23

23

В САЛОНЕ «КОНКОРДА» на пути в Нью-Йорк Брэд говорит, что это судьба. У него с собой пара бутылок пива.

— В 1999-м ты выиграл Чемпионат Франции в мужском разряде, — говорит он. — А кто, скажи мне, победил в женском разряде? А?

Я улыбаюсь.

— Правильно, Штефи Граф. Это судьба, вы просто обязаны быть вместе. Лишь два человека в современной истории выигрывали все четыре Больших шлема и золотую медаль — ты и Штефи Граф. Вам просто необходимо пожениться. Вот тебе мое предсказание.

С этими словами он вытаскивает бортовой журнал из кармана на спинке сиденья и небрежно карябает в верхнем правом углу: «2001 — Штефи Агасси».

— Черт возьми, ты это о чем?

— Вы поженитесь в 2001 году. А в 2002-м родите первого ребенка.

— Брэд, она не свободна, ты забыл?

— После этих двух недель ты все еще считаешь что-либо невозможным?

— Ну, хорошо. Теперь, когда я выиграл Чемпионат Франции, я и правда чувствую себя несколько более… не знаю, как сказать… достойным, наверное.

— Ну, вот, теперь ты говоришь дело.

Я не верю, что судьба может помочь выиграть теннисный турнир. Никакая судьба не поможет забить больше победных мячей. Не хочу спорить с Брэдом обо всем, что тот наговорил, но все-таки отрываю угол от обложки журнала — уж больно мне нравится сделанная Брэдом надпись! — и прячу его очередное пророчество в карман.

Следующие несколько дней мы проводим на Фишер-Айлэнде, празднуя и восстанавливая силы. Прилетает жена Брэда, Кимми, а также Джей Пи и Джони. Поздно ночью мы включаем музыку и слушаем «That’s life» Синатры. Кимми и Джони, как девушки-танцовщицы, пляшут под музыку на столе и кровати.

В конце концов я отправляюсь на корт при отеле. Несколько дней мы играем с Брэдом, после чего вылетаем в Лондон. Уже в самолете, преодолев половину пути над Атлантикой, я вспоминаю: мы прибываем как раз в день рождения Штефи. А что, если это шанс? Вдруг мы встретимся? Надо бы на всякий случай запастись каким-нибудь подарком.

Я смотрю на Брэда. Он спит. Знаю, что сразу из аэропорта он хочет отправиться на тренировочные корты Уимблдона, так что вряд ли у меня будет время заскочить в магазин. Значит, поздравительной открыткой придется разжиться здесь и сейчас. Но как?

И тут я замечаю симпатичную обложку бортового меню: оно украшено картинкой, изображающей деревенскую церковь в лунном свете. Итак, я сооружаю открытку из двух обложек, а внутри пишу текст: «Дорогая Штефи! Поздравляю тебя с днем рождения. Наверное, ты сейчас очень гордишься победой. Поздравляю тебя с Кубком, который, насколько я знаю, сделан лишь из серебра, но ценность его для тебя наверняка гораздо выше».

Я проделываю в обоих меню дырки, осталось лишь скрепить половинки вместе. Прошу стюардессу принести мне ленточку или веревочку. Может быть, есть тесьма с блестками? Стюардесса находит мне веревочку из пальмовых волокон, снятую с горлышка бутылки с шампанским. Я тщательно продеваю веревку сквозь отверстия, как будто перетягиваю ракетку.

Закончив открытку, бужу Брэда и демонстрирую ему мое изделие:

— Смотри! Старая добрая ручная работа.

Он рассматривает мое изделие, кивает одобрительно:

— Все, что тебе нужно, — один взгляд. Это только начало, — повторяет он.

Я прячу открытку в свою спортивную сумку и жду.

В АОРАНГИ-ПАРКЕ, тренировочной зоне Уимблдона, корты построены ярусами и поэтому походят на ацтекский храм. Мы с Брэдом играем полчаса на среднем уровне. После тренировки я, как всегда, трачу кучу времени на то, чтобы собрать сумку. После трансатлантического перелета разобрать вещи непросто. Я тщательно укладываю вещи, пакую мокрую футболку в пластиковый пакет, и тут Брэд хлопает меня по плечу:

— Она идет, парень!

