1985

1985

31 января, четверг. Пишу уже в новом, 1985 году. Все прокатилось для меня стремительно: в ноябре в Сочи, декабрь и январь — в Москве, в вязкой, бездельной полуработе. На октябрьские праздники и на Новый год много смотрел кино, и крутятся вокруг этого какие-то мысли. Совсем недавно видел "Мать" Донского. Сначала совершенно не принял театрализованную, приподнятую манеру Марецкой, а в конце картины подумал: какой был мастер! Как прекрасно и точно распорядился этим не самым легким для экранизации литературным материалом. Наверное, даже был смысл в этой приподнятости материала, в стремлении не распластывать искусство в жизни, как рыбу на разделочной доске. Мир искусства и мир повседневной жизни, они соприкасаются, но не сливаются вместе. Наверное, это лучше искусства, втоптанного в мелочность сегодня. Запомнил "Голубые горы" Шенгелая. Чудовищная социальная аллегория современного общества, вернее, сегодняшнего хозяйствования. Автор приносит в издательство рукопись, и люди, которые по должности обязаны ее читать, не читают. Они занимаются всем, чем угодно, только не своими служебными делами, прикрываясь легким, изысканным юмором. И вот что мне подумалось: все это уже совершенно не действует, не революционизирует жизнь и общество. И мысль эта страшновата, как всякая голая правда.

Вышел мой "Имитатор". В Москве очень хорошо об этом говорят. В "Новом мире" роман соседствует с новым романом Ю.В. Бондарева. Только что звонил С.В. Михалков, поздравлял с публикацией. Говорили о драматургии. Его пьесы идут только в Москве, Ленинграде и по ТВ.

4 февраля. Уже февраль. Столько звонков об "Имитаторе"! Звонила Джуна. Она в ярости: я использовал, дескать, несколько фактов ее биографии. Алла Киреева, жена Р. Рождественского, должна ее отговорить от демаршей. Познакомились мы с волховательницей на дне рождения Роберта, в Переделкино. А мне Джуну даже жалко. Наивная, легковерная женщина. Это первая реакция на журнал. Надо было бы мне смотаться из Москвы. Прототипы окружают.

Утром звонил Анатолий Алексин. Говорил о стиле: ах, какой стиль! Это об "Имитаторе". Но может ли так быть, чтобы в одном произведении у писателя стиль был, а в другом его не было? Даже грустно: написал модную вещь, и все вдруг заговорили о стиле. А что, разве раньше и я и стиль не существовали?

15 февраля.Уже несколько дней я в Ленинграде. Скорее сбежал, нежели уехал из Москвы, от шумихи и огорчения вокруг "Имитатора".

Последним звонил Г.Я. Бакланов. Моя Сусанна, оказывается, говорит обычный текст жены Бондарева: "Вы знаете, как тяжело жить с гением". Г.Я. своеобразно обрисовал Ю.В. - они ведь раньше дружили: этот человек не прощает ничего и не простит моего соседства в "Новом мире". Чья это черта — Ю. В. или Г. Я.?

В Ленинграде много размышляю над четвертой, заключительной повестью о В.И. - о его последней эмиграции. Высших зацепок, кроме несостоявшегося доклада в Выборге Спиридоновой, нет. Значит, надо строить на ленинских работах, а точнее, на "Удержат ли большевики государственную власть?" Читаю эту работу с карандашом в руках в гостинице: много разного, и возникают даже наивные пассажи, когда Ленин спускается к самой конкретной жизни (вселение в бывшую квартиру буржуев). Дерзкий был человек. А ведь он, пожалуй, на доклад Спиридоновой пошел бы и даже, наверное, что-нибудь там выкрикнул, вроде своего знаменитого "Есть!"

Последний из московских телефонных звонков. Звонил накануне отъезда Борщаговский. После демаршей Джуны и нервов с прототипами, которых мне определенно навязывают, его звонок успокоил своей серьезной разумностью: "Повесть о двух путях для художника в искусстве. Но всем удобнее отыскивать там прототипов".

Кстати: Глазунов, Шилов, Пономарев, Королев (директор ГТГ) и даже Салахов — вот кого называют. Меня это бы веселило, если бы не было так грустно. В Ленинграде был разговор с Женей Агафоновым: умница Глазунов сказал: "Это не про меня", хотя его клеврет и жополиз А. Бондаренко везде звонит, что прототип именно Глазунов: с Есиным надо бороться.

По ТВ видел выступление Г.В. Романова: толково и заинтересованно говорил о ленинградском горхозяйстве. ТВ показало сонных старых мужиков, командиров производства — они-то во всем и виноваты.

