15

15

НАШЕ ТРЕТЬЕ СВИДАНИЕ С БРУК ПРОХОДИТ накануне ее операции на ногах. Мы сидим в гостиной на первом этаже ее манхэттенского особняка. Мы целуемся, дело заходит все дальше, но, прежде чем все случится, я должен сказать ей правду про свои волосы.

Она чувствует, что меня что-то гнетет:

— Что-то не так?

— Нет, все в порядке.

— Скажи мне.

— Я кое в чем тебя обманывал.

Мы лежим на диване. Я сажусь, бью кулаком в подушку, глубоко вдыхаю. В поисках правильных слов разглядываю стены. На них висят африканские маски — лысые, с прорезями вместо глаз. Они выглядят зловеще и вместе с тем смутно знакомо.

— Так что случилось, Андре?

Мне нелегко в этом признаться. Брук… Понимаешь, я давно начал лысеть, и я ношу накладку, чтобы скрыть лысину.

Я беру ее за руку и кладу ее ладонь на свой парик. Она улыбается:

— Я так и думала.

— Правда?

— Нетрудно догадаться.

— И ты ничего не говорила?

— Мне нравятся твои глаза. И твое сердце. А волосы мне безразличны.

— Я смотрю в безволосые, безглазые лица, и мне кажется, что я пропал.

ЕДУ В ГОСПИТАЛЬ ВМЕСТЕ С БРУК и жду ее в палате. Брук ввозят на каталке; ее ноги перевязаны так же, как мои во время матча. Когда она приходит в себя, я сижу рядом. Меня окатывает громадной волной нежности, желания защитить ее. Но волна эта спадает, как только раздается телефонный звонок от ее близкого приятеля Майкла Джексона. Я не понимаю этой ее дружбы с Джексоном, с учетом всех слухов и обвинений в его адрес. Но Брук говорит, что он похож на нас — еще один вундеркинд, у которого не было детства.

Я отвожу Брук домой и остаюсь у ее постели, пока она восстанавливается после операции. Однажды ее мать застает меня спящим на полу возле кровати Брук. Разражается скандал. Спать на полу? Нет, это невозможно! Я объясняю, что предпочитаю спать именно на полу из-за больной спины. Она уходит, возмущенно пыхтя.

Я нежно целую Брук и желаю ей доброго утра.

— Мы с твоей мамой сегодня встали не с той ноги, — говорю я ей.

Мы оба смотрим на ее ноги. Неудачная шутка.

Однако мне пора уезжать. Я еду на турнир в Скоттсдейле — мой первый турнир после операции на руке.

Увидимся через пару недель, говорю я ей, нежно поддерживая и вновь целуя.

Жеребьевка в Скоттсдейле была для меня удачной, однако это не рассеяло мои страхи. Сейчас рука пройдет первую настоящую проверку. Что, если она не зажила? Что, если стала работать еще хуже? Мне снится навязчивый кошмар, в котором в середине матча рука вдруг перестает меня слушаться. Я лежу в своем номере, закрыв глаза и пытаясь представить себе, как хорошо работает кисть и как удачно проходит матч, — как вдруг в дверь стучат.

— Кто там?

— Брук.

С перевязанными ногами она приехала сюда, ко мне.

Я выиграл этот турнир, не почувствовав никакой боли.

НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ СПУСТЯ мы с Питом соглашаемся дать совместное интервью корреспонденту одного из журналов. Войдя в мой номер, где должна состояться беседа, Пит с изумлением видит перед собой Пичез.

— Что это? — спрашивает он.

— Пит, это Пичез, моя старая попугаиха. Я спас ее из зоомагазина в Вегасе, который собирались закрыть.

— Хорошая птичка, — насмешливо произносит Пит.

— Она действительно хорошая птичка — не кусается и имитирует людей.

— Например, кого?

— Например, меня. Она чихает, как я, разговаривает, как я, правда, словарь у нее побогаче. А каждый раз, когда звонит телефон, она начинает кричать: «Телефон! Телефон!» Ужасно смешно!

Дома, в Вегасе, рассказываю я Питу, у меня целый зверинец. Кот Кинг, кролик Бадди — они помогают мне справляться с одиночеством. Мы с ними словно на необитаемом острове. Пит качает головой. Он явно не считает теннис таким уж одиноким видом спорта.

В ходе интервью мне вдруг кажется, что в комнате уже два попугая. Когда я рассказываю журналистам всякие глупости, я по крайней мере делаю это эмоционально, с человеческими интонациями. Пит же говорит еще более механически, чем Пичез.

Я, разумеется, не сказал об этом Питу, но считаю Пичез еще одним членом своей команды, которая постоянно растет и меняется. Я потерял Ника и Венди, зато теперь к ней добавились Брук и Слим, чудесный парнишка из Вегаса. Мы вместе ходили в школу и даже родились в одной и той же больнице с разницей в сутки. Слим — потерянная душа, но хороший парень и мой персональный ассистент. Он следит за домом, приглашает чистильщиков бассейна и прочих необходимых мастеров, сортирует почту, отвечает на письма фанатов с просьбами о фото и автографах.

Сейчас, мне кажется, настало время добавить к моей команде менеджера. Как-то в приватной беседе я попросил Перри оценить моих нынешних менеджеров: не слишком ли дорого они мне обходятся? Просмотрев контракты, он заявил: по его мнению, ситуацию можно улучшить. Обняв его и поблагодарив за заботу, я сказал:

— А почему бы тебе не стать моим менеджером? Мне нужен человек, которому я доверяю.

Я знаю, что Перри занят. Он учится на втором курсе юридического факультета Университета Аризоны — старательно, аж пар идет из ушей. Но я все-таки упрашиваю его взяться за мои дела хотя бы в порядке частичной занятости.

Дважды просить не пришлось. Перри хочет работать у меня и планирует приступить немедленно. Он будет трудиться между занятиями: по утрам, в выходные дни — словом, когда получится. Помимо того, что эта работа открывает перед ним блестящие перспективы, она дает ему возможность вернуть мне долг. Я одолжил Перри денег для учебы на юридическом, поскольку он не хотел просить об этом отца. Однажды во время ночной беседы Перри рассказал мне, как с помощью денег его отец контролирует людей, в том числе родного сына.

Я хочу освободиться от него, — заявил он. — Раз и навсегда.

На свете найдется мало аргументов, которые я посчитал бы столь же убедительными. Я сразу же выписал ему чек.

Первая задача Перри-менеджера — найти мне тренера, который смог бы заменить Ника. Он составляет список кандидатов, который возглавляет парень, недавно написавший целую книгу о теннисе — «Победа любой ценой».

Перри вручает мне ее и просит прочесть. Я бросаю в него чертов том: спасибо, не надо, больше никакой учебы!

Мне не нужно читать эту книгу, потому что я знаю ее автора, Брэда Гилберта. Я знаю его, он — тоже теннисист. Часто встречался с ним, в последний раз — несколько недель назад. Его стиль игры противоположен моему. Он — настоящий пройдоха: в игре использует смену скорости и темпа, обманные указания направлений удара и прочие жульнические трюки. Он не силен в технике игры, чем откровенно гордится. Если я — пример игрока, выступающего ниже своих возможностей, то он — классический пример игрока, добившегося незаслуженно высоких результатов. Он не пытается превзойти соперника, вместо этого мешает ему играть, паразитируя на ошибках. И на мне он не раз сумел вот так оттоптаться.

Впрочем, я заинтригован возможностью поучиться его трюкам, но, к сожалению, это нереально: Брэд до сих пор играет. Учитывая операцию на руке и множество пропущенных турниров, он, вполне возможно, даже обогнал меня в рейтинге.

— Ты неправ, — спорит Перри. — Брэд скоро заканчивает карьеру, ему уже тридцать два года, и, вполне вероятно, идея стать тренером его заинтересует.

Перри вновь и вновь твердит, что книга Брэда произвела на него неизгладимое впечатление и что в ней содержится именно та практическая мудрость, которая мне необходима.

В марте 1994 года, во время турнира в Ки-Бискейне, Перри приглашает Брэда на обед в итальянский ресторан на Фишер-Айлэнд. Это ресторан на воде под названием Cafe Porto Cervo — один из наших любимых.

Ранний вечер. Солнце заходит, скрываясь за мачтами и парусами яхт, заполнивших причал. Мы с Перри подходим чуть раньше назначенного времени, Брэд появляется минута в минуту. Оказывается, я уже успел забыть, как он выглядит. Темноволосый, грубоватый, он, безусловно, красив, но не классической красотой. У него грубые черты лица. Я никак не могу избавиться от мысли, что Брэд похож на первобытного человека, он как будто только что выпрыгнул из машины времени, все еще возбужденный недавним открытием огня. Быть может, все эти мысли лезут мне в голову из-за черных волос, которыми покрыты его голова, руки, плечи, лицо. Растительность такая, что я одновременно ужасаюсь и завидую. Даже его брови вызывают оторопь: думаю, я мог бы сделать себе неплохой шиньон из одной его брови.

Ринато, метрдотель, предлагает нам сесть на террасе с видом на причал.

— Звучит заманчиво, — соглашаюсь я.

— Нет, — встревает Брэд. — Нет-нет. Мы должны сесть внутри.

— Почему?

— Из-за Мэнни.

— Прости, но кто такой Мэнни?

— Москит Мэнни. Москиты — ух, как я их ненавижу! Поверьте, мне: Мэнни здесь, Мэнни повсюду, и Мэнни меня любит. Посмотрите на них! Так и кишат! Нет, я буду сидеть внутри. Подальше от Мэнни!

Он поясняет, что именно из-за москитов ему пришлось надеть джинсы вместо шортов, хотя на улице тридцать восемь градусов жары, да к тому же ужасная духота. «Все из-за Мэнни», — повторяет он в последний раз, ежась.

Мы с Перри переглядываемся.

— Ну хорошо, — произносит Перри. — Внутри так внутри.

Ринато усаживает нас за столик у окна и приносит меню. Просмотрев его, Брэд хмурится.

— У нас проблемы, — вздыхает он.

— Что случилось?

— У них нет моего пива Bud Ice.

— Быть может, у них есть…

— У них должен быть Bud Ice. Я пью только это пиво.

Поднявшись, он объявляет, что идет в соседний магазин за своим пивом.

Мы с Перри заказываем бутылку красного вина и ждем. Пока Брэда нет, не обмениваемся ни единым словом. Он возвращается через пять минут с шестью бутылками Bud и просит Ринато поставить их на лед.

— Только не в холодильник, — приказывает он. — Там недостаточно холодно. На лед или хотя бы в морозилку.

Наконец Брэд чувствует себя удовлетворенным. Полбутылки пива уже плещется у него в желудке. Перри приступает к делу.

— Слушай, Брэд, у нас есть к тебе предложение. Может быть, ты сможешь заняться игрой Андре?

— Что?

— Игра Андре. Может, скажешь нам, что ты о ней думаешь?

— Вы хотите знать, что я думаю о его игре?

— Точно.

— Мне говорить честно?

— Разумеется.

— По-мужски?

— Все как есть.

Он делает чудовищный глоток пива и начинает тщательный, подробный и грубый подсчет моих игровых недочетов.

— Это не бином Ньютона, — говорит он. — На твоем месте, с твоей техникой, талантом, ударом и ногами я был бы царем горы. Но ты где-то растерял огонь, который горел в тебе в шестнадцать лет. Тот парнишка, который пулей вылетал на мяч, — что с ним случилось?

По мнению Брэда, главная проблема, из-за которой моя карьера грозит завершиться раньше времени, — перфекционизм, доставшийся, похоже, в наследство от отца.

— Ты все время хочешь быть безупречным, — продолжает Брэд. — И постоянно терпишь неудачи. Это не дает тебе жить спокойно. Ты не веришь в себя. Стараешься выиграть каждый мяч, тогда как в девяноста процентах случаев тебе было бы достаточно просто демонстрировать стабильную игру.

Он говорит монотонно, со скоростью сто слов в минуту, чем-то напоминая жужжание москитов. Он уснащает свои доводы метафорами из разных видов спорта — всех подряд, не обижая никого. Похоже, перед нами истинный любитель спорта — равно как и метафор.

— Прекрати вести себя как неудачник! — вещает Брэд. — Хватит стремиться к недостижимому! Тебе нужно лишь проявить твердость. Одиночный разряд, парный разряд — продвигайся и тут, и там. Перестань