, что и моему поколению достались катаклизмы. И эти дворцы перейдут к другим хозяевам. Все опять пройдет через фазу разрушений и потом собирания.

Теперь за последние дни все по порядку.

Во вторник, 6-го, утром провел семинар. Рассказ Ж.Зелениной "Бессонница". Очень обрадовался проблескам языка и чему-то интересному именно у нее. Все больше и больше начинаю жить судьбой и делами своих учеников. В тот же день заезжал в "Октябрь" говорить насчет Лены Трифоновой (в рукописи она оказалась Обуховой).

Во вторник же был на выставке фотографий царской семьи. Все интересно, это наша история. Хочется поумиляться над царем, но человек он, конечно, был разный. Одно бесспорно — искренний и убежденный. Особым чувством душа наполняется от мысли об убийстве людей невинных: его детей, да и его самого и царицы. Кто определил эту меру, за которую надо лишать жизни? Кто дал право выполнять Божью функцию — судить? Кто дал право затоптать чуть проклюнувшийся росток?

Тут же, на выставке, вспомнил А.Я.Юровского — профессора, мужа Г.М. Шерговой. Вспомнил удачливую их жизнь, квартиру на Чистых прудах, павловскую мебель, машины, Г.М., разговоры об интеллигентном. И все сразу стало ясным: их преимущество на жизненном старте было обусловлено одним маленьким обстоятельством: кажется, именно отец Леши был участником расстрела царской семьи в Екатеринбурге. Я.Юровский кончил жизнь в ЦКБ — кремлевской больнице. Семья Романова — в шахтном колодце!

После выставки — я был с Леной, невесткой Л.И. Скворцова — приехали на улицу Александра Невского. Лена — милая, хорошо воспитанная молодая женщина — показывала мне свои фотографии, свадебные, детские. В детских был один рефрен: это Швейцария — Женева, итальянская часть. Смотреть мне на это было достаточно тяжело: сетование на несправедливость моей судьбы?

Вечером долго говорил по телефону с С.П.: втихаря он был на "Сельской чести". Почему-то стало его жалко, с грустью думал о его порядочности, чувстве долга, которые, видимо, будут мешать ему жить. На праздники пригласил его с Валей пожить у нас.

9 марта, пятница. Ездили в Москву, в гости к Н.П.Мошовцу. Был восхищен большим, по-настоящему семейным домом. Он живет в бывшей квартире Наровчатова. Говорили о создавшейся в России ситуации, о письме 74-х. Оно очень истерично, агрессивно, хотя по существу в нем много правды. Интересно, что не подписали ни Залыгин, ни Астафьев. Писатели более терпеливо и мощно должны говорить с обществом. В "ЛГ" уже появился ответ Вознесенского, Евтушенко, Черниченко, В.Соколова, Приставкина, Дудинцева. Прежние аргументы: во-первых, личность подписавших (прочитывается Алексеев М., Проханов и т.д.), во-вторых, старая песня с 18 января: в следующий раз придем с автоматами.

Видели Валю и С.П. Толкачева — они были оба грустные, праздники им тяжело даются.

16 марта. Пропустил три дня и начну с событий 14-го. Как жаль, что нет организованности и времени писать день в день. Несколько дней подряд кипят телевизионные страсти — выборы президента. Я понимаю, каждый телезритель — зритель исторического события. Наблюдения: страсти, полустрасти, амбиции. Из эпизодов: перепалка Н.И.Рыжкова с А.Собчаком. Для меня не факт и первооснова скандала, а три обстоятельства: а) Собчак был не понят, и реакция адыгейцев и якутов от его выступления была неправомерна. Собчак заигрался со своим безнаказанным адвокатским красноречием;

б) Удивительно на фоне разыгрываемых страстей было видеть искреннюю реакцию Рыжкова. Искренность вида побеждает, хотя сказать ему практически было нечего; в) Но основное — новые сведения о любимом еще совсем недавно М.С.Горбачеве. Как удивительно быстро, как настоящий политик, он бросил и Собчака, который зарабатывал хлеб для него, и Н.И.Рыжкова. Обоим он не захотел помочь — первому, разъяснив характер его высказываний, но тогда он "хоронил Воротникова и Власова". Второму — который, как тяговая лошадь, тянет неподъемный воз.