Я вскидываюсь, как ирландский сеттер. Если бы у меня был хвост, он бы ходил ходуном из стороны в сторону. Она в двенадцати метрах от меня. На ней облегающие синие теплые брюки. Я впервые замечаю, что ходит она, слегка поворачивая носки внутрь, как и я. Ее светлые волосы, собранные сзади в конский хвост, блестят на солнце. Вновь мне кажется, что у нее над головой светится нимб.

Останавливаюсь рядом. Она, по европейской традиции, дважды целует меня в щеки:

— Поздравляю с победой на Чемпионате Франции. Я так радовалась за тебя. У меня даже слезы на глазах выступили.

— У меня тоже.

Она улыбается.

— И я тебя поздравляю, — отвечаю я. — Ты была первой. Можно сказать, разогрела для меня корт.

— Спасибо.

Молчание.

К счастью, поблизости не видно ни болельщиков, ни фотографов, так что Штефи не напряжена и никуда не торопится. Я тоже не волнуюсь. Однако Брэд явно хочет мне что-то сказать, посвистывая, словно пропускающий воздух шарик.

— Ой, прости! — вспоминаю я. — У меня есть подарок. Я вспомнил, что у тебя день рождения, и сам сделал открытку. Поздравляю!

Штефи, взяв подарок, разглядывает его несколько секунд, затем растроганно смотрит на меня:

— Откуда ты знал про мой день рождения?

— Просто знал.

— Спасибо, очень приятно.

Она быстро уходит.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ она возвращается с тренировки как раз в тот момент, когда приезжаем мы с Брэдом. Вокруг полно фанатов и репортеров, и Штефи, похоже, очень стесняется. Она замедляет шаг, слегка машет мне рукой и шепотом спрашивает:

— Как тебя найти?

— Я дам Хайнцу свой номер телефона.

— Хорошо.

После тренировки мы с Перри и Брэдом сидим в арендованном доме и спорим, когда она позвонит.

— Скоро, — утверждает Брэд.

— Очень скоро, — уточняет Перри.

Проходит день. Звонка нет.

И еще один день — все еще не звонит.

Не нахожу себе места. В понедельник начинается Уимблдон, а я не могу спать, не могу думать. Даже снотворное не помогает побороть мое волнение.

— Лучше бы она позвонила, — говорит Брэд. — Иначе ты рискуешь вылететь в первом круге.

В субботу вечером, сразу после ужина, звонит телефон.

— Алло!

— Привет, это Штефани.

— Штефани?

— Штефани.

— Штефани — Граф?

— Да.

— Значит, тебя зовут Штефани?

Она объяснила: мама в детстве звала ее Штефи, об этом пронюхали журналисты, в результате это имя к ней прицепилось. Но сама себя она называет Штефани.

— Значит, Штефани, — говорю я.

Разговаривая с ней, я скольжу по деревянному полу гостиной в шерстяных носках, словно на лыжах. Брэд призывает меня угомониться и сесть в кресло, иначе я сейчас сломаю ногу или вывихну колено. Тогда я начинаю быстрым шагом мерить комнату по периметру. Брэд, улыбаясь, говорит Перри:

— Грядет удачный Уимблдон.

— Тссс! — шикаю я, уходя в дальнюю комнату.

— Слушай, — обращаюсь я к Штефани. — Там, в Ки-Бискейн, ты сказала, что не хочешь недопонимания между нами. И я тоже. И поэтому я хочу сказать тебе, просто сказать, прежде чем мы продолжим говорить, что я считаю тебя красавицей. Я уважаю тебя, восхищаюсь тобой и был бы просто счастлив, если бы мог познакомиться с тобой поближе. Это и есть моя цель, план действий и главное желание. Скажи мне, что это возможно. Скажи, что мы можем пойти поужинать.

— Нет.

— Ну, пожалуйста.

— Нет, это невозможно, здесь невозможно.

— Хорошо. Не здесь. Можем мы поужинать где-нибудь еще?

— Нет. У меня есть друг.

Я думаю: друг. Все еще друг. Я читал о нем. Он гонщик. Они вместе уже шесть лет. Пытаюсь придумать что-нибудь умное, что я мог бы сказать ей, чтобы убедить ее дать нам возможность побыть вместе. Но молчание тянется уже слишком долго, момент упущен, и я могу пробормотать лишь:

— Шесть лет — долгий срок.

— Да. Да, очень.

— Если ты не двигаешься вперед — ты откатываешься назад. Этому меня научила жизнь.

Она молчит. Но даже по ее молчанию я понимаю, что задел чувствительную струну.

— Быть может, это не совсем то, что тебе нужно? — продолжаю я. — То есть я бы не хотел лезть со своими умозаключениями, но все-таки…

Я почти не дышу. Она не пытается спорить.

— Я ни в коей мере не хочу быть неуважительным по отношению к тебе и не хочу допускать никаких вольностей, но, быть может, все-таки согласишься хотя бы подумать о том, что — возможно, только возможно — тебе стоило бы познакомиться со мной ближе?

— Нет.

— Быть может, хотя бы чашку кофе?..

— Я не могу появляться с тобой на публике. Это будет неправильно.

— Тогда, быть может, я могу писать тебе письма?

Она смеется.

— Можно, я пришлю тебе подарок? Могу я хотя бы дать тебе возможность узнать меня лучше, прежде чем ты решишь: воспользуешься ли ты этой возможностью?

— Нет.

— И даже письма?..

— Мою почту читают.

— Понимаю.

Стучу себя кулаком по лбу. «Думай, Андре, думай».

— Хорошо, — наконец говорю я. — А как тебе такая идея: следующий твой турнир в Сан-Франциско, а у нас с Брэдом как раз там тренировки. Ты ведь говорила, что любишь Сан-Франциско. Быть может, мы сможем встретиться там?

— Это возможно.

— Возможно?

Я жду, пока она скажет что-нибудь более конкретное. Но она молчит.

— Тогда я позвоню тебе? Или ты сама позвонишь?

— Позвони мне после этого турнира.

Она дает мне номер мобильного. Я записываю его на бумажной салфетке, целую ее и укладываю в свою спортивную сумку.

Дойдя до полуфинала, играю с Рафтером. Побеждаю его в трех сетах. Мне нет нужды интересоваться, с кем я встречаюсь в финале. Это Пит. Как обычно. Я, пошатываясь, возвращаюсь домой, принимаю бодрящий душ, ем и ложусь спать. Но тут звонит телефон. Я уверен, что это Штефани: хочет пожелать мне удачи в матче с Питом, подтвердить нашу встречу в Сан-Франциско.

Но это Брук. Она в Лондоне, хочет зайти в гости.

Едва я успел повесить трубку, как Перри уже возник у меня за спиной:

— Андре, скажи, что ты отказался. Скажи, что ты не позволишь этой женщине явиться сюда.

— Она придет. Утром.

— Перед тем как тебе играть в финале Уимблдона?

— Все будет хорошо.

ОНА ПРИЕЗЖАЕТ В ДЕСЯТЬ в огромной британской шляпе, украшенной пластиковым букетом, с широкими свисающими полями. Я устраиваю ей экскурсию по дому, мы сравниваем его с жилищами, которые нам доводилось снимать в прежние времена. Интересуюсь, не хочет ли она выпить.

— У тебя есть чай?

— Конечно.

Я слышу, как Брэд кашляет в соседней комнате. Я знаю, что означает этот кашель. Сегодня вечером — финальная игра. Спортсмен ни в коем случае не должен менять свой график в утро перед финалом. Во время турнира я каждое утро пил кофе. Значит, я должен выпить кофе и сейчас.

Но я хочу быть хорошим хозяином. Завариваю чай в чайнике, и мы пьем его за столом возле кухонного окна. Болтаем о пустяках. Я интересуюсь, хочет ли она что-нибудь сообщить мне. Она говорит, что скучает. Она пришла, чтобы сообщить мне об этом.

На углу стола Брук обнаруживает стопку журналов — несколько экземпляров последнего номера Sports Illustrated с моим портретом на обложке. «Неожиданный Андре» — гласит заголовок (совершенно неожиданно я, кажется, начинаю ненавидеть это слово — «неожиданный»). Это прислали организаторы турнира, объясняю я ей: они хотят, чтобы я подписал несколько экземпляров для болельщиков и персонала турнира.

Брук, взяв журнал, разглядывает мое фото. Я наблюдаю за ней и вспоминаю тот день, тринадцать лет назад, когда мы с Перри сидели у него в спальне, оклеенной сотнями обложек Sports Illustrated, и мечтали о Брук. А теперь — вот она, здесь, и на обложке Sports Illustrated — мой портрет, Перри — бывший продюсер ее телешоу, и мы едва в состоянии сказать друг другу несколько слов.

— Неожиданный Андре, — зачитывает она заголовок вслух.

Она смотрит на меня со значением:

— Ох, Андре!

— Что?

— О, Андре, мне так жаль!

— Почему?

— Сегодня — твой звездный час, а они продолжают писать обо мне.

ШТЕФАНИ ТОЖЕ ВЫХОДИТ В ФИНАЛ, где проигрывает Линдси Дэвенпорт. Кроме того, она с Макинроем участвует в соревнованиях в парном разряде. Они доходят до полуфинала, но Штефани снимается из-за травмы подколенного сухожилия. Когда я в раздевалке готовлюсь к матчу с Питом, Макинрой как раз рассказывает игрокам, что Штефани бросила его в заведомо проигрышной ситуации.

— Ну и сука! — возмущается он. — Сама захотела играть со мной в парном разряде, и вот мы в полуфинале, а она соскакивает, представьте себе!

Брэд кладет руку мне на плечо. Спокойно, чемпион.

Игру с Питом я начинаю агрессивно. Мысли разбегаются: как Мак мог сказать такое о Штефани? Что это за дурацкая шляпа была на Брук? Но каким-то невероятным образом я при этом демонстрирую решительную игру. Счет в первом сете — 3–3. Пит подает при 0-40. Тройной брейк-пойнт. Я вижу, как Брэд смеется, бьет Перри по плечу, кричит: «Давай! Пошел!» Я начинаю думать о Борге — последнем, кто мог бы выиграть подряд Чемпионат Франции и Уимблдон, а у меня такая победа уже почти в кармане. Я представляю, как Борг вновь звонит мне с поздравлениями: «Андре? Это я, Бьорн. Очень тебе завидую».

Пит возвращает меня с небес на землю. Две подачи, которые невозможно взять. И вновь подача навылет. Гейм, Сампрас.

Я смотрю на Пита в изумлении. Никто в мире никогда еще так не подавал. Ни один теннисист за всю историю не смог бы взять эти подачи.

Он обыгрывает меня в трех сетах, заканчивая матч двумя подачами навылет — словно венчая плавное концертное выступление двумя громкими, резкими аккордами. Этот матч прервал серию из четырнадцати победных игр в турнирах Большого шлема — такая череда выигрышей у меня случалась крайне редко. Однако в историю он войдет как шестая победа Пита на Уимблдоне, подарившая ему двенадцатый в карьере Большой шлем: это рекорд, который, разумеется, будет записан на скрижалях истории. Позже Пит рассказал мне: он никогда не видел, чтобы я бил по мячу так сильно и чисто, как в первых шести геймах. Именно это заставило его усилить игру и увеличить скорость подачи еще на тридцать два километра в час.

В раздевалке мне предстоит стандартный допинг-тест. Я очень хочу писать и еще больше — скорее добраться до дома и позвонить Штефани, но мне приходится ждать: мочевой пузырь у меня, как у кита. Кажется, это никогда не закончится.

Бросив сумку в главном зале, кидаюсь к телефону, как на мяч соперника. Трясущимися пальцами набираю номер. Автоответчик. Я оставляю сообщение: «Привет, это Андре. Турнир закончил. Проиграл Питу. Сочувствую тебе по поводу проигрыша Линдси. Позвони мне, когда сможешь».

Жду. День заканчивается. Звонка нет. Второй день. Телефон молчит.

Я смотрю на него в упор и заклинаю: «Позвони!»

Вновь набираю ее номер, опять оставляю сообщение на автоответчике. Ничего.

Я снова лечу на Западное побережье. Едва успев приземлиться, проверяю свой автоответчик. Ничего.

Отправляюсь в Нью-Йорк на благотворительное мероприятие. Там проверяю автоответчик каждые пятнадцать минут. Ничего.

Здесь мы встречаемся с Джей Пи — и отправляемся в загул: в P.J. Clarke’s и в Companola. И тут и там нас встречают овациями. Я вижу своего приятеля, Бо Дитла, бывшего полицейского, переквалифицировавшегося в телеведущего. Бо сидит за длинным столом в компании друзей: Русского Майка, Шелли Портного, Аля Томата и Джо Сковородника. Они буквально затаскивают нас в компанию.

Джей Пи спрашивает Джо Сковородника, откуда у него такое прозвище.

— Люблю готовить! — отвечает тот.

Мы все разражаемся хохотом, когда у Джона звонит телефон и тот рявкает в трубку:

— Сковородник слушает!

Бо рассказывает о вечеринке, которую собирается устроить в выходные в Хэмптонсе и настойчиво приглашает нас с Джей Пи.

— Сковородник сам встанет к плите, — говорит он. — Назовите ему свое любимое блюдо, абсолютно любое, и он приготовит его.

Я вспоминаю о четверговых вечерах в доме Джила — давным-давно, сто лет назад.

И отвечаю Бо, что мы обязательно придем.

В ДОМЕ У БО ТОЛПА. Кажется, в ней перемешались персонажи «Хороших парней» и «Форреста Гампа». Мы сидим у бассейна, курим сигары и пьем текилу. Время от времени я достаю из кармана салфетку с номером Штефани и внимательно разглядываю его. В какой-то момент я отправляюсь в дом и набираю ее с домашнего телефона Бо — на случай, если она внесла мой собственный номер в черный список. Но вновь натыкаюсь на автоответчик.

Расстроенный, я выпиваю три или четыре явно лишних «Маргариты», после чего, выложив сотовый телефон и бумажник на стул, «бомбочкой» плюхаюсь в бассейн прямо в одежде. Вся тусовка прыгает за мной.

Час спустя я вновь проверяю свой автоответчик. Одно новое сообщение.

Телефон почему-то не прозвонил.

«Привет! — голос Штефани. — Извини, что не перезвонила. Я сильно разболелась, прямо разваливалась после Уимблдона. Пришлось сняться с турнира в Сан-Франциско и уехать домой, в Германию. Но сейчас мне уже лучше. Позвони, когда сможешь».

Разумеется, своего номера не оставила, ведь она уже дала мне его.

Я хлопаю себя по карману. Куда же я дел ее телефон?

У меня холодеет кровь. Я вспоминаю, что написал ее номер на салфетке, которая была у меня в кармане, когда я прыгнул в бассейн. Я осторожно извлекаю ее из кармана. Увы, на ней не осталось ничего, кроме великолепного набора размытых пятен.

Я вспоминаю, что звонил Штефани с домашнего телефона Бо. Хватаю Бо за руку и объявляю: неважно, сколько это будет стоить, кого ему придется попросить об одолжении, подмазать, запугать или убить, но он должен достать список всех телефонных номеров, на которые сегодня звонили из его дома. И сделать это следует тотчас же.

— Нет проблем, — говорит Бо.

Он звонит парню, который знает другого парня, у приятеля которого есть двоюродный брат, работающий в телефонной компании. Через час список номеров у нас в руках — внушительный, как телефонная книга Питтсбурга. Взглянув на него, Бо хватается за голову:

— Нужно получше следить за вами, идиоты! Теперь я понимаю, почему на оплату телефонных счетов уходит такая уйма денег!

Так или иначе, вожделенный номер у меня в руках. Записываю его в шести различных местах, в том числе на руке. Я набираю его, и Штефани снимает трубку на третьем гудке. Я рассказываю, чего мне стоило отыскать ее. Она смеется.

— Нам обоим скоро играть недалеко от Лос-Анджелеса. Может быть, мы там встретимся? Это возможно? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает она. — Как только закончишь турнир.

Я ЛЕЧУ В ЛОС-АНДЖЕЛЕС. Игра идет хорошо. В финале встречаюсь с Питом и проигрываю 7–6, 7–6. Но мне плевать. Ухожу с корта самым счастливым человеком на Земле.

Принимаю душ, бреюсь, одеваюсь. Затем хватаю спортивную сумку и иду к двери, возле которой обнаруживаю Брук.

Она услышала, что я в Лос-Анджелесе, и решила зайти посмотреть на мою игру. Она оглядывает меня с ног до головы:

— Вау, ты при полном параде! Намечается важное свидание?

— Да.

— И с кем же?

Я молчу.

— Джил! — зовет она. — С кем это у него свидание?

— Лучше спроси об этом Андре, — отвечает тот.

Она внимательно смотрит на меня. Я вздыхаю.

— Я встречаюсь со Штефани Граф.

— Штефани?

— Штефи.

Я знаю: она, как и я, вспоминает фотографию на дверце холодильника.

— Не говори никому, пожалуйста, — прошу я. — Она не любит выставлять напоказ свою частную жизнь и вообще не любит внимание.

— Не скажу ни единой живой душе.

— Спасибо.

— Ты классно выглядишь.

— Правда?

— Конечно.

— Спасибо.

Вновь беру сумку. Брук вместе со мной идет в туннель под стадионом, в котором устроена парковка для спортсменов.

— Привет, Лили! — восклицает она, кладя руку на сверкающий белой краской «кадиллак». Крыша уже опущена. Я бросаю сумку на заднее сиденье.

— Желаю хорошо провести время! — Брук целует меня в щеку.

Я медленно отъезжаю, глядя на Брук в зеркало заднего вида. И вновь я уезжаю от нее, и вновь меня увозит Лили. Но теперь я знаю, что эта наша встреча — последняя. Больше нам не придется общаться.

ПО ДОРОГЕ В САН-ДИЕГО, где играет Штефи, я звоню Перри, и он устраивает мне образцовую накачку. Не напрягайся, напоминает он, не пытайся быть мистером Совершенство. Просто будь собой.

Я думаю, что легко смог бы следовать этому совету на корте, но что касается свидания — тут я в полной растерянности.

— Понимаешь, — объясняет Перри. — Есть люди-термометры, а есть — люди-термостаты. Ты — термостат. Ты не можешь измерить температуру в комнате, зато можешь ее изменить. Будь собой, демонстрируй уверенность, принимай на себя ответственность. Покажи ей, какой ты на самом деле.

— Думаю, у меня получится. Слушай, как ты думаешь, какие комплименты пойдут лучше — выше или ниже пояса?

— Выше пояса. Девушкам нравится, когда хвалят их волосы.

— Ну, не всегда. Уж мне-то можешь поверить. Но мне кажется, что всякие нахальные намеки — это классно.

— Ее волосы, Андре, волосы.

— Нет, все-таки лучшие комплименты — ниже пояса. Лучше я буду дерзким парнем, чем бедным рыцарем.

Штефани арендует апартаменты в большом отеле. Отыскав его, я никак не могу найти ее номер, мне приходится звонить Штефани, чтобы она направила меня.

— Ты на какой машине?

— На «кадиллаке» размером с круизный лайнер.

— Ах, да! Я тебя вижу.

Подняв глаза, замечаю, как она машет мне рукой, стоя на высоком зеленом холме.

— Стой там! — кричит она, быстро сбегает с холма и, кажется, уже готова запрыгнуть в машину.

— Подожди, — прошу я. — Хочу вручить тебе подарок. Давай зайдем к тебе на минутку!

— Гм, — она, кажется, не рада идее.

— Только на минутку!

Она неохотно отправляется обратно, вверх по склону холма. Я же, сделав круг, паркуюсь у главного входа в ее апартаменты.

Вручаю ей подарок — коробку фигурных свечей, которую купил для нее в Лос-Анджелесе. Кажется, они ей нравятся.

— О-кей, — говорит она. — Готов?

— Я думал, что для начала мы выпьем.

— Выпьем? Чего?

— Не знаю. Может, красного вина?

Оказывается, у нее нет вина.

— Но мы можем заказать в номер.

Она вздыхает и протягивает мне винную карту, предлагая самому сделать выбор.

Когда парнишка из службы доставки стучит в дверь, она просит меня подождать на кухне. Не хочет, чтобы нас видели вместе, чувствует себя напряженной и виноватой. Она представляет, как этот парнишка потом будет рассказывать о нас своим коллегам, таким же мальчикам-посыльным. У нее ведь есть друг.

— Но мы всего лишь…

— Нет времени объяснять, — она выталкивает меня в кухню.

Я слышу, как курьер, явно влюбленный в Штефани, что-то говорит, а она нервничает не меньше его, хотя и по другой причине. Она пытается поскорее выгнать его, он же долго возится с бутылкой — и, разумеется, роняет ее. Шато Бешвель 1989 года.

Когда парень, наконец, уходит, я помогаю Штефани убрать осколки.

— Кажется, начало прекрасное! — объявляю я. — Ты согласна?

Я ЗАКАЗАЛ СТОЛИК в ресторане George on Cove с видом на океан. Мы оба заказываем цыпленка с овощами на подушке из картофельного пюре. Штефани ест быстрее, чем я, не притрагиваясь к вину. Я понимаю: она не склонна ни к обжорству, ни к гурманству и вряд ли захочет после сытного обеда расслабиться за чашкой кофе. Боится, что ее узнают.

Говорим о моем фонде. Штефани поражена рассказом о чартерной школе. У нее есть собственный благотворительный фонд — он занимается помощью детям, которых не обошли стороной войны и насилие, детям из таких мест, как ЮАР или Косово.

Разговор сам собой перескакивает на Брэда. Я рассказываю, какой он замечательный тренер, о его удивительной манере общаться с людьми. Мы смеемся над тем, как он помогал мне устроить сегодняшний вечер. Я не рассказываю ей о его предсказании и не спрашиваю о ее приятеле. Интересуюсь, чем она занимается в свободное время, и она отвечает, что любит океан.

— Хочешь, завтра поедем на пляж?

— Я думала, ты собираешься в Канаду.

— Ничего, одну ночь могу и не поспать.

Она думает.

— Хорошо.

После ужина отвожу ее в апартаменты. Она дважды целует меня в щеку — этот жест все больше напоминает мне прием самозащиты из арсенала каратиста — и убегает в дом.

На обратном пути я звоню Брэду. Он уже в Канаде, где время сдвинуто на час вперед. Я разбудил его.

— Молодец! — говорит он сонно, подавляя зевок, когда я рассказал ему о свидании. — Продолжай в том же духе!

ОНА РАССТИЛАЕТ ПОЛОТЕНЦЕ на песке и стягивает джинсы. Под ними белый закрытый купальник. Она заходит в воду до колен, останавливается и смотрит вдаль, на горизонт, упирая одну руку в бедро, а другой прикрывая глаза от солнца, словно козырьком.

— Ты идешь? — кричит она.

— Не знаю.

На мне белые теннисные шорты. Я даже не подумал взять с собой плавки: ведь я — дитя пустыни. Я не слишком ловко чувствую себя в воде, но сейчас, если надо, готов доплыть до Китая. В одних теннисных шортах подхожу к Штефани. Она смеется над моим купальным костюмом, притворно ужасаясь тому, что я не ношу белья. Я рассказываю, что это началось на Открытом чемпионате Франции, и с тех пор я никогда не изменял этой привычке.

Мы впервые говорим о теннисе. Когда я сообщаю, что ненавижу его, она смотрит на меня так, будто хочет сказать: «Ну, разумеется. Наверное, все его ненавидят».

Я рассказываю ей про Джила, спрашиваю, как она поддерживает себя в форме. Она говорит, что раньше тренировалась с немецкой олимпийской сборной по легкой атлетике.

— И какая у тебя любимая дистанция?

— 800 метров.

— Серьезная дистанция. И каков твой результат?

Она застенчиво улыбается.

— Ты не хочешь мне сказать?

Нет ответа.

— Да ладно тебе! Расскажи, быстро ли ты бегаешь?

Она показывает в дальнюю точку пляжа, где на песке лежит красный воздушный шар:

— Видишь ту красную точку?

— Вижу.

— Спорим, ты меня не догонишь!

— Правда?