20 февраля, среда. Чуть-чуть, за неделю, кое-что прояснилось. Все было, как и всегда вначале: пустота, отчаяние, соблазн формального решения, ощущение стада — "как у всех!" — и пошлости, а потом забрезжил свет, и кое-что впереди стало обрисовываться. Маршрут ленинской последней эмиграции известен. В Выборг пока еще не ездил, может быть, и не поеду, хотя поеду, потому что я человек, по отношению к долгу, добросовестный. Все будет базироваться на "Удержат ли большевики государственную власть?" В повести промелькнет сюжет четырех его предыдущих посещений Выборга и обычный, бытовой фон. Сейчас он — беглец!

Сегодня, читая примечания к тому В.И., понял, почему так мало написано о Хуттонене, редакторе "Тьюме" (Труд) — он остался с "теми финнами". И опять для меня новость: "С просьбой обязательно выпустить "Синюю тетрадь" В.И. обратился именно к Каменеву". В записке есть дважды повторяемое: "между нами". Вожди — странные люди!

Перед отъездом в Ленинград В.С. меня упрашивала повести о Ленине не писать. Но ведь не из-за денег же я все это пишу. Мне это интересно. Почему?

Много думаю и о своей новой "левой" повести. Кто герой. Фокусник, чародей, бюрократ? Он пожилой человек. Утро. Долгий туалет. С каждым годом машина запускается все труднее. Самое сложное — определить профессию героя. Артист балета? Журналист? Телевизионщик? Аэрофлотчик? Режиссер? "Я хочу стать Моцартом". Столкновение с бюрократическим сектором. Справка за квартиру, например. Оформление в гостинице. Современные микротрагедии. А что дальше?

22 февраля. Вечером был в Кировском театре на "Легенде о любви". Наконец-то увидел Кунакову в роли Мехменэ Бану. Как, оказывается, может быть стихийно талантлив человек. Сравниваю с остальными исполнителями и думаю, как исчерпывающе много знает эта еще молодая женщина о жизни, о любви и о ревности. Когда она выходила на сцену — шли слова, стоны, крики, когда танцевали другие — возникала честолюбивая гимнастика. И не более. Интересен был еще какой-то парень в роли Незнакомца, обещавшего выздоровление для Ширин ценою потери красоты для Мехменэ Бану. В его стелющемся по полу исполнении была какая-то мистическая тайна, угодливая и в то же время грозная.

Перед спектаклем заходил в музей-квартиру Блока на набережной реки Пряжки. Это минутах в десяти от Кировского, по улице Декабристов. Музей молодой, но с прекрасной, тщательно подобранной экспозицией. Потом оказалось (я обратил на это внимание), что всю коллекцию фотографий и книг купили у Ильина.

До слез горько было находиться в этом доме, особенно на четвертом этаже, где жил Блок с Л.Д. Квартира до сих пор пахнет несчастьем. Умер А.А. на втором этаже: в 20-е годы его уплотнили, и ему пришлось переезжать в квартиру матери двумя этажами ниже; ее, впрочем, тоже уплотнили, оставив только три комнаты: отгородив их, семья принялась ходить по лестнице для прислуги, по черному ходу. Господи, сколько же несправедливости в мире! Революция уплотнила первого поэта революции. Сколько стоицизма и внутреннего осознания правды понадобилось временами поэту: сначала — чтобы жить, а потом — чтобы умереть.

В музее много автографов. Пожалуй, впервые после этого музея (осенью я, правда, прочел сборник о Блоке) у меня проснулся интерес к поэту, точнее, к его лирике.

Умер корреспондент "Известий" Саша Тер-Григорян. Я встречался с ним во Вьетнаме, потом, кажется, в Монголии. Помню его и по "Комсомольской правде", где я работал в начале 60-х. Международники для нас, молодежи, тогда казались богатыми, они видели зарубежные страны. Чужой мир, контур иной земли. Саша был удивительно всеяден и, как мне кажется, считал интеллектуальный труд — работой, которая должна поглощать все силы. Приносил мне, когда я работал на радио, какую-то пьесу о культурной революции — ловкое изделие. Стихи у него были тоже быстрые. В известинском некрологе стояло: "С газетчиком в нем уживался поэт, и, когда поэту становилось тесно в газетной публицистике, Тер-Григорян выражал себя в стихах. Из каждой своей загранкомандировки он привозил яркие книжки очерков, но, быть может, самым дорогим детищем был для него сборник стихотворений "Перекрестки судьбы".

24 февраля. Вечером был на спектакле в БДТ вместе с М.А. Смирновой. Моя дружба с ней продолжается. Смотрел "На всякого мудреца довольно простоты". Во-первых, приятно, что играют весь текст. Боже мой, какой текст! Как же так научиться писать! Уже не научусь. Сил становится все меньше, а время впереди все короче. Во-вторых: наверное, это самая серьезная попытка, по крайней мере, у Товстоногова, в освоении классики. Это гораздо значительнее, чем мюзикл "Смерть Тарелкина". Там понадобились приспособления, чтобы классику оживить, сделать участницей жизни, здесь — только текст. Здесь обошлись без Колкера; правда, Лебедеву, кажется, добавили каких-то цитат из трагедий Княжнина или Сумарокова.

