Глава 6 «Солярис». Любовь земная и космическая

Глава 6

«Солярис». Любовь земная и космическая

1

Тарковского, не имевшего возможности пробиться к съемкам, одолевали замыслы — он мечтал об экранизации Достоевского, Гофмана и особенно фильме о своем детстве. Несколько раз подавал сценарий «Исповеди» (фильм впоследствии стал называться «Зеркало»), но получал отказы. Продержаться помогало чтение лекций на Высших режиссерских курсах. Он вдохновлялся, говоря о задачах художника как поводыря общества, о серьезности отношения к своему долгу…

В дилемме «спасения мира» через социальное переустройство либо путем духовного самосовершенствования человека, стоявшей перед гражданином СССР в 1970-е годы, Тарковский однозначно предпочитал второй путь. И в этом он был на передовой позиции, отводившей роль поводыря именно художнику, противопоставившему себя власти и обществу или пренебрегавшего ими и разорвавшему казавшиеся опасными связи с обыденным сознанием.

Внезапно прошла заявка Тарковского на экранизацию романа известного польского писателя Станислава Лема «Солярис», которую он сделал совместно с Фридрихом Горенштейном. Известие о том, что Тарковский будет снимать фантастику, удивило многих. Из России XV века перенестись в обстановку космической станции? Тем более что фантастика традиционно причислялась к жанру массовой литературы, ориентированной на привлечение зрителя. Среди фантастов Лем представлял серьезное философское крыло, что не лишало действие романа увлекательности и даже обнаруживало черты еще одного отвергаемого Тарковским жанра — готического романа.

«Среди звезд нас ждет неизвестное», — так сформулировал автор идею своего романа, написанного на пороге космической эры. Для Тарковского пространство звездного НЕВЕДОМОГО имело исходную, центральную точку на планете Земля, а точнее — в душе каждого, живущего на ней.

Сюжет романа интригует читателя: из космической станции, сотрудники которой давно пытаются наладить контакты с планетой Солярис, покрытой мыслящим Океаном, поступают странные сообщения. На станцию прибывает психолог Крис Кельвин, чтобы разобраться в происходящих на ней загадочных событиях и либо продолжить наблюдения, либо, прекратив попытки установить связь с чужеродным миром, свернуть исследования.

Вначале ему кажется, что сотрудники, живущие на станции, сошли с ума. Здесь творится нечто совершенно непонятное, пугающее неведомым. Вскоре и сам Крис становится жертвой наваждения — к нему является его бывшая возлюбленная Хари, покончившая на Земле жизнь самоубийством. Оказывается, что пришельцы, возрожденные Океаном из подсознания людей, приходят и к его коллегам, воплощая их постыдные желания, воскрешая подавленное чувство вины. Не вынеся пытки угрызениями совести, один из них совершает самоубийство. Другие — на грани умопомешательства.

Крис пытается избавиться от Хари, но она трижды воскресает из мертвых, и каждая ее смерть отзывается в его душе новой болью. Даже узнав, что бывшая возлюбленная состоит из нейтрино, то есть является всего лишь фантомом человека, Крис не может сдержать проснувшиеся чувства сострадания и вины.

Те, кто не любил Тарковского, решили, что после неудачи с «Рублевым» он, наконец, сделал шаг в сторону зрительского кинематографа с увлекательной интригой, тайнами и мелодрамой. Он и сам, отправляя заявку на фильм, делал вид, что учел, мол, урок «Рублева», хочу исправиться.

«Зритель от нас ждет хорошего фильма научно-фантастического жанра… — пишет он в заявке. — Сюжет «Соляриса» острый, напряженный, полный неожиданных перипетий и захватывающих коллизий… Мы уверены, прежде всего, в том, что фильм будет иметь кассовый успех. Люди будущего представляют идеал нравственной чистоты, которому должны будут следовать наши потомки, чтобы достичь победы на пути совершенствования разума, чести и нравственности…»

Тарковский не слишком лукавил. В спорах с Кончаловским о зрительском признании он перегибал палку. На самом деле отлично знал, а на примере «Рублева» прочувствовал в полной мере, что фильм, оставшийся без зрителя, — невоплощенный фильм. Спрятанной в металлические бобины пленки, не попавшей на экран, как бы и не существует. Да, зрителя не стоит отпугивать «невнятным мычанием», но и развлекать его Тарковский не собирался. Серьезный разговор о серьезном, о самом главном не обязательно должен быть облачен в унылую форму дидактики.

Как ни старался Тарковский сделать заявку на фильм «проходной», он не мог изменить себя, перевоплотившись в человека с иными творческими механизмами. Ему дано слышать шепот дождя, шелест травы, видеть таинственную перекличку миров в тенях на асфальте, подмечать и встраивать в кинообраз множество мелочей, глазу человека обычного не заметных. Острота сюжета отнюдь не отменяла для него поиски той терра инкогнита, той точки соприкосновения пластов мироздания, в которых происходит обмен высшими смыслами, не расшифровываемыми до конца. Всякое природное явление — огонь, вода, воздух, трава — у него не просто примета земной обыденности. Это послания высшего смысла. Дождь — не просто дождь, а сила, связывающая небо и землю, дающая земле жизнь. Толкований может быть много, Тарковский не отменил многозначность, игру смыслов.

Лему был выплачен гонорар за право экранизации романа, и режиссер вступил с ним в споры за право радикальных изменений. В романе все действие происходит на космической станции, в сценарии история начинается на Земле. Станислав Лем был категорически против этого и требовал соответствия его замыслу. Но Тарковский настаивал на своем. Он вообще не собирался, да попросту и не мог экранизировать чье-то произведение, как не получалось у него снимать по готовому сценарию. Его привлекала в лучшем случае работа «по мотивам», превращавшая литературную основу в собственное творение. В конце концов с Лемом удалось кое-как договориться о внедрении эпизодов «земного происхождения».

Актерский состав собрался самый блестящий: Солоницын, Банионис, Ярвет. На главную женскую роль Тарковский думал взять Маргариту Терехову, но вдруг появилась иная кандидатура — дочь Сергея Федоровича Бондарчука, Наталья. Главным художником фильма стал Михаил Ромадин, композитором — Эдуард Артемьев.