Самое интересное было потом: здесь опять у меня два соображения. Мне вообще кажется, что я очень быстро улавливаю ощущения народа. Эти дни понадобились Горбачеву для полного отката волны. Пока сопротивлялись региональщики — было одно, но вдруг стало видно, чего он очень захотел и что идет к цели, переступая холодно, как политик, через все.

Мое второе сильное впечатление от этих дней связано с примерами мужского бесстрастия, которое я так люблю. И самое яркое впечатление — выступление седого делегата из Кузбасса. Ощущение, что честь и совесть у нас в стране, сколько бы об их потере ни говорили, сохранены. Я представляю, сколько надо иметь мужества, чтобы сказать такое.

Все время борюсь с собою, чтобы не запустить в себя антисемитизм. Ежедневно — отдельные талмудисты, конечно, распустились — очередная порция вползает в меня и ежедневно приходится чиститься.

17 марта. Бедная Валя страдает от уколов, которые ей делают от бешенства. В день отъезда из "Отрадного" ее покусала собака. Были с ней у главврача — молодая довольно циничная самка, улыбающаяся с внутренним презрением, сглаживая конфликты. Об этих собаках, стая которых бегает по территории, вот не раз говорили, но ведь забота ее в умащении своего тела и в ублажении приезжающих в санаторий персон. "Отрадное" принадлежит МК — аппарат такое не отдаст.

Вечером были В.И. Юдин и В.К. Егоров. Крепко выпили и хорошо говорили.

18 марта. Пленум СП СССР, который должен был состояться вчера, состоялся сегодня. Говорили об Уставе. Встретился с Баклановым — холодно подали друг другу руки. Я выбрал тактику. Избегаю Чупринина — он заискивает. Не люблю ренегатов и провокаторов, особенно не без способностей.

Вчера, когда приезжал на неоткрывшийся пленум, встретился с Н.Б.Ивановой. В буфете я сидел без очков и поэтому ее не узнал. Эта лиса два раза прошлась мимо столика.

На пленуме — те же страсти. В самом конце В.Карпов просил отставки и жаловался, почему его никто не защитил, когда пресса принялась его травить. Пленум, конечно, его поддержал. Но… почему? Ни один из писателей никогда не жил в квартире бывшего министра внутренних дел, покончившего жизнь самоубийством. Ни один еще из первых секретарей (по рассказам В.Ф…?..ой) в Афганистане не менял собственный фотоаппарат на какую-то дохлую шапочку для жены.

19 марта. Я в Новосибирске. Несколько дней назад позвонил Илья Картушин: чтения Гарина-Михайловского. Не хочется подводить Илью, хотя в доме переезд. Мы с В.С. наконец-то съехались. Как всегда, нас обштопали, потери по площади, но — соседний подъезд, над бывшей квартирой мамы, 5-й этаж. Валя все, естественно, кинула на меня. Уже несколько дней не работал, таскал вещи.

В гостинице в буфете встретил Мишу Успенского из Красноярска. Ругаю себя, что сказал ему о Союзе. На прошлой комиссии его не приняли, хотя я, Шугаев, Турков голосовали за него. М.П.Лобанов говорил относительно оскорбления Успенским в какой-то из повестей царя Алексея Михайловича (хороший был царь, писал книжки о соколиной охоте, создал Уложение 1649 года).

С 10.00 все закрутилось. Выступили на заводе, где делают "Комету", потом, вечером, открытие Гарин-Михайловских чтений. Я за их региональность. Из Челябинска приехал Кирилл Александрович Шишов, в прошлом году вступил в партию, выдвинул в депутаты Пимена.

Встретился с Ильей. Вечером ужинали.

20 марта. Два выступления: в институте и в обществе книголюбов. С удовольствием наблюдаю за Кириллом Алексеевичем Шитовым. Он председатель Фонда культуры в Челябинске, победил на областных выборах. Где искренность его политических высказываний, а где конъюнктура?

Вечером, были вместе с Мих.Глеб.Успенским у Картушина. Переели копченых кур, голова тяжелая. Звонил домой. Валя чувствует себя плохо.