Я сидел на литерном ряду, прямо против сцены. У Ильченко, игравшего Глумова, потекла носом кровь, и несколько минут он делал все вполголоса. Потом я увидел на носовом платке пятно. Вот она, образная метафора работы актера — тратит кровь. Я долго думал, почему Г. А. Товстоногов пригласил в театр киевлянина Ильченко с его отрицательным обаянием: он социальный герой нашего времени.

В спектакле почти ничего не раздражало, хотя я и не люблю школу представления: О. Волкова — Глумова, Мамаев — Басилашвили, Мамаева — Макарова, Крутицкий — Лебедев, Городулин — Стржельчик, Тарусина — Э. Попова. Какую-то удивительную картинку сотворил Ю.В. Томашевский, "человек Крутицкого"? — тоже, как и Крутицкий (Лебедев), разноликий, но иного характера, похож на кузнечика.

3 марта. В Ленинграде потеплело. Моя работа над повестью о В.И.Л. остановилась. Накупил много книг, читаю. Вчера ездил в Выборг. Это уже второй раз, но надо обязательно поехать летом. Посмотреть парк Монрепо. Город расположен на островах. Был в Замке. На обратном пути прочел путеводитель. Интересно.

Накануне видел "Тщетную предосторожность" в Малом оперном театре. Я люблю ходить в театры в Ленинграде: здесь еще не перевелась эта театральная потребность. В Москве ходят из-за моды. Музыка скупая, танцевали хорошо, но без личностного оттенка, как надо бы в театре, а потому скучно. Исключение составляют характерные роли. Запомнился Г. Судаков — Мишо.

В Москве, по словам Вали, идет свистопляска с "Имитатором". 3вонили Фокин и Ширвиндт. Оба готовы ставить в театре, я ничего решать не буду, пусть все идет само по себе.

4 марта, понедельник. Сложность моей новой ленинской повести в том, что я поставил для себя задачу не повторяться: быть ближе к монологу В.И. И еще сложности: сливки-то сняты, снято все внешнее, значит, надо строить на внутреннем интересе, на знаниях. Очень много последнее время читаю. Удастся ли все соединить, спаять, сделать интереснее? Недавно оглянулся: времени-то осталось мало, надо браться за дело.

16 марта, суббота. Я — в Костроме. Десятого уехал из Ленинграда.

Валя приезжала на праздники, а на следующий день собрался к Виктору и Ире Симакиным.

В день отъезда объявили о смерти К.У. Черненко. Уже в Костроме смотрел по ТВ, как покойного сухо и без интереса хоронили по большому ритуалу. Понравилось лицо Горбачева — спокойное, уверенное в себе, и его речь, объясняющая какую-то спокойную истину. После В.И. Ленина — это первый юрист у руля государства и, пожалуй, первый, получивший нормальное университетское образование. Смотрится Горбачев преемником Ю. Андропова, о котором не забыли и вспоминают с уважением. Будет ли через год кто-нибудь помнить о Черненко?

В Костроме кисну. Прочел книгу певца Николая Гедды. Хороши страницы о Караяне: жесткая точка зрения. Витя поставил очень хороший спектакль "Васса Железнова". Сравнивая с ним мою "Гибкую пластинку" и шукшинских "Петухов", я понимаю, что это были лишь подходы. Жаль, что кое-где артисты не дотягивают, читается лишь возможность…

В Костроме одновременно со мной был Валера Подгородинский, начальник управления из министерства. Подначил его выдвинуть "Вассу" на Госпремию.

Пишу очерк о Л. Свердловой, может быть, со временем написать маленькую книжечку "Костромичи"? Свердлова замечательно играла в моем спектакле.

С отдельной бумажки, на которой в театральном музее в Ленинграде я делал заметки, переписываю. Из поденной книги Александринки: "Государь Император с наследником внезапно соизволил присутствовать и был чрезвычайно доволен, хохотал от всей души.

Пьеса весьма забавна, только нестерпимо ругательство на дворянство, чиновников, купечество. Актеры, и в особенности Сосницкий, играли превосходно. Вызваны: Автор, Сосницкий, Дюр. В воскресенье 19 апреля".

Это "Ревизор". Автор — Гоголь. Император сочинителю подарил кольцо с бриллиантом. Вот как умели держатъ идеологический удар и отводить его.