2

«Я всем приношу несчастье, в любви я чувствую себя скорее потрясенным, чем счастливым», — признался он Наталье Бондарчук после всего, что произошло с ними.

В момент съемок Андрею Тарковскому было 39 лет, Наталье Бондарчук — 21 год.

Романтическая девушка влюбилась в Тарковского еще на пробах. Мальчишеское строгое лицо почти 40-летнего режиссера, элегантные рубашки из набивной ткани, мастерски состроченные Анной Семеновной, пронизывающий, немного странный взгляд. Он подавал реплики Наташе, стоящей в кругу яркого света.

— Не перебивайте меня. Я все-таки женщина! — возмущалась она, следуя сценарию.

— Да вы не женщина, и не человек. Поймите вы… — не совсем правильно выговаривая букву «л», безжалостно убеждал он. — Хари нет. Вы только ее повторение. Механическое повторение. Копия!.. Матрица!

— Но я становлюсь человеком, и чувствую я нисколько не меньше, чем вы… поверьте!

Он поверил. Наталья была утверждена на роль. Наталкивает на размышления несколько странный выбор актрисы. Очевидно, что она не полностью соответствовала образу, созданному воображением Андрея. Наталье пришлось делать сложный грим, и озвучивала ее другая актриса из-за несоответствия тембра голоса. Но Тарковский отверг Терехову и взял дочь Бондарчука. Внезапная вспышка мужской заинтересованности? Желание своеобразно «отомстить» обласканному почестями режиссеру, сняв в главной роли его дочь? Во всяком случае, он позже говорил Наташе, что вызвал своим «конъюнктурным» выбором недовольство коллег. В конъюнктуре и расчетливости Тарковского упрекнуть никак нельзя. Напротив, ему не хватало такта и умения лавировать среди «подводных камней» киномира. Но назначение на роль Хари дочери Бондарчука все же трудно объяснить лишь игрой случая.

Съемки начинались в весенней Ялте. Все бросились к морю. Тарковский был весел и неутомим в рассказах, шутил и радовался предстоящей работе после шестилетнего простоя. Но и присутствие глядевшей на него во все глаза девушки, предчувствие романа волновали его, подстегивая кураж.

— Иудино дерево цветет, — задумчиво сказал Андрей, остановившись у небольшого багряника, усыпанного сиреневыми цветами. — Вот на таком дереве повесился Иуда… Только тогда оно, наверно, не цвело.

И вдруг начал читать стихи:

И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,

Нагой, трепещущий ольшаник

В имбирно-красный лес кладбищенский,

Горевший, как печатный пряник.

Кто-то из группы спросил:

— Это ваши стихи, Андрей Арсеньевич?

Тарковский засмеялся. И неожиданно серьезно ответил, глядя прямо в глаза собеседнику:

— Если бы я мог писать такие стихи, я бы никогда не снимал. Это стихи Бориса Пастернака.

Осмотрев построенные декорации, он страдальчески поморщился.

— Это что за пионерлагерь!? — сдерживая ярость, прошипел испуганному директору. — Вы чем здесь все время занимались? На пляже с девочками загорали? Черт знает что!

— Мы доделаем… — послышалась робкая реплика.

— Доделаете?! Вот это картонное фуфло доделаете? — казалось, он готов начать драку и разнести вдребезги выгородки. Глянув на испуганную Наташу, Андрей внезапно успокоился. — Халтура. Снимать, пока все не обретет необходимый мне характер, не буду.

Наташа смотрела во все глаза на гневавшегося режиссера. Позже ей придется не раз столкнуться с его вспыльчивостью.

Андрей развернул газету:

— Послушайте лучше, что про нас в «Правде» пишут:

«Тарковский начал снимать свой новый фильм «Солярис». У мыса Кошки к небу устремились серебристые ракеты. Астронавты Донатас Банионис и Наталья Бондарчук готовы занять свои места. Их ждет Космос».

Вечером они сидели с Наташей у моря.

— Вот и начинается мой четвертый фильм. Останется снять три.

— Откуда такие подсчеты?

— Это пророчества. Особо точные. Их дал Пастернак. Дух Пастернака. Однажды я принимал участие в спиритическом сеансе. Удалось вызвать дух Пастернака и задать ему вопрос: «Сколько картин я поставлю?» — «Семь!» — был твердый ответ. «Так мало?» — спросил я. — «Семь, зато хороших!»

Наташа сдержала смех, уж очень серьезным выглядел Тарковский.

3

К лету была готова станция «Солярис» на «Мосфильме». Тарковский пошел значительно дальше обещанных Лему незначительных отступлений: Земля — исходный пункт всего, что происходит в фильме. Именно она — родина, источник человеческих страстей, высот и падений.

В фильме присутствует символ современной земной цивилизации — долгий проезд по лабиринтам автомагистралей, снятый в Японии. В противовес индустриальному миру — мир живой природы, мирного человеческого бытия.

Крис заранее встречается с живым свидетелем тайн Океана — пилотом Бертоном, и понимает, сколь опасной может стать его командировка. Потому столь ностальгическое звучание приобретает его прощание с Землей.

Андрей нашел на реке Рузе место для первых кадров — емкого земного пролога к космической мистерии.

…Извивы подводных трав, осенние листья на медленной глади воды. Ноги человека, шагающего между огромных серебристых лопухов. Цокая копытами, промчался мимо расседланный конь. Дождь шумно обрушился на открытую террасу дачи.

Крис, покидающий планету, возможно навсегда, остро ощущает всю полноту бытия: шелест дождя, утренний голос птиц, сырую влажность сада, живой огонь костра, сутулость отцовской спины. Медленно запечатлеваются в его памяти мелочи отчего дома, хранившего всю его жизнь: фотографии, салфеточки, книги, раковины, камни — спутники земного бытия.

Триумф «Космической одиссеи» Стенли Кубрика, как бы обозначивший эталон стилистики космической темы, толкнул Тарковского на путь отрицания уже утвердившихся приемов. Никакого привкуса бутафории, искусственности, никаких прямых толкований происходящего. Тарковский привык изъясняться шифровками. Счастливой встречей для него на этом пути стало знакомство с композитором Эдуардом Артемьевым, экспериментирующим в области электронной музыки. После первой беседы с потрясшим его воображение человеком Эдуард охотно пошел за ним. Оставив обычную киномузыку, композитор взял в свои руки всю шумовую партитуру картины, вобравшую музыку жизни. Естественные шумы, специально обработав, Артемьев соединил с вариациями электронного звучания. В контекст музыкального оформления были включены разнообразные шумы, звуки, переосмысленные Артемьевым фрагменты произведений Баха.

Пятнадцать разных шумов океана записаны им для разных эпизодов. Не столько визуальная картина Океана за иллюминатором (разработанная специально в лаборатории), сколько особый, пульсирующий звук обозначает постоянное присутствие НЕВЕДОМОГО за стенами станции. Океан, станция, Земля — три реальности, соприкасающиеся во многом благодаря сложнейшей звуковой партитуре, разработанной Артемьевым.

Основное действие фильма происходит на космической станции. Тарковский старается как можно дальше отойти от стилистики «инопланетного» интерьера. В декорациях прекрасного художника Михаила Ромадина нет даже намека на бутафорию. Тарковский настоял, чтобы в комнате Гибаряна появился старинный армянский ковер ручной работы. И возникла эта парадоксальная в космосе Библиотека: антикварная мебель, свечи в бронзовых подсвечниках, картины Брейгеля, посмертная маска Пушкина, фолианты старинных книг, фарфоровый китайский дракон — тепло земной культуры.

Люди, живущие на станции, стремились воссоздать земную атмосферу. Библиотека — воспроизведение земного уюта. Детали обстановки Тарковский подбирает сам: фарфорового Будду, кресло-качалку — приметы дома. И тем острее воспринимается свободное парение привычных предметов и людей. Мгновение чуда и напоминание, что настоящий дом невероятно далек.

Детали технической обстановки неумолимо старились художниками. Тарковский добивался того, чтобы обветшание, заброшенность бесперспективной, давно устаревшей станции сразу бросалась в глаза. В сущности, он добивался веры зрителя в реальность происходящего. Финальный кадр — удаляющийся в беспредельности Океана крошечный островок земной памяти — дом, отец и Крис, стоящий перед ним на коленях, — врезался прямо в сердца смотревших фильм и неизменно вызывал аплодисменты.

Тарковский, всю жизнь мучимый ностальгией по деревенскому детству, не мог не затронуть этот образный ряд, олицетворяющий гармонию человеческого бытия. Его герои через катастрофы стремятся не к покою, а к гармонии. Контакт с Океаном нельзя найти, не обладая чистой совестью, загрязнив ее тайными помыслами и грехами. Любимая женщина, умершая на Земле, возвращается к Крису, дабы дать ему возможность понять, что основа основ космических законов — соблюдение нравственных норм. Он поступает по совести, пережив двойную гибель и воскрешения Хари, он не хочет больше уничтожать ее, даже зная о ее нейтринном составе. Хари с ее любовью и стремлением очеловечиться пробуждает в нем чувство ответной любви, острое ощущение вины. Потрясает сцена, в которой Хари, испытывающая необоримую потребность быть рядом с Крисом, разрывает запертую металлическую дверь комнаты. Смертельно раненная, она вновь возвращается к жизни. Раны затягиваются прямо на глазах, и Хари, виновато улыбаясь, снова следует за Крисом. Хари учится спасительной горечи любви, страданию и состраданию, увлекая за собой Криса.

— Я уже человек, и я люблю тебя! — молит она его. — Я научилась любить!

Коллеги отводят глаза — эта любовь Криса к фантому, заранее обреченная на страдания, должна быть уничтожена. Финал для Криса в этой истории один — умопомешательство и самоубийство.

Идя навстречу доводам уже переживших схожие ситуации коллег, Крис соглашается подвергнуться эксперименту — мощное излучение транслирует его душевное состояние Океану.

Океан отозвался на память сердца Криса, на горечь его ностальгии, в которых навсегда закодированы и погибшая любимая, и вина, и искупление. Навсегда с ним родной дом и родная земля — ее запахи, звуки. Хари исчезает со станции, уничтожив себя аннигиляцией.

Во время съемок фильма Тарковский говорил своей героине:

— Ты только сиди… и ничего не говори…

Настраивая Наталью на долгие планы, Андрей нашептывал, как заговор:

— Не играй, не играй, живи, дыши!

И обращался к присутствующим на площадке:

— Посмотрите, как она прекрасна, это же ангел!

«Андрей вообще очень любил на меня смотреть, — вспоминает Наталья. — Я для него была подобием картины, он постоянно решал, куда еще положить мазок, чтобы довести образ до совершенства. Изучал меня, чтобы понять, какой должна быть героиня «Соляриса»».

Наташе пришлось долго делать грим, с ней много возились осветители, чтобы добиться необходимого режиссеру образа. Совсем по-другому Тарковский работал с Солоницыным, доводя его до крайнего перевозбуждения, физического переутомления. Часто отчитывал его, сознательно унижая, что для Анатолия, обожавшего Тарковского, было невыносимым.

— Как ты идешь? Ты что, на олимпиаде? Тебя тренер перекормил гормонами? Ты старый, измученный, находящийся на грани отчаяния человек, глубоко ушедший в свой мучительный внутренний мир. И вообще, Толь, нельзя ли поталантливее?

И только когда у Анатолия появлялись слезы на глазах, Тарковский начинал снимать.

Хотя он никогда не садился перед играющим актером, находясь с ним в непосредственной близости, методы «разогрева» актера, практиковавшиеся некоторыми режиссерами, были не слишком деликатны и даже жестоки. Актер для Тарковского — лишь материал, и он добивался нужного результата любым путем, не щадя ни себя, ни других участников процесса создания фильма. А угодить Тарковскому было непросто — он полностью отрицал традиционные краски в построении образа: требовал от актеров нечеткого произношения, алогичных смысловых акцентов в тексте, полного отсутствия некой демонстративности в кадре.