Приехал в Москву, в переезд. Это уже 4-й или 5-й в моей жизни. Дни переезда запоминаются намертво. Шкафы и полки — в Бескудники, книги, шкафы, полки — на Проспект Мира, книжные шкафы — на ул. Строителей. И это изнурительное хождение и ношение из подъезда в подъезд. Смерть мамы. Ее первое появление во второй квартире, ночной разговор, осыпавшиеся в день ее смерти цветы. Маляры на своей спускающейся лебедке-люльке, внезапно появившейся в окне — шел ремонт дома. Они спускались по мере проделанной работы и могли видеть, что происходит в квартирах. Их ужас и отчуждение, когда увидели, что в комнате лежит мертвец. Похороны, уборка, поминки, которые я сам вел, потому что думал: как я сам, мою боль никто лучше не смог бы выразить. И вот новая квартира в подъезде, где мама жила раньше. На один этаж выше. Это, пожалуй, первая квартира, где мне хорошо. Светло — это самое главное, и, наверное, дай бог, будет спокойно.

3 апреля, вторник. Валя — это ее манера из неустроя и грязи уезжать, бросая все на меня, — уехала в Прибалтику на четыре дня, а я вечером ходил на спектакль Леши Шипенко "Смерть Ван-Халена". Интересно, театрально, умно по философии с этим "ныряющим" и идеальным миром. На меня все это произвело впечатление. В малом зале, мало народа, а так хорошо.

6 апреля. Я должен был улететь в Индию на конгресс какой-то ассоциации. В последнюю минуту, когда билеты и деньги были уже на руках, не пришло подтверждение. Я должен был лететь вместе с Конст. Алексеевичем Чугуновым. За два часа до отъезда из дома все отменилось. Воспринял даже с облегчением, ну и слава богу.

9 апреля. Медленно пишу каждую фразу. Постараюсь сегодня закончить главу "Общежитие", тогда начну следующую — "Правительство", постепенно собираю материал и на сам основной сюжет. Ясно одно — все будет написано от первого лица; но не забыть о теневой хлопковой экономике. Мы люди бедные, у нас все идет в дело. О распродажах, которые сейчас идут в Москве, и т.п.

17 апреля, понедельник. Вчера, в 7-м часу, с Казанского вокзала уехал в Ижевск, где пройдет заседание Приемной комиссии. В купе долго разговаривали: А.А.Бологов, М.П.Лобанов, Ю.Пшенкин и Женя Попов. С нами едет Женя Некрасов, мой ученик, которого я когда-то случайно встретил в гостинице в Горьком. Он едет от "Литроссии". Вот так человеческая жизнь меняется под влиянием одного разговора. Изредка в купе заходил Юрий Кузнецов, первый поэт России. Я смотрел на его вечно сонное, блоковско-печальное лицо, стареющую, в морщинах, шею. Много говорим о России, о современном ее положении. Пшенкин пересказывал любопытную теорию о выращивании душ на земле, как некий продукт для инопланетян.

День Пасхи. Накануне я был на даче и вернулся в Москву утром, написал предисловие к книжке "Я и я" — молодые писатели и ученики. Книжку собрала моя ученица по студии на улице Писемского Рада Полещук. Закончил вторую главу — "Общежитие". Теперь впереди "Правительство".

Вечером в Ижевске состоялась первая встреча. Нам представили молодую литературу — жуткая проза, но мне очень понравились Вячеслав Кириллов, мальчик-поэт (стихотворение о рыжем афганце), и Алла Кузнецова, ей пятьдесят, пишет стихи о любви и о праздной весенней земле. Но их комиссии по каким-то местным соображениям не представляют. Потом был концерт Удмуртского народного ансамбля. Интересно, как среди их песен живут "Семеновна" и другие русские песни.

С приехавшим позднее Славой Шугаевым говорили о моей идее неприсоединившихся писателей. Друзья и по ту, и по другую сторону баррикад. И с теми нехорошо, и с этими противно.

25 апреля, среда. Обычное дело — не получается изо дня в день вести дневник. Уже в Ижевске нахлынули заботы и неудобства, которые постоянно меняли распорядок дня, а уже возвращение в Москву. Летели поздно вечером, и четверг обернулся невероятными хлопотами. Летели со Славой Шугаевым. Пьяный Шугаев — тяжелый груз, еле-еле нашел машину, чтобы отправить его на дачу.

Пришла открытка — дали автомобиль, который надо получать и о котором надо заботиться. Потом пришла открытка из Союза писателей на "видак". За видаком ездил в магазин вчера и весь сегодняшний день провозился, его настраивая. Естественно, ничего не получилось. Все одно к одному — как патроны в пулеметном рожке, но что поделаешь — деньги так быстро меняют курс, так неясна наша дальнейшая судьба, что приходится покупать все это барахло. Машина у меня только три года, видак тоже есть. Из впечатлений ижевских главные — это писатели. Все больше и больше я начинаю любить моих товарищей такими, какие они есть, с интересом наблюдал за Мих. Петр. Лобановым, Юр. Полик. Кузнецовым, Вик. Иван. Кочетковым. Новые для меня в известной мере фигуры — это Женя Кузнецов, референт СП, с ним очень интересно говорили о текущем общественном процессе и сошлись, что единственное, чего еще боятся радикалы, — это память. Она все ставит по местам. В поездке был еще и Сережа Иванов, тот самый, с которым я когда-то встречался у Льва Ивановича Скворцова. С тех пор он уже успел получить Госпремию и стал известным детским писателем. Немножко подпив, в автобусе и при Славе Шугаеве он рассказывал, провоцируя мою искренность, совсем забытую мною историю нашего знакомства, что, дескать, и писать-то он стал, чтобы именно мне доказать, что он тоже может.

За эту поездку особенно сблизились с писателем Александром Ал. Бологовым из Пскова. Прекрасный человек твердых убеждений и высокой искренности. В его биографии много необычного и интересного — и море, и бокс — он в молодости был чемпионом. Очень чистый, счастливый в своей порядочности человек. Порода для писателей почти переведшаяся, а для остальных редкая.

В пятницу и субботу был на даче, вернулся в воскресенье вечером. Сейчас придут проверять сигнализацию для охраны. Жить с каждым днем становится все страшнее. Умер Юра Стефанович. Еще недавно мы с ним работали на семинаре в Дубултах.

23 апреля, пятница. Утром уехал в Обнинск. Встал, как почти ежедневно, в 6 часов. Бегал до бензоколонки на Ленинском и там купался в пруду. Болят ноги, но бегать мне нравится, будто молодое преодоление себя, будто бегу марш-бросок в армии. У меня надежда, что смогу пересилить. Никому не признаюсь, ноги сводит, и боль пульсирует в икрах. Все это похоже на наши фамильные беды. У мамы все начиналось с ног и спины.

В Москве распустились тополя. До сих пор не могу забыть: позавчера прошел дождь, и как мучительно молодо пахло распустившимися почками. Сегодня, уже под вечер, ходил гулять. Теперь я как на чудо смотрю на новую встречу с лугом, где я бегал в прошлом году, за рекой. Бунтуют птицы, среди голых ветвей такой веселый базар и такой молодой.

Вчера вечером в "Ударнике" видел на большом экране "Казанову", фильм Феллини, о котором я так мечтал многие годы. Лет восемь назад мне на пленке подарил этот фильм В.Юдин, я его знаю по кадрам. Все нужно смотреть в свое время. Море в первом эпизоде — искусственное, сделанное из какой-то синтетики. Другое искусственное море у Феллини в фильме "Корабль плывет". Опять размышления о правде вымысла…?

Последние два дня перечитывал "Сатирикон". В этот раз с особым вниманием смотрел почти пропускаемую ранее главу "Пир Трихмалиона". Кстати, пришла мысль о новом романе: аферист-депутат, подлец и авантюрист. Здесь же нашел интересную мысль о вымысле в литературе. Я очень много думал об этом. "Ведь дело совсем не в том, чтобы в стихах излагать факты — это историки делают куда лучше, нет, свободный дух должен устремляться в потоке сказочных вымыслов, по таинственным переходам" (Б. Ярхо).

Написал первый абзац в новой главе. Как всегда, пришло на помощь время: вспомнил выборы, голосовали тогда за Сталина и т.д. А не назвать ли роман "Плюс квамперфектум"?

ТВ все время говорит о Литве. Жить с каждым днем все страшнее, но мне все же кажется, что путешествие "под гору" заканчивается…?

5 мая, суббота. Обнинск. Все праздники были с В.С. в "Отрадном", санатории МК. Перешли и они на хозрасчет, поэтому берут очень дорого, по 12 с лишним рублей с человека. Мы были такими, кто платит, наверное, единственные. Аппарат еще получает всякие дотации и подкорм, все понаехали с детьми и тещами, но, полагаю, вскоре этих шальных денег у партии уже не будет. Все время порывались подсчитать — сколько я заплатил за последние год партвзносов, и куда же эти деньги подевались. Я-то ведь вступал в партию, которая совершенствовала и организовывала народную жизнь по относительно справедливым законам. Что делать? Кому все же верить? После этих санаториев во мне впервые начал просыпаться гнев. Как хорошо кормится вокруг всего этого прислуга.

В пятницу был в СП на комиссии по литнаследству реабилитированных писателей. Шанталинский зачитал из личного дела Ставского. Например, письмо Ежову по поводу стихов Мандельштама. Автор, наверное, понимал, что это лояльное письмишко означало для поэта смерть! К письму прилагался литературный отзыв на эти стихи поэта-прозаика Павленко. Вот так куется литературное счастье. Гнев начал застить глаза. Я перебил Шанталинского и предложил посмертно исключить Ставского из СП. Кого же мы избирали и что это за структуры СП, кого они выращивали? Ведь это особая корпорация творцов, а творчество подразумевает в том числе и терпимость. Я предложил свою меру посмертной ответственности, хотя был всегда против какого бы то ни было шевеления трупов. Пусть покойники тлеют в своих могилах. Но этот эпизод, быть может, один из самых за мою жизнь глубоко меня потрясших. По-моему, на мою реплику никто не обратил внимания. И правильно.

Продвигается роман. Говорил со Славой Шугаевым относительно нашей ассоциации непримкнувших и с А. Жуковым о вроде планируемом кем-то выдвижении меня на Госпремию. Он сказал: обязательно дадут. Но, боже, незачем мне этим заниматься! И палец о палец не стукну.

8 мая, вторник. Был у меня дома Женя Широких, мой ученик по семинару в Дубултах. Веселый, нарядный, пьяный. У него идет роман в издательстве "Стиль". Интересно поговорили о сегодняшнем дне и о его романе. Как бы научиться писать весело и небрежно. Женя выпил бутылку шампанского — я в это время занимался легкой уборкой на кухне. Вечером уехали с В.С. в Обнинск.

9 мая, среда. Утром смотрел телевизор. Колонна стариков — Героев Советского Союза тронула до слез. Ведь тогда были юные и чистые, какие горизонты расстилались впереди перед каждым!.. Вечером читал Бакунина. Интересно, какая удивительная порода людей, как мало мы о них знаем. Время обглодало все, оставив как остов, одни имена.

17 мая, четверг. Около половины третьего дня выдалась минутка. Все накапливается и мусорит голову. На несколько дней лечу с группой писателей в Ташкент, там какой-то юбилей. Собственно говоря, спроворила меня на это путешествие Р.Ф.Казакова, но сама расчетливо не полетела: "Узбеки меня плохо издают". Бог с ней и с ее издателями, отступать мне было нельзя. Еду на юбилейные торжества и открытие памятника узбекскому поэту Хамиду Алимжану. Беру на всякий случай с собой в библиотеке Дома литераторов том истории узбекской литературы.

Из последних событий. 14-го мая умер Валера Коксанов, ему нет еще и 42 лет, инфаркт.

Патологоанатом сказал: ноги и сосуды у него были зверским образом объизвествлены. Видимо, существует и какая-то своеобразная плата за пользование благами. Сколько раз я был у них в гостях, сколько раз там выпивали, но как обильно и через край там и кормили. О, эта жирная и сочная пища из кремлевского распределителя! Доброжелательные, щедрые люди. Вчера был у его родителей. Мать, еще недавно цветущая женщина, совершенно раздавлена. Но на столике рядом с ее креслом — стопка красных правительственных соболезнующих телеграмм. Их пододвинули ко мне, и я, мелкий садист, не стал никого радовать, не начал читать. С Валерой были связаны многие этапы моей жизни на радио, в литературной редакции. Именно он был редактором мемуаров Брежнева, выпускал их в эфир. Сколько сразу всего вспомнилось!

Валерина свадьба, где мы с В.С. были свидетелями. Уже в дверях встретил его вдову Зинаиду. И женихались, и женились на моих глазах. Мало ты насулил нам жить вместе! Рассказала: "Когда легли спать, заткнула бирушами уши, чтобы он мне не мешал храпом, но в половине первого меня как бы толкнуло. Проснулась, он был неподвижный, тяжелый, но еще горячий". Пожалуй, я напишу о нем страничку в "Эфире". Эта мысль возникла параллельно с давней мыслью написать об умершем Дмитрии Морозове. Тоже работали вместе на радио и дружили. Это мой долг. Информационным поводом для рассказа может стать недавний звонок жены Дмитрия Лоры: она разбирала бумаги и нашла рукопись моей первой повести "Живем только два раза".

Валере с огромным трудом достали место — со слов Инны, матери — на Ново-Кунцевском кладбище. Мест нет, вмешался чуть ли не Рыжков. Но ведь меня-то там не захоронят! Грустно, что в эти минуты похорон младшего товарища я думаю о социальной справедливости. Но столько обид!

Похоронили Валеру рядом с недавно умершим Венечкой Ерофеевым. Поговорят о литературе.

Вчера приезжал домой мой ученик, тоже Валера, но Терехин: правил ему текст дипломной работы. Валера каждый раз старательно переделывает те несколько страниц, которые мы с ним разбираем.

Вечер. Пишу уже в Ташкенте. Стараюсь сделать все это подробнее. Молодость прошла здесь, в Ташкенте я заканчивал первый год учебы в университете, здесь работал в театре. Круглый сквер под курантами в центре. Как выросли платаны. Сад у Театра ТуркВО. Мои старшие товарищи по театру: Валера Шаврин, Елена Паевская, Капитолина Гавриловна Ламочкина, которой я так многим обязан, Роман Ткачук!

18 мая, пятница. Поселили в гостинице Совмина. Сразу же ушел гулять и умилялся. Ходил по прежним местам. В сквере другой — уже Марксу — памятник. А ведь в центральном сквере помню еще и памятник Сталину. Зашел в садик Дома офицеров, и сразу же вспомнились первая репетиция и сбор трупп. Какой нахал, никогда не играя даже в самодеятельности, устроился артистом.

Утром рано встал, час ждал машину, чтобы ехать в Джезак. По дороге сплошные поля хлопчатника. Я еду в машине вместе со знаменитым узбекским писателем Шукрулло. Я никогда не думал, что после пленума по выдвижению в народные депутаты мои пути пересекутся с этим человеком. Шукрулло единственный, кстати, запомнившийся мне узбек в нашем многонациональном художественном радиовещании. А проработал я на этом вещании почти десяток лет. Он сидел, освободился в 54-м. Подробности из разговоров в машине: Панджекидзе, Кугультинов и он, Шукрулло, сидели в Норильских лагерях. Рассуждение его о лагерной шпане — дети кулаков. Ему говорили: "Ты недоволен советской властью?" — "А почему я должен быть ею доволен? Исключали из школы. Раскулачили родителей будущей невесты, потом она пропала перед свадьбой". Рассказывал о личности Хамида. Его руки, как и руки многих писательских начальников, в крови.

Джезак. Впечатление от города. Открытие музея и сам музей. Мое интервью русскому радио. Открытие бюста. Двоюродный брат поэта — ныне министр иностранных дел. Обед в колхозе "Москва". "Москва, Москва, люблю тебя, как сын…?" Именно здесь родился и поэт Шараф Рашидов. Рашидова помню по встречам с ним в Навои на правительственной даче. Изысканный был человек. Много слухов о его смерти. Открытие еще одного памятника. Ужин на траве. Замечательное, но очень дорогостоящее гостеприимство. А в полях с утра до вечера гнут спины женщины и дети, счастливый труд. Встреча в обкоме.

Утром читал Чаадаева. С жадностью, с огромным вниманием. Вроде бы все доказательно, но так ли все?

Вечером открытие памятника. Большая, в человеческий рост, фигура, вознесенная на платформе, на столбе. Все густо посеребрено. Поэт в тройке с заметно выступающими гениталиями. Ужинали тут же за огражденным белой материей участком. Столы выстроены квадратом, водку подавали в чайниках: "белый чай", "холодный чай".

19 мая, суббота. Боюсь, что юбилейные дни в первую очередь запомнятся непомерными трапезами. Три выступления: в колхозе "Навои", школе имени Алимжана, в пединституте и в городском театре. Мне все труднее и труднее извлекать нечто из неизвестного. Пока выяснил, что Алимжан — лирический поэт, кажется, даже переводил Есенина. В гостинице нет воды, вообще она вроде только что открылась. Дело оправдывается тем, что все здесь — площадь, фонтан, памятник, гостиница — возведено за три месяца. Здесь, как в Египте, прикажут — шапками накидают гору земли. Перед гостиницей огромная круглая площадь, на которой раньше стоял бюст Рашидова. Его сняли. Все готовилось к новому открытию. Надо сказать, что современная космическая архитектура Джезака восхищает. Это надо обязательно сделать перед глазами русских писателей. Широкий, чистый, продуваемый проспект одной стороной упирается в горы. Само ложе бюста, подставка под безделушку, сделано далеко не случайно. Использованы все архитектурные приемы, известные с древности и вызывающие чувство приниженности человека перед идолом. От гостиницы, от партера, с одетыми в камень на разных уровнях островками зелени, лестницы амфитеатром спускаются вниз к огромному низкому блюду, вылепленному, словно Дворцовая площадь в Ленинграде: гранитные ленты и розы из бледной брусчатки. А там уже пологие лестницы — для цветов — ведут на низкий холм с одиноким деревом. Великий человек неприступен в своей тайне. Пуп земли. Здесь одинокий, как орех в пустыне, стоит бюст правителя и строителя. И все это со временем разлетится прахом.

21 мая, понедельник. В 15.00 в Москве. Вылетел около 7 утра.

Утром 20-го уехали из Джезака, председатель горисполкома рассказывал, как снимали бюст Рашидова. Всю площадь рано утром окружили солдатами, боялись волнений, но в Джезаке, оказывается, никто из жителей на улицу не вышел, все сидели по домам и плакали. Через три часа после прощания в Джезаке, уже в Ташкенте, напротив музея В.И.Ленина, мне показали то место, залитое асфальтом, где была прежде могила Рашидова. Странные путешествия совершают подчас у нас покойники.

Ни на рынок — а надо бы прихватить с собой какие-нибудь гостинцы, — ни в город не ходил. Писал речь для торжественного заседания в Театре имени Алишера Навои. Через 30 лет мне предстояло выйти на ту же самую сцену. Только в молодости так хорошо помнишь былое. На 7 ноября Театр ТуркВО играл одну, финальную картину из "Кремлевских курантов" во время праздничного концерта. У меня здесь была роль: впустить в ленинский кабинет зарубежного писателя и принести стакан чая. На этой сцене наши декорации казались макетом. Я шел, шел, шел, пока мне не пришлось говорить свою единственную реплику. Хорошим актером я не был, я слишком много рассуждал. Слишком много рассуждающий человек не сможет стать и хорошим писателем. И вот через 30 лет я снова иду, иду, иду из президиума к трибуне. Но тогда все было как-то больше, зал напоминал черную яму. Речь свою я произнес с одной ошибкой. Зал мне ее не простил. Он мне просто хорошо похлопал. Писательница Майя Борисова, с которой я сдружился во время этих узбекских дней, сказала мне: "Ты — умница и молодец! Если бы не оговорка вначале: Хаким вместо Хамид, свою "скандирку" бы ты имел. А вообще, без дураков — хорошо сказал. Точно. Просто". Ах, эти трудные и такие похожие иностранные имена.

22 мая. Был на девяти днях у Валерия Коксанова. Сначала ездили на кладбище. Плохое утешение для родителей — количество цветов, уже планируемый дорогой памятник. Это бессмысленные жертвы забвению, которые не выправят ничего. На девяти днях пришлось говорить первым. Я постарался сделать это искренне и просто.

С годами стало тяжело лукавить. Жалко, был умен, мог бы сделать замечательную карьеру и выстроить очень интересно свою жизнь. Достаток если и не сгубил, то и не помог. Люди, не занимающиеся творчеством, должны раньше иметь детей.

24 мая, четверг. Обнинск. Приехал вчера. Сразу же поехал в церковь, в Спас-3агорье. Какое-то удивительное чувство охватывает меня в храме, будто я пытаюсь вспомнить детское, забытое. Очень хочется поверить и примкнуть душою. Во всяком случае, не "бессмертие" и "бездетство" тянет меня в церковь, а нечто большее. В церкви вспоминаю одну и ту же картину из давнего: покупку на рынке в Калуге Евангелия. Как только такие книги продают и как их покупают! Продавала какая-то женщина с платка или рогожки, разложенной на земле. Я читал Евангелие вслух неграмотной бабушке Евдокии Павловне. Вспоминаю опять реку, огромные льдины на берегу в половодье, и дальше картина раздваивается: мы сидим с бабушкой на скамейке, и я читаю: "Енох родил…?" или бабушка в сером суконном пальто, с фигурными прошивками, от "тех времен" идет в "штунду", я помогаю ей, и мы ищем молельный дом баптистов. Поразителен ее приход к вере. Кто "совратил" ее, рязанскую крестьянку, воспитанную в строгой и привычной религиозности, в другую веру? И как прочно она поверила именно в эту, без икон и хоругвей, церковь. Господи, Господи, обрати меня хоть в какую веру, но только всей силой душ и… Утром еду в Москву на приемную комиссию в Литинститут. Все время читаю присланные работы и над каждой много думаю. В отличие от любого другого института здесь "испортить" или "создать жизнь" предоставляется не самому студенту, а преподавателю.

29 мая, вторник. Сегодня избрали Ельцина. Душа моя протестует, но думаю: может быть, к этому политику я подхожу предвзято как к человеку?

Вечером сидел и смотрел альбом "Благовещенский собор" и вдруг впервые не умом, а сердцем, всем естеством понял, вдруг нашло: тихо и спокойно для меня зазвучали иконы. Не как картинки, а как реальные живые сюжеты.

Хочется заниматься реальным милосердием. Душа моя невостребованна.

Мой новый роман встал на картине семейной жизни. Звонил из Горького Слава Филиппов. Он прочел "Технику речи". Очень хвалил и передал мнение своих студентов: "Есин — очень несчастен в любви". Вычитали!

5июня, вторник. Все утро разговаривали с Элей Шугаевой — интервью для "Литгазеты". Все записал и на свой магнитофон. Надо расшифровать и внимательно посмотреть. Информационный повод — юбилей радищевского "Путешествия". Был в "Сов.России" у С.П., вечером заходил к Валере Юдину. Долго говорили о Горбачеве, о ситуации. Как Горбачев заискивает перед публикой!

6 июня, среда. Появилось заявление "независимых писателей". Мы об этом много и давно говорили с Шугаевым и А. А. Михайловым. Хорошо, что почти нет случайных людей, но удивительно — все здесь русские, именно русскому, наверное, сердцу ближе всего независимая позиция. Обидно, что наши устроители засуетились и не дали возможность В.И. Астафьеву стать первым в этом заявлении. В этой композиции сильнее всего был бы алфавитный принцип.

11 июня, понедельник. Весь день провел в "Литгазете". Эля Шугаева очень прилично сделала мою статью. Тем не менее я все время караулил, делал вставки, следил за сокращениями и дуростью начальства.

13 июня, среда. Вечером видел Сергея Ивановича, говорили об архитектуре. Под мозаиками Коринова в метро не душно. Метро вообще меня занимает. Читаю книжечку Ивана Панкеева о 30-летних. Написано жидковато, много журнализма, но сама информация нова и систематизирована. Обратил внимание на мысль, что критика — это текущая философия.

25 июня. Занят лишь двумя вещами: своим новым курсом в Литинституте и романом.

Еще немножко почитываю. Прочел "Убийство евреев в Бердичеве" Гроссмана — произвело впечатление скрытой, затаенной, почти не возникающей на поверхности страстью; какая-то новая ипостась современного эпоса, прочел "Проект Вышинского" Аркадия Ваксберга. Последнее просмотрел с жадностью: в романе я многое проделал, что он уже давно открыл. В частности, его соображения относительно преподавания пения в школе. У меня — балет.

Политические страсти все время на периферии; в моем возрасте уже можно иметь достаточно доказательств, что все это — грязь. Милые общественные деятели уверяют народ, что надо еще потерпеть. За этим терпением проходит жизнь.

В "Литгазете" объявили, что "Апрель" скоро выйдет, значит, появится мой "Венок геодезисту".

Крепко я купился со сроками в этом альманахе.

2 июля, понедельник. Любимое мое время года с длинными, светлыми вечерами, — вершина года, пик жизни.

Мало пишу в дневнике, ленюсь. Но все, что происходит, по сути, меня мало трогает. Волнует только, что так все бурлит и перерыто, что не останется места для могил. Недавно получил из Костромы книжку от Виктора Бочкова — на одной из первых страниц написано: в райкомовском гараже, где-то в Кологриве, нашлась чугунная плита с могилы графа Федора Толстого — "вернулся алеутом и крепко на руку нечист". Что делается в нашей стране! Отбило у всех память и совесть.

Много размышляю о партии, все здесь для меня открывается в ином свете. Смущает не 37-й или 20-е, хотя это ужасно, но это кровь истории, однако каков наш-то сегодняшний, просвещенный и независимый день. Выйти из нее — не позволяет гордость. Самые серьезные открытия — открытия сегодняшние. В пятницу состоялось заседание приемной комиссии. Из 25 или 27 рекомендованных рецензентами работ я отобрал, допустил до экзаменов только 18. Ощущение собственной жестокости, несправедливости и совершенного греха. Волнуюсь: какой же будет новый курс?