4 мая, Обнинск. Надо бы начать писать дневник регулярно. С 30-го апреля по 3 почти мая провел в доме творчества кинематографистов в Болшево. И ситуация, и народ все те же, привычные. Из новых людей познакомился с Гр. Гориным. Безумно смешно рассказывал, как Андрей Миронов разыгрывал его по телефону. Григорий должен был уезжать в Женеву на какие-то съемки, а Миронов из Перми (с акцентом) допытывался: почему г-н Горин едет без "мадам". Вечером Е. Сидоров, я и Миша Козаков спорили о Евтушенко. У Миши проскальзывает некая зависть. У нас с Женей единая позиция. Евтушенко из времени не вынешь, его маска — слагаемое наших дней: как "Битлы", как сборище на Маяковской.

Пишется плохо, как и всегда, когда я между многими делами: пьесы по "Имитатору", спектакль пойдет в театре Ермоловой, (право постановки я отдал В. Фокину, забрав у Табакова, которому тоже сначала обещал. На афише будут стоять два имени: мое и С. Михалкова. Он — паровоз) и новой пьесой "Сороковой день". В министерстве, в сценарной коллегии, с прохождением пьес те же трудности. Все рутинно.

23 июля, Сочи. В том же цековском санатории. Я — муж своей жены, поэтому и здесь. Сегодня утром — приехали с В.С. вчера — уже кружочек пробежал. Кто мог подумать, что в 50 лет могу бегать трусцой! Снова в "ухоженном буржуазном садке": только соков в киоске сортов десять-пятнадцать, среди них есть мне неведомые, например, боярышниковый.

Вечером ходил на "Творческий поиск Владимира Высоцкого". Много пленок с телевидения — перевели в кино, неизвестных: из Венгрии, из учебных фильмов. Очень талантливый человек, но много невнятицы. Часто интерес возникает на уровне протеста или социальной нескромности. Ведут: некий "искусствовед", актер Театра на Таганке, журналист из "Литгазеты" и "артист МХАТ" Всеволод Абдулов. Зал был почти полон, хотя в стране интерес к Высоцкому утихает — он с магнитофонов сходит. В своих выступлениях ведущие с провинциальным почтением похваливали товар. Например, что песни Высоцкого, даже заказанные для фильмов, не входили в картины, потому что своим содержанием как бы фильм исчерпывали. Я все же думаю, что феномен Высоцкого больше связан с его личностью, маской, его театральной грубостью и приблатненностью во времена тиши и глади. Своей судьбой поэт оплатил эти два с полтиной с каждого за нынешний концерт.

В машине я часто слушаю Высоцкого. Чем-то меня он околдовывает. Смесью литературной наглости (где другой литератор поискал бы тонности или постеснялся вторичного, он берет и повторяется или ставит самое расхожее, но, как у таланта, у него все в строку) и провидческого озарения. Сколько схожего… "Мне руку поднял рефери, которой я не бил…?"

В тетрадке, где все это писалось, вклеены театральные билеты, между страниц лежат записочки и письма читателей. Здесь же и интервью из "Советской России", которое Льву Колодному дал отец Высоцкого. Не приведи Господь родителям давать интервью о покойных детях. Остановиться здесь трудно: Высоцкий за концерт брал 70–80 рублей, теперь 2,50 перемножим на огромный зал санатория.

27 июля. Сочи. Обстоятельства жизни обычные, но с В.С. не ругаемся. Валя много пишет, для нее существует только работа. Что-то изобретает даже на отдыхе. Доделал — в первом приближении — все, что связано с новой повестью о В.И. Ленине. Был в санаторской библиотеке, взял два тома. Видимо, в этом учреждении, где отдыхает просвещенная партийная элита, я оказался первым, кто этого автора востребовал. Читал март-июнь 1917. Все же дерзкий я парень, поскольку у самого моего героя все сочнее, ярче, гуще. И опять поразился, как мало мы знаем.

Прочел речь на 1 съезде советов. Речь не в среде единомышленников, отчетливо представлявших, кто с ними говорит, а перед врагами и противниками, к тому же с парламентской стенограммы, т.е. живая, трепещущая. Пожалуй, я не читал более убедительного и страстного ленинского документа.

"Литературка" 24-го напечатала мою статью о Владимире Дрозде, о его переводной с украинского книжке.

31 июля. Сочи. Два маленьких, так сказать региональных события. Был на концерте Махмуда Эсамбаева и снова через пять, или, по крайней мере, четыре года посмотрел "Агонию" Элема Климова.

Эсамбаев. Я думал, что уже упущу эту легенду. И, как случается, легенда уже приобрела вид довольно обветшалый. За его довольно безвкусными номерами и разъеденной немощью, как молью, программой вдруг блеснет миг неповторимый — значит, гениальный.

У Эсамбаева все капризно, кокетливо, по-детски себялюбиво.

Из новых номеров — "Портняжка". Это как будто из другого Эсамбаева. Современно, изысканно и чрезвычайно нелепо. Белые чулки, на каблуках закрытые туфли, голубой бархатный костюм. Мальчик!

Два слова об "Агонии": обидно, что фильм страдает из-за неполноты материла. Это сценарные огрехи не очень чувствующих историю людей — Лунгина и Нусинова, побывавшие потом в руках Климова. Возникла самостоятельная сверхреальность. Законченная, как планета. Она существует и требует места, и сочувствуешь Николаю (Ромашин), Распутину (Петренко) и даже Царице — у всех своя правда и своя боль. Вот так.

Искал функциональный кусок для задуманного "околотеатрального" романа, и хотя знал, какой он будет, не ошибся, однако же перечитал "Гамлета". Меня поразило, как же сокращают и калечат произведение при постановке! В пьесе есть все: и когда внимательно читаем — абсолютно все понятно. Даже отношения Гамлета и Офелии. Театральные "толкования" связаны с неполностью прочтения. Поразительно высчитанное и мотивированное произведение. Конечно, если что-то отсечь, то придется толковать.

Выписки:

Бывает и с отдельными людьми,

Что если есть у них порок врожденный —

В чем нет вины, затем что естество

Своих истоков избирать не может, -

Иль перевес какого-нибудь свойства,

Сносящий прочь все крепости рассудка,

Или привычка слишком быть усердным

В старанье нравиться, то в этих людях…

Все доброе проникнет подозреньем

И обесславит. (стр. 30).

надо записать,

Что можно жить с улыбкой и с улыбкой

Быть подлецом (стр. 36).

И в небе и в земле сокрыто больше,

Чем снится вашей мудрости, Горацио, (стр. 40)?

представь его грехи

Так, чтоб они казались вольнолюбством,

Порывами горячего ума,

Дикарствами неукрощенной крови,

Чему подвластны все. (стр. 42)?

Приманка лишь поймала карпа правды;

Так мы, кто умудрен и дальновиден,

Путем крюков и косвенных приемов,

Обходами находим нужный ход, (стр. 43)?

…?Наши годы так же склонны

Чресчур далеко заходить в расчетах,

Как молодости свойственно грешить

Поспешностью. (стр. 45)?

краткость есть душа ума. (стр. 49)?

Гамлет, актеры, Полоний.

Полоний: Это слишком длинно.

Гамлет: Это пойдет к цирюльнику вместе с вашей бородой — Прошу тебя, продолжай; ему надо плясовую песенку или непристойный рассказ, иначе он спит. (стр. 64) Назначенье лицедейства — держать как бы зеркало перед природой: являть добродетели ее же черты, спеси — ее же облик, а всякому веку и сословию — его подобие и отпечаток. (стр. 75)?

Какая мне в тебе корысть, раз ты

Одет и сыт одним веселым нравом. (стр. 76)

Раз королю не нравятся спектакли,

То, значит, он не любит их, не так ли? (стр. 86)

В порочном мире золотой рукой

Неправда отстраняет правосудье. (стр. 92)?

Слова летят, мысль остается тут, мысли к небу не дойдут. (стр. 93)?

Воображенье мощно в тех, кто слаб. (стр. 98)?

Гамлет: Вы ничего не видите?

Королева: Нет, то, что есть, я вижу. (стр. 99)?

Что человек, когда он занят только сном и едой! (стр. 110)?

…?нас безрассудство

Иной раз выручает там, где гибнет

Глубокий замысел. (стр. 149)

14 августа. Сегодня утром бежал свою обычную пятерку — какое удовольствие! Хорошо думается, всю дистанцию забота одна — новый роман. Уже несколько дней пишется. Как гора с плеч. И вместо отчаяния, которое владело мной последние месяцы, — умиротворение и бодрость. Сразу, лишь стоило начать, появилось много новых идей, вариантов к продолжению. Наверное, к чертям пойдет весь подготовленный на пляже в Сочи план, и Бог с ним, расширяется и прорабатывается образная структура, все как бы всплывает из подсознания, масленое, большое, оживает, требует своей пищи и продолжения. Уже появилось новое название — "Несчастный Кот в сапогах", уверен, что название временное.

Вчера был на концерте ансамбля Годенко. Сидел очень близко. Много молодых лиц, но есть и люди ближе к среднему возрасту. Когда перестают улыбаться — чувствуется возраст.

1 октября. Москва. Написал письма А. Латыниной и Юре Скопу в Ригу. Письмо от него было бодрое, хорошее. Сам в жутком раздерге, постепенно пытаюсь себя собрать. Валя вчера уехала отдыхать в Таллин.

21 октября. Смоленск. Вчера вечером приехал в Смоленск на заключительную декаду "Театр — селу". Устроил все это Ю.И. Кимлач. Утром проводил Валю в командировку во Вьетнам. Она едет на кинофестиваль от газеты. Вся неделя была задергана, ужасна. Ремонт в квартире продолжался, и было два давно мною обещанных выступления; 13 октября на 50-летие Кострова и 16-го — на секции прозы. Это значит, я не работал всю неделю, потому что голова была занята другим.

16-го на заседании секции прозы было ужасное выступление против В. Поволяева. Говорил Саша Кузнецов о секретарской литературе. Дня за четыре до этого звонил В. Шугаев. Я отказался от какого-либо выступления, говорил, что сказать мне нечего. Шугаев предлагал вариант: о творчестве Поволяева — "он пишет не хуже, чем Сартаков, а потом, надо его поощрить — стал писать лучше".

Значит, на эту тему они все-таки желающего нашли.

Саша Кузнецов говорил очень спокойно, хорошо и убийственно. Именно после его выступления Валерия Поволяева вычеркнули из списка для голосования на городскую конференцию.

Из впечатлений последних дней — "Король в Нью-Йорке" Ч. Чаплина. Видел в Болшево 7 или 8 октября. В сказочный сюжет вплетается удивительная история мальчика-предателя. Посмотрев фильм, я понял и количество дублей, и работу над сценариями и аттракционами, о которых много применительно к Чаплину писали.

Вчера снова набросал страничку в роман. У него уже третье рабочее название: "Где брат твой, Каин?", "Гладиаторы", сейчас — "Ковбой". Я забываю отдельные придуманные и отброшенные пассажи и сцены. Идет ли работа, когда я не пишу? Думаю я об этом постоянно.

Кимлачу не понравилась наша совместная с Михалковым пьеса по "Имитатору". Меня самого интересует: прав он или в данном случае у него плоскостное литературное чтение? Честно говоря, я сам волнуюсь за пьесу, мне кажется, она очень трудна для игры в театре. Слишком многое держится на ремарках.

23 октября. Москва. Весь день — приехал утром в 6.40, сразу взял в гараже машину — мотался по делам Н.А. Назначенный на сегодня суд так и не состоялся. В машине адвокат Евг. Сам. читал отрывок из воспоминаний Еропкиной о И.А. Крылове — про обед, который ему давала родня. Я еще раз поразился, как обстоятельно и не торопясь умели писать в прошлом веке. Полное отсутствие аффектации, без размышлений о стиле — только суть, только подробности, кажущиеся современному прозаику мелкими, из этого слагается благоуханная проза. Ценили свое, наблюденное, взволновавшее.

Сегодня получил очень хорошее письмо от Латыниной. Диалог с ней хочется продолжать. Но это уже я работаю как бы над следующей книгой — "Неотправленные письма". Не слишком ли много я задумал?

Все мешает мне закончить "Ковбоя". Хочется писать и писать, но все мешает.

Из воспоминаний о недавнем. В Смоленске поразило следующее: удивительная статистика Ельнинской земли. Как оказывается, земля не оправилась после войны. Были нарушены основные, живородящие пласты бытия. Музей М.И. Глинки в Новоспасском. Восстановленный дом, церковь, пруды, удивительные пейзажи. Концерт в Смоленском театре — жуткие сцены из "В списках не значился", вульгарная Касаткина.

Познакомился с Мариной Лаврентьевной Попович — изумительный по откровенности и характеру человек. Она рассказывала о какой-то молоденькой женщине…?

7 ноября. Болшево. Суд, на который я ехал из Смоленска, решился благоприятнейшим образом. Н.А. "дали" два года условно. Извлечет ли он из этого уроки? Евг. Самойлович сказал: "Уроки — быть более осторожным". Только-то.

Не пишу. Все последние дни был сплошной ад в связи с ремонтом. Не пишу и поэтому бросаюсь на людей. Сам за собою замечал, что взрываюсь с полуоборота.

Вчера вышла "ЛГ". В статье Андреева новый пассаж об "Имитаторе".

13 ноября. Уже несколько дней живу в Рузе — семинар по драматургии. Пьесой, естественно, заниматься не буду, а жаль. Опять начинается умственная чересполосица: пишу одно, думаю о другом. "Новый мир" мою "Баню" не берет — фельетон-де. Об "Имитаторе" в свое время С. А. Баруздин, тогда редактор "Дружбы народов", тоже сказал (в записке к завотделом прозы) — фельетон, потом, через несколько лет, правда, поздравил меня с победой. Посмотрим. Последние события. Из Вьетнама приехал муж моей сестры Светланы — Дима, я оставил его на хозяйстве, ликвидировать остатки ремонта. Очень неважно отзывается о своих сослуживцах-аборигенах: жулики, ленивые, с кораблей все тащат на продажу… А я-то думал о поразительном вьетнамском трудолюбии.

Два дня назад был Миша, сын тети Веры Конушкиной, моей няньки. Повидать бы ее. Это последний живой человек, вспоминаемый мною по раннему детству.

Завтра утром еду в Москву — отчетно-перевыборное собрание МО. Что-то будет. А будет обязательно. На фоне резких перемен в стране искусство и культура, пожалуй, единственная область, все еще остающаяся коррумпированной. Правда, и к ним подбираются. В сегодняшней "ЛГ" у С. Алешина есть такой пассаж:

"Трудовые династии — это хорошо, если им соответствуют истинные пристрастия и способности к тому делу, которому отдали жизнь родители. Но будем откровенны: часто ли мы встречали, скажем, в области искусства детей, добившихся результатов, хоть в какой-то мере соизмеримых с родительскими? Чаще это люди, хоть и обеспеченные связями, но не приносящие полноценной пользы обществу. А амбиции их и претензии, основанные на славе отцов и матерей, несоразмерные. Значит, в лучшем случае они бесполезны, в худшем — мешают делу, и при всех случаях занимают чужое место".

15 ноября. Вчера утром приехал в Москву. Состоялось отчетно-

перевыборное собрание Московской писательской организации. Итоги выборов объявили в 2.30 ночи. Все осталось почти по-

старому. Во главе Московской организации — Феликс Кузнецов. Он сделал удивительно холодный и формальный доклад. Циничное перечисление почти всех присутствующих. Боже мой, как может человек, всю жизнь занимающийся литературой, так холодно к ней относиться! Перечислил кого нужно. В конце собрания грубо заигрывал с залом в вопросе о литфондовских благах. Зал это видел. Все эти гримасы — налог на его должность. Раз в два года можно и потерпеть.

Интересно и остро говорил Бакланов.

Сколько конъюнктуры и лизоблюдства у писателей!

Во время партгруппы выкручивание рук в вопросе о Поволяеве. Все бросились его выручать: Гофман, Бондарев. Он нам нужен, он делает нашу работу. Потом все почувствовали страх перед какой-то возможностью быть грубо забаллотированными и лишиться всего. Не должно быть прецедента! Зал под взглядом президиума в 64 человека струсил. В списке Валерий остался, а дальше автомат: из 527 присутствующих против подали 125. Голосовали много еще против Ананьева — 105, Дементьева — 54, Мориц — 52, Вознесенского — 34 (это в правление). При голосовании делегатов на съезд цифры такие же.

Все не очень интересно. Валерочка, пойманный в плохом письме и в злоупотреблении служебным положением, снова будет управлять нами.

25 ноября, вторник. Уже несколько дней не пишу — значит, поослабло чувство одиночества. За последнее время, кроме правления, меня выбрали в партком. Это меня тревожит, надо работать, а нагрузок уйма. С трудом и с чувством радости от преодоления прорубаю последнюю ленинскую повесть. Постепенно, медленно ее структура приближается к моему внутреннему представлению о том, как должно быть.

Сегодня ночью плохо спал. Тревожит чувство смерти. Я стал чаще думать о ней, о том, как не хочется умирать, когда только-только подготовил себе площадку для житья. Грустно, что придут другие, неродные и холодные люди, и каждая вещь для них будет лишена души — только вещь…?

Прочел Радзинского, этого всю жизнь мальчика, "Театр времен Нерона и Сенеки". Какая удивительная простота в воплощении темы! Так близко источники и так престижно, в новом качестве их использует.

Вчера Андрей Смирнов сказал мне о романе. Смысл сводится к тому, что вещь слишком органично советская, т.е. я написал ее изнутри, с принятием времени и основных представлений жизни общества. Обидно. Хоть и старая работа, а очень искренняя. Значит, надо быть в постоянной конфронтации? Не такой я человек!

Сегодня напишу письмо Юре Скопу.

Добрался, наконец, до "Литературки" от 6 ноября. Ф. Чапчахов пишет об "Имитаторе". (Успех этого сочинения для меня самого загадочен.) "Бывает и так, что авторское отношение к герою выражено вроде бы ясно и определенно — оно резко отрицательное. Но "отрицательность" героя выглядит опять-таки как порождение внешних обстоятельств. В повести С. Есина "Имитатор" ее герой, художник Семираев, одержим единственным стремлением "протиснуться и пробиться" к славе. Ради этой цели он не брезгует никакими самыми низкими средствами. В изображении автора Семираев потому чувствует себя хозяином жизни, что обстоятельства якобы за него. Вот и получается, что вопреки лучшим намерениям писателя его герой выглядит не наростом на теле общества, а его продуктом. Уязвимость авторской позиции в повести С. Есина в том, что завышена сила и значимость ничтожного героя и сведено на нет противодействие окружающей его общественной среды. Вот и складывается впечатление, что наше общество не в силах бороться с семираевыми, не в силах противостоять им своими твердыми нравственными принципами".

11 декабря. Сегодня открылся IV съезд писателей РСФСР. Все, как обычно, но есть и новости. Позавчера, еще на партгруппе в МК, резко выступил Борщаговский. Я все время удивляюсь А. М., его боевым качествам, умению рассечь проблему по сути. И на этот раз, со ссылками на проект программы, он говорил о вопросах, которые должны бы прозвучать на съезде: о трудном прохождении литературы в издательствах, о монстре Госкомиздата, о гласности в работе писателей. Назначают Приемную комиссию, правление "Совписа".

Доклад Михалкова был, как обычно, — все и про всех. Он соединил меня с Маканиным и единственным дал какую-то характеристику: "обладают жесткой манерой письма".

Новости на съезде следующие. Оборвали аплодисментами и топотом ног при первой же передержке регламента Алексеева, Исаева, Гамзатова. Прежняя циничная, пустая демагогия не проходит. Ну, и слава Богу. Боже мой, и это говорят писатели! Прилично выступил лишь один Бондарев.

Завтрашний день начнется с выступления Евтушенко.

12 декабря. Афронт Ананьеву был, по сути, спровоцирован Грибачевым. Он тренькнул звонком, стоящим на столе президиума. Сработала его привычка на Верховных советах РСФСР. Там всегда дружно кричат: "продляем, пусть говорит". Все демократы, все подчиняются закону и — большинству. Здесь оказалось по-другому. Договорить не дали. В президиуме, за кулисами, стояли матюки.

Сегодня — съезд продолжается в Колонном зале — Грибачев сел в пятый или шестой ряд на сцене. Не в первый, как всегда. Рядом с ним, как побитый, Егор Исаев. Лидеры прошедшего времени.

Евтушенко говорил об умолчании правды, о белых пятнах истории, о том, что статья о гласности — это еще не гласность. Говорил о качестве в литературе.

Я все время наблюдаю за залом. Бедные люди, делящие писательские должности. Сколько ухищрений! Софронов, как опавший воздушный шар, смотрит, прежде чем сложить ладоши в аплодисментах, — хлопает ли Зимянин? Белов, Распутин, Залыгин говорили привычное — о нравственности. Экология, спасение Севера, поворот рек. По первому трагическому напору запомнилась речь Распутина. Поразила мысль Залыгина: время такое, которое может быть, а может и не быть, т.е. время, когда человечество может исчезнуть как категория жизни вообще. И такого времени никогда раньше не было. Я впервые принял Лиханова как личность. Его речь о детской литературе глубока. "Не пора ли защитить детство от родителей?" "Воспитание карьерное: учат музыке не ради музыки, а ради возможностей получить премию". Это тоже его слова: "Детский мир социален. Он делится на тех, у кого есть джинсы и кроссовки и у кого их нет. У детей возникает ожесточение".

Вечером ходил с В.С. на "Серебряную свадьбу" А. Мишарина. Это был и юбилей О.П. Табакова. Много интересного: показывается, как под лозунгом "наша советская власть", "наша партия" живут проходимцы и карьеристы. Интересно играют Невинный, Тулеева, Табаков, Щербаков — от легкомыслия до зловещей расчетливости, но в целом есть торопливая конъюнктурность, приемы не спрятаны, сам повод возникновения в пьесе внешнего конфликта — приезд на похороны — не вытекает из действиям и не связан с ним.

18 декабря, среда. Сегодня мне исполнилось 50 (пятьдесят). Грустно становится оттого, что этот фильм, который называется жизнь, движется к концу. Все грустно. Открыл утром "Литературку" и расстроился — стенограммы съезда правлены, да еще так, что живого места не найдешь. Меня это удручает. Где острота выступления Евтушенко? Где подлинный Распутин? Из выступления Анатолия Петровича Ланщикова вынули большой пассаж, посвященный "Имитатору". Запомнилась мысль, связанная с оценочным моментом в литературе: особенно трудно отличать подлинность от имитации в гуманитарных областях.

Вчера отменили в ЦДЛ регулярные посиделки "Критического дневника". Назывался он в тот день "Искусство и публицистика. Новые произведения Ю. Бондарева, С. Есина, В. Распутина". Кто испугался? Кто не согласен? Кого боятся? Чью репутацию спасают? За всем этим стоят люди, кажется, не только со своими убеждениями, но и со своими установками жить во что бы ни стало не хуже, чем они жили раньше. Я вижу их оплывшие физиономии и понимаю, чего они хотят, как им мешают правда и талант. Как не хочется покидать насиженных мест в президиумах. Так что же — прав Гр.Як. и соседства Б. с Е. быть нигде не может?

А вообще, эта возня в Союзе раздражает. Мелкие страсти невольно в свою орбиту захватывают и тебя. Держаться надо от всего этого подальше.

Утро отметил тем, что пробежал километров 5–6. На улице холодно. Вечером будет большая пьянка. Позвал человек сорок. Всю неделю отыскивал, доставал продукты, а значит, унижался и унижался.

На последнем съезде меня выбрали в правление. Из списка делегатов на Всесоюзный съезд перед самой партгруппой — выбросили. Попцов сказал, что это Верченко и Беляев. Посмотрим.