Пленки «Кодак» группе выдали в обрез. Оператору Вадиму Юсову пришлось весь фильм снимать без дублей. Единственный кадр, готовый для монтажа, снимался в конце смены, когда все были уже в изнеможении и еле ворочали языком. Необходимый эффект естественности был достигнут.

4

Однажды Тарковский сказал Наталье:

— Ты знаешь, многие перестали со мной здороваться. За то, что я утвердил на главную роль дочь Бондарчука и ставленницу Герасимова… Перестань так смотреть на меня, Наташа. Это раньше за родственные связи расстреливали. Детей заставляли отказываться от родителей. А знаешь, — неожиданно перешел он на другую тему, — у меня такое чувство, будто я тебя родил. Нет, не как актрису, а как человека. Может, в какой-то другой жизни так оно и было.

— Разве человек живет не один раз?

— А это уж кто как хочет и может.

«Он почему-то допустил меня до себя. И я почувствовала, что это бесконечно близкий мне по духу человек».

Идея Тарковского о том, что нельзя хорошо снять актрису, если у режиссера с ней нет романа, реализовалась и в случае с Наташей. Роман завязался нешуточный.

Снимали сцену, когда Хари хочет убить себя, выпив жидкий кислород.

Тарковский требовал тщательной работы гримера и полного послушания от актрисы.

— Понимаешь, что такое выпить жидкий кислород? Да у нее даже нутра нет! Она не в состоянии говорить — все сожжено!

Когда они оказались вдвоем в пустой квартире Андрея, Наташа молчала и держалась за шею.

— Что случилось? Ты простудилась?

— Я… — просипела она… — я не могу… говорить… Все сожжено!

— Глупости, в пузырьке, что ты выпила, была обычная вода.

— Но я не могу… — крупные слезы покатились из ее глаз. — Я не могу жить без тебя…

— Прекрати сипеть, а то мне кажется, что я тебя душил…

— Лучше задуши меня… — она без сил опустилась на тахту, как несколько часов назад лежала в декорациях станции медленно оттаивающая и оживающая Хари. — Я научилась любить тебя. И я не смогу жить без этого чувства. Мне снится, что я, как Хари, везде появляюсь рядом с тобой.

«Для меня, так же как для многих его любимых актеров, Тарковский был центром мироздания. Прикажи он броситься в огонь — бросилась бы не раздумывая. Но в мир Тарковского я вписывалась как что-то идеальное, неземное, поэтому долгое время ни о какой физической связи между нами не было и речи…»

— Ты моя женщина, — сказал Тарковский, — а это значит… Это значит, что я тебя люблю. Не думай, что я ничего не вижу, не понимаю, как ты относишься ко мне. Настоящая любовь не бывает безответной.

— Я знаю, так часто происходит между актрисой и режиссером: работая вместе, они начинают узнавать друг друга и возникают чувства. «Одинакового моря рыбы», — писала Марина Цветаева.

— Это нормально. Если режиссер не будет любить свою главную героиню, то у него не получится снять фильм про любовь, и не про любовь тоже не получится.

— Я решила, если могу подарить тебе кусочек счастья, с головой в любовь брошусь.

«Мы жили одним днем, не загадывали, что с нами будет дальше…

Когда мы с ним разговаривали, это всегда было о чем-то очень важном, божественном.

— Ах, этот мир создан не для меня, он гораздо хуже, чем я, — вздыхала я.

— Нет, неправда, он лучше! Все здесь устроено прекрасно и мудро, это мы нехороши, порой очень-очень нехороши. Но нам дано усовершенствовать себя и мир, только начинать надо всегда с самого себя, — возражал Андрей».

Наконец, сближение произошло.

— Боже, Боже… что же нам теперь делать? — всхлипывала Наташа на его плече.

— Это здорово, что мы так удивительно подходим друг другу… — Андрей сел, закурил.

— Ты правда могла бы спать со мной всегда? Всю жизнь — в одной постели?

— Самое прекрасное, что можно вообразить…

— Поклянись.

— Чем? Хочешь, всей своей человеческой кровью?

— Тогда послушай… Дурацкое признание… Но… Знаешь, я ведь как-то до сих пор побаивался женщин. Особенно в своей постели.

— А как же две жены и увлечения… — напомнила Наташа.

— Да я все время рискую, рискую в поиске своей женщины. Иду через страх, через подавление своей неуверенности. И надеюсь, что встречу настоящую. Теперь ясно — это ты.

— Что же мы будем делать? Мой верный Коля Бурляев страдать будет… Ты женат, — глаза Наташи, устремленные на возлюбленного, наполнялись слезами.

Он грыз ногти, принимая важное решение. Думал долго, потом навис над ее мокрым лицом, ответил коротко, без колебаний:

— Разведусь!

5

Настал момент, когда об этом решении должна была узнать Лариса.

В квартире мирно пахло ужином, в кроватке тихо спал Тяпа, и лишь из дальней комнаты доносилось стрекотание швейной машинки. (Ольга Суркова к тому времени развелась с Сергеем и вернулась к родителям.) На Ларисе был нежно-голубой стеганый халат, волосы собраны в жалкий пучок. В распахнутых, каких-то голых, беззащитных без туши глазах — испуг.

— Что-то случилось? Не молчите, умоляю, я чувствую — случилось!

Они прошли в кабинет-спальню, Андрей опустился в кресло и поник в нем.

— Устал. Очень устал, — ему вдруг стало жаль эту преданную женщину, весь уют дома, созданный ею.

— Может, сперва покушаете, Андрюшенька? Соляночка, как в «Национале».

— Лариса, сядьте. Не хочу кружить вокруг да около, — он вскочил и заметался по комнате, беря в руки то книгу, то тетрадь. Остановился, поднял глаза:

— Мы с Наташей Бондарчук решили пожениться. Простите меня, Лариса Павловна, но нам придется расторгнуть брак.

— Что-о-о? — голубые глаза закатились, женщина без чувств рухнула на одеяла. Она классически умела устраивать истерики. Многие даже считали, что в фильме «Жертвоприношение» Тарковский использовал опыт Ларисиных скандалов. Сыграв глубокий обморок, она перешла к действенной программе: были крики, сердечные капли, разбуженный дом, швыряние кольца, проклятья… Но едва заметив, что Андрей собирается уйти, Лариса застыла в позе Медеи, принявшей трагическое решение. Ее голос мог бы охватить последние ряды огромного зрительного зала. И у всех — по спине мурашки!

— Уходите, к кому хотите. Но запомните, вы больше никогда не увидите сына!

Более сильного удара Андрею нанести было нельзя.

На следующий день на съемочной площадке его встретили смеющиеся глаза Наташи.

— Мы сегодня репетируем эпизод, когда Хари прорывает дверь. Представь, иду я в разодранном платье и кровавых ранениях по коридору «Мосфильма». Клюквенный сок стекает по рукам и платью очень натурально. А навстречу мне… вообрази только: в белом кителе, весь в орденах, идет Сталин! Он опешил и уставился на меня. Истекающая кровью, растерзанная, я, видимо, олицетворяла жертву террора.

— Это был Закариадзе, играющий Сталина в фильме «Освобождение».

Даже не улыбнувшись, Андрей задумчиво смотрел на истерзанную Хари. Предстоял сложный эпизод. Актриса должна быть на высоте. Раз так… Одно уж к одному.

— Наташа, пойдем покурим.

Они вышли на лестничную площадку с переполненной урной и клубами дыма. Он поймал ее руку, «окровавленную» клюквенным соком, поцеловал. Держал долго, не отпуская и не поднимая глаз.

— Девочка моя, я люблю тебя, я готов прожить с тобой всю свою жизнь… Но я не могу второй раз предать сына. Лариса сказала, что, если мы разведемся, она навсегда лишит меня Тяпы.

Наталья долго смотрела, как бы ощущая медленное падение с высоты. Падение почти осуществившегося чуда в умертвляющую ледяную безнадежность.

— Я понимаю, а как же… Понимаю, — пробормотала, загасила сигарету и ушла в павильон.

Сцена была снята прекрасно. Хорошо прошли и последующие съемки. Эпизод добровольной аннигиляции Хари — ее бесповоротного ухода из жизни Криса, Тарковский снимал, смахивая слезы.

А когда выяснилось, что материал отснят без брака и роль Хари завершена до этапа озвучивания (озвучивала Хари другая актриса), Наташа пыталась уйти из жизни. «…С горечью и стыдом вспоминаю, как когда-то хотела уйти из жизни… В висках стучало: жизнь без Тарковского мне не нужна. Но как быть? Я замужем, и он не свободен. Голова затуманилась, мысли путались. Вошла в ванную. Едва сознавая, что делаю, схватила опасную бритву и полоснула ею по венам…»

Самоубийство не удалось — Наташа вернулась к жизни, и семья сумела скрыть неприятный эпизод.

Тарковский объяснил Ларисе, что у них все остается по-прежнему. Наташа отступила.

Лариса не была наивна, она знала, что женщины, предвкушающие близость свадебного марша, редко сдаются без сопротивления. А потому пригласила Наташу в кафе, сказав, что должна передать от Андрея нечто чрезвычайно важное. Выглядела как заботливая, любящая мать.

— Наташенька, да у тебя вся жизнь впереди. И муж — Коля Бурляев — такой милый, заботливый человек. Не важно, что брак гражданский! А как он талантлив! Понимаю, ты увлеклась Андреем. Так случалось со всеми, кого он снимал. Посмотри-ка на меня — попалась! И сколько потом слез пролила… Надежности в нем нет — вот самое страшное. Каждый день живу как на вулкане.

Наташа теребила салфетку и думала, что зря встретилась с этой женщиной с лживыми глазами под хлопающими ресницами в комках синей туши.

— Он что-то хотел мне передать?

— Андрей Арсеньевич болен, но я научилась справляться с этой его ужасной болезнью. Раньше запои случались довольно часто.

— У Андрея?! — не верила своим ушам Наташа.

— Увы, он очень больной человек. И вообще, Андрей не такой, каким тебе кажется. Это очень тяжелый человек. Увлекается женщинами, может запить, загулять на неделю. Не так давно я узнала, что моя подруга беременна, — Лариса с трагическим лицом затянулась сигаретой. — Беременна от Андрея! Что мне оставалось делать? Я оплатила аборт этой дурочке… Да, несладко мне приходится. Но я его за всё прощаю, это мой крест. Мое жизненное обязательство перед великим человеком. Я обязана спасать его ради того, чтобы он мог снимать фильмы. Для истории, для вечности.

Лариса роняла слезы с давно отработанным умением не испортить макияж:

— Девочка, он не для тебя! Ты такого не вынесешь.

6

«За окном шел мокрый снег.

— Я всем приношу несчастье, — тихо сказал Андрей, — и тебе!» — вспоминает Наталья Бондарчук и добавляет: «За этими словами была безысходная боль и ответственность за людей, которые верили и шли за ним и натолкнулись на мрачное непонимание Госкино».

От Тарковского потребовали более 30 поправок к фильму и выпустили «Солярис» на экран лишь через полгода.

Премьера состоялась в мае, в зале «Мосфильма», а затем и в Доме кино.

На один из просмотров пришел Сергей Федорович Бондарчук и после, под впечатлением от фильма и по просьбе Наташи, подошел поздравить Тарковского.

Двадцатилетняя Наташа, так радовавшаяся сближению дорогих ей людей, выпалила:

— Вам надо вместе снимать «Униженных и оскорбленных» Достоевского!

Опешивший Бондарчук закивал головой, а Тарковский сказал:

— Можно и не по роману, интересно было бы снять фильм о самом Достоевском.

Увы, этим двум столь разным режиссерам не суждено было прийти к сотворчеству, а внутреннее взаимное отторжение будет лишь усиливаться во многом благодаря мнительности Андрея, подозревавшего коллег по цеху в зависти и злокозненности, отчасти из-за несовместимости творческих позиций и личной, вполне обоснованной антипатии Бондарчука к соблазнителю своей дочери.

Новая работа Тарковского собирала полные залы. Зрители в первую очередь восприняли «Солярис» как фильм о бессмертии и любви, о любви, царящей в космосе. Как фильм о вечных вопросах. Главный герой Крис Кельвин после всех душевных испытаний размышляет: «А может быть, мы вообще здесь для того, чтобы впервые ощутить людей как повод для любви?!»

В прессе появились одобрительные рецензии и отклики зрителей:

«Солярис — это испытание любовью. Любовь — это испытание на человечность. Благодаря любви мы становимся людьми. Без сочувствия и без любви мы не люди. Только любовь делает человека Человеком!»

«Любовь — это чувство, которое можно переживать, но объяснить нельзя. Объяснить можно понятие. А любишь то, что можно потерять: себя, женщину, Родину. Вначале Крис отвергает любовь, боится любви. Потому что любовь — это наша совесть. Хари — незасыпающая совесть. Благодаря Хари Крис понимает, что любовь важнее науки, любовь превыше всего!» — писали зрители о фильме, пересматривая его по нескольку раз».

«Вселенная — это женщина, это Хари! Хари — это вечная женственность! О такой женщине мечтает почти каждый мужчина. Это воплощение мечты мужчины об идеальной женщине…»

— Вот, читай, что у нас получилось, — положила перед Андреем газеты с рецензиями Наташа Бондарчук. — Моя Хари — идеал каждого мужчины.

Андрей виновато опустил глаза и перевел разговор на другое:

— В Канны мы поедем с сопровождающими. Ты в курсе?

— А как же! — усмехнувшись, она отвернулась. Фильм оказался для нее тяжким испытанием.

7

В мае 1972 года «Солярис» был отправлен для участия в конкурсном показе Каннского фестиваля.

Мало кто сомневался, что этот фильм — претендент на главный приз. Тарковский с Донатасом Банионисом и Наташей Бондарчук присутствовали на показе. Фильм был принят восторженно. Финальный кадр — стоящий на коленях перед отцом Крис — был встречен бурными аплодисментами. Затем камера начала подниматься выше и выше, и вместе с этим дом Криса все уменьшался, превращаясь в точку на крошечном островке — очередной фантом «Соляриса».

Фильм получил не Золотую пальмовую ветвь, а специальный приз жюри, экуменический приз и снова весьма престижную награду ФИПРЕССИ. Но Андрей, рассчитывавший на первый приз с прилагающейся к нему денежной премией, был подавлен и обижен, как ребенок.

— Я же понимаю — это все интриги! Завистники не могут успокоиться. Не хочу тыкать пальцем в конкретные лица. Но в участии здесь известных мне сил не сомневаюсь, — говорил он на ужине в ресторане. И выразительно смотрел на Наташу.

— Ты… Ты имеешь в виду моего отца? Он был в жюри, но вредить фильму, в котором главную роль играла его дочь, не стал бы.

— Ты плохо знаешь людей. Можно пожертвовать и дочерью, чтобы помешать такой твари, как Тарковский, — он отшвырнул нож, который нервно крутил в руках, и выскочил из-за стола. За время общения с Андреем Наташа поняла, что его мнительность иногда принимает формы мании преследования. Ему мерещились плетущиеся вокруг него заговоры, в каждой неудаче он видел злой умысел близких людей. Позже Наталья напишет: «Не знаю, смогла бы я жить с Тарковским. С Колей Бурляевым мы мирно прожили 18 лет, во многом объединенные преклонением перед Тарковским. Преклонение издали — наиболее подходящее состояние для любого фаната Тарковского. Людям же из его окружения часто приходилось вспоминать японскую поговорку: «Гений — это беда для близких»».

В аэропорту Андрей с Наташей немного задержались и встретили в салоне самолета взбешенных сопровождающих.

— Они думали, что вы останетесь, — шепнул послушно сидевший на месте Банионис.

— Как это останусь!? — возмутился Андрей. — Абсурд! Я не смог бы ни жить, ни работать здесь. Только на родине, — он отвернулся к окошку, и долго на его лице еще оставалось брезгливое выражение, относившееся ко всем изменникам, променявшим родную землю на «западный рай».

«Солярис» закупили многие страны. На премьерный показ в Италии, которую Андрей очень любил, они были отправлены с Наташей и Донатасом Банионисом.

В Риме они попали на просмотр новой картины Феллини «Амаркорд», проходивший в полупустом зальчике. Тарковский громко восхищался, делал замечания, словно сам создал этот шедевр:

— Вот так никогда нельзя резать кадр! — кричал он. — Что он делает? Он же режет сам себя!

На следующий день Феллини пригласил русских гостей к себе в офис.

Принял Тарковского просто и тепло, рассказывал о замыслах нового фильма «Казанова».

— Я смотрел твой фильм, Андрей, не до конца, но ведь он очень длинный. Но то, что я видел, — это гениально.

— Длинный фильм? — возмутился Тарковский. — А у тебя что, много коротких фильмов? Но я смотрел их все до финального кадра.

— Не переживай, я знаю, ты и я — мы гении! — улыбнулся Феллини. — Вы, русские, вообще гениальный народ. Как вы ухитряетесь снимать свои фильмы. О чем? У вас же ни о чем нельзя снимать! Я бы не снял у вас ни одной своей картины. Потому что все мои картины о проститутках. И потом — я же человек несерьезный. Режиссер ведь должен быть немного ребенком. Ты очень озабочен поисками истины. Но ты тоже — ребенок!

— Ну, нет! Кино — штука слишком важная, чтобы относиться к ней как к игрушке. Для меня во всяком случае.

— А знаешь, что я тебе сейчас скажу? — во взгляде Феллини скользнуло сомнение: стоит ли говорить? — Скажу, что твоя детскость состоит в глубочайшей и, по-моему, наивной вере в абсолютную силу искусства. Так можно взвалить на себя мессианскую роль.

— Я и стремлюсь стать проповедником, да мне затыкают рот. А если мои фильмы и попадают на экран, то их мало кто понимает.

— Совсем необязательно работы большого художника должны приниматься всеми и приниматься однозначно. Сколько камней летело в мою сторону!

— А почему ты перестал снимать профессиональных актеров?

— Дорого, и потом, звезды получают права диктовать тебе такие условия!

— Даже тебе?

— Всем! Они получили права контролировать абсолютно все, даже сколько и каких планов я имею право снимать. И за все плати!

— Деньги, деньги! Проклятый капитализм! — в голосе Тарковского не было иронии.

— Трудно сейчас работать. Продюсеры не раскошеливаются на «большое кино». Им подавай кассовые фильмы. Прокатчики ведь горят на моих шедеврах. Трудно, брат, но мы с тобой, конечно же, гении!

Андрей встретился в Доме кино с Колей Бурляевым. Поздоровался мимоходом, словно не было ни «Иванова детства», ни «Андрея Рублева».

Николай бросился к обожаемому режиссеру и заманил к себе. Он был дома один и очень хотел посмотреть на новейшем чуде — «видаке» — «Солярис» вместе с Андреем.

— Знаешь, у тебя Наташа получилась какая-то, в самом деле, неземная, нейтринная. Думаю, лучше, чем ты, ее никто в кино не снимет!

— У нее впереди большая карьера, — Тарковский ерзал в кресле, ища предлог улизнуть. Сентиментальные восторги по поводу фильма, особенно в устах обманутого мужа, действовали на него мучительно.

— Вот это — самый сильный эпизод у Наташи! Ты это виртуозно построил! — в глазах Николая блестели слезы. — Когда Хари прорывается сквозь металлическую дверь к своему возлюбленному. Вряд ли кого-то это может не потрясти!

— Многие считают, что «Солярис» — фильм о любви, — Тарковский усмехнулся. Ему очень хотелось сейчас покончить с этим сюсюканьем вокруг «любви». — Увы, мелодрама не мой жанр. Что я могу сказать женщине? «Кто тебя отвязал? Иди, ляг на место!»

8

В 1974 году Тарковский записывает в дневнике: «В чем органика женщины: в подчинении, в унижении во имя любви!»

В интервью журналистке Ирене Бресна Тарковский высказался еще более определенно: «Женщина не имеет своего внутреннего мира и не должна его иметь. Ее внутренний мир должен полностью раствориться во внутреннем мире мужчины». Ирена приводит знаменательный диалог с Андреем:

— Мне кажется, что вы требовали от женщины то, к чему сами были неспособны. Вы не способны любить.

Он пощипал усы:

— Думаю, отчасти приговор верный. Любовь… Мне трудно дается это чувство, в той полноте, какую имеете в виду вы. Любовь предполагает самопожертвование ради другого человека, да? Мне очень трудно любить, так как очень трудно пожертвовать собой… Впрочем, в любви я чувствую себя скорее потрясенным, чем счастливым».

Будучи по натуре большим любителем женского пола, он, в сущности, не понимал женщин, побаивался их. Причина — неуверенность в себе… Лишь от рабски преданной женщины не исходила опасность. Но таковые «звери» в киношных джунглях не водились. Преданность Андрею могла быть лишь эпизодом, прелюдией к предложению руки и сердца. Как же не подозревать всех представительниц прекрасного пола в корысти и желании заполучить знаменитого мужа? А чуть ли не нищий Тарковский, шумно прославившийся в свои 40 лет, бессменный лауреат Каннского кинофестиваля, видимо, представлял завидную партию.

Увы, он был сложным человеком, трудным в общении, какие бы отношения ни связывали его с теми, кто оказывался рядом. Кроме того, понятия «семья» и «любовь» для него не были равнозначными. Имея надежную спутницу жизни, ребенка, Андрей Тарковский оставлял за собой право быть выше семьи — во имя провозглашенного принципа «творчество режиссера требует близости с актрисой». Собственную свободу он не ограничивал и во многих других случаях, к съемкам отношения не имеющих.

Сам Андрей Тарковский так написал о себе в дневнике: «Я не святой и не ангел. Я эгоист, который больше всего на свете боится страданий тех, кого любит»! И здесь явное противоречие. Не мог же он не замечать, что при всем своем желании избежать переживаний близких причиняет им боль. Так где же правда: боится ранить или попросту считает измены правом своей личности, ограничений не терпящей?

Первый брошенный сын, едва не оставленный второй… Если бы не усилия Ларисы удержать мужа, Тарковский вторично совершил бы ошибку, за которую никак не мог до конца простить отца. И кто знает, не удерживала ли мертвая хватка Ларисы блудного мужа от множества подобных ошибок?

Ирма Рауш-Тарковская признается, что семилетний Арсений пережил их развод тяжело, как любой ребенок. От обиды она совершила ошибку, которую удалось избежать Марии Ивановне. Женившись на Ларисе, Андрей просил Ирму разрешить Арсению приходить к нему в дом, но Ирма запретила мальчику всякие контакты с отцом. «Когда он подрастет — сам решит», — думала она. Ей слишком хорошо запомнилось выражение лица Андрея, с которым он приходил в дом к своему отцу. Вероятно, оно появилось в детстве, да так и осталось: застывший страх брошенности, ненужности, недолюбленности и… потаенное желание доказать свою значимость, свое право на внимание и любовь «лучшего поэта современности». А также — незаживающая рана обиды. В результате ни теплых отношений, ни мужской дружбы между отцом и сыном не возникло. Получилось, что Андрей с сыном Арсением почти не общался. Приходить в дом к Ирме, как он сам говорил, ему было тяжело. Кончилось тем, что вмешалась Мария Ивановна — просто взяла Арсения за руку и привела к отцу. Правда, Арсений к тому времени уже учился в старших классах. Отношения с отцом сложились непростые, как когда-то у самого Андрея с Арсением Александровичем, несмотря на то что они очень друг друга любили. Любили… Правомерно предположить, что «любовь» была для Тарковского понятием умозрительным, плодом ума, а не чувства.

— Оль, — виновато признавался он Сурковой, — дети — это ужасно… Семья… Они делают тебя уязвимым, беззащитным. Ужасно. Это так страшно и ничего не сделаешь, а? Правда? Как будто тебя сковали по рукам и ногам — вот что это такое… Окружают!.. Караул! Ужас! Ха-ха…

Короткий нервный смешок как бы придавал высказыванию юмористический оттенок. Но это был крик души, не способной к сильным родительским чувствам.

Не испытывал Тарковский теплых чувств и к коллегам по режиссерскому цеху. Одних он считал продажными, других бездарными. Он резко критиковал самые известные фильмы тех лет: «Июльский дождь», «Дневные звезды», позже «Скверный анекдот» Алова и Наумова. О Таланкине и Хуциеве говорил резко, видел в них людей с несправедливым взглядом на общество, не поддерживающих советские принципы и идеалы. «Я воодушевлен самыми высокими и чистыми мыслями, а меня бьют по шее. Им бы бить тех, у кого карманы полны кукишей», — часто повторял он, заметив знаки поощрения — премии или звания у тех, кто был явно не столь «идейно выдержанным».

Правда, мнение Тарковского о режиссерах иногда менялось. Если в год выхода на экраны он вовсю громил «В огне брода нет», то позже сблизился с Панфиловым. Только на Западе обнаружилось серьезное отношение Тарковского к Иоселиани, которого он просто не замечал. Высоко оценил Андрей вышедший тогда «Одинокий голос» Сокурова (иных его картин он не видел). Однако именно Сокуров считал Тарковского своим учителем.

Так называемое советское искусство даже в лучших образцах было чуждо Андрею Арсеньевичу. Вознесенский, Евтушенко, Любимов, Высоцкий — кумиры тогдашней прогрессивной общественности, оставляли его равнодушным: «Слишком публицистично и политизировано, а значит — не глубоко».

Но были среди неинтересных Тарковскому режиссеров и открытые враги, каковых определяла его излишняя мнительность. Самые жестокие подозрения в «деле «Рублева»» падали на Сергея Герасимова.

— Вы что, не понимаете, что за всем происшедшим стоял Герасимов? — втолковывал он Суркову. — Это настоящий Сальери. Он же умен и в глубине души знает, что бездарен. Поэтому полон ненависти. Главное в Герасимове — жажда власти. Для нее он, улыбаясь и произнося высокие слова, вытопчет все вокруг себя.

— Его антипатию можно отчасти понять, — согласился Сурков. — Ты ж ему со своим «Ивановым детством» дорогу перебежал. Тогда его фильм «Люди и звери» был выставлен на конкурс Венецианского фестиваля. А твой «Иван» шел вне конкурса и все равно отхватил Льва!

— А Бондарчук? Это он зарубил «Солярис» в Каннах. Специально явился в жюри.

— Так ведь ажиотаж вокруг «Рублева» испортил отчасти триумфальное явление «Войны и мира». Да еще ты с его дочерью шашни крутил. Наверняка обещал жениться.

— Как же мне бросить такую жену? — он задумался и отрубил: — Никак невозможно.

— Конечно, сын маленький — это серьезно.

— Да не в том дело! Лариса Павловна большой силой наделена. Не улыбайтесь. Она обещала на моих врагов заклятье наслать, — серьезно сообщил Андрей.

— Это уж как-то… — заулыбался Сурков. — Как-то, право, смешно.

— И нашлет, вот посмотрите! Она за меня кому угодно горло перегрызет!

Ощущение защищенности, которое находчивая и боевитая Лариса обеспечивала амбициозному, но на деле не слишком жизнеспособному мужу, поддерживало его.

— Вы знаете, что случилось? — рассказывал он дома после возвращения с очередного похода в ЦДЛ. — Нет, это невероятно! Мы стояли с Ларочкой на стоянке такси — как всегда очередь — и какой-то наглец… негодяй такой, хам, вы представляете? Появился неожиданно и хотел схватить нашу машину. Я, конечно, рванулся ему наперерез… Но тут подскочила Ларочка и как звезданет ему по морде наотмашь… понимаете? У нее вот браслет, посмотрите, кованый. Так представляете, как летел это хам…

— И шляпа моя погибла! — Лариса поправляла измятый край голубого воздушного изделия. — Теперь в чистку отдавать придется. Или в персоли замочить?

Лариса шумела в ванной, пытаясь восстановить урон, нанесенный шляпе, Андрей горячо шептал в щеку Анны Семеновны:

— Ваша дочь исключительно преданная женщина. Уверен, да я полностью уверен, что если МНЕ будет надо, Лариса убьет!

В быту задиристый, вспыльчивый, он и впрямь нуждался в защите, плохо ощущая контакты с внешним миром, словно сквозь очки с толстенными запотевшими стеклами. Взаимоотношения в съемочной группе воспринимал через Ларису. Именно поэтому ни одному человеку, не угодившему Ларисе, не удалось задержаться рядом с маэстро. Ее влияние было огромным. В самом начале их отношений Лариса одержала главную победу: ей удалось внушить не слишком уверенному в себе мужчине, что он совершенно неподражаемый сексуальный гигант и виртуоз эротических сражений.

Лариса упорно шла к намеченной цели. Если поначалу ее влекла к Тарковскому жажда обрести состоятельного и влиятельного мужа, то теперь ориентиры изменились: она стремилась вместе с ним войти в историю как неутомимая супруга, помощница гения и притом кинозвезда! Мужа и жену связывало чувство любви-ненависти, типичное для Тарковского не только в отношениях с Ларисой. Поддаваясь внушению, он легко мог изменять свое отношение к людям, теряя преданных друзей и помощников.

— Я могу внушить ему все что угодно! — хвасталась Лариса. Но и ее влияние не было безграничным, когда речь шла о ролях в фильмах Тарковского.

Лариса отчаянно боролась за титул актрисы. Не моргнув глазом заявляла всем, что ее мечтали снимать Феллини и Параджанов. Причем тут же обращалась к мужу за подтверждением:

— Правда, Андрюшенька?

Андрей бормотал нечто утвердительное, сам же в своей замечательной супруге актрисы не видел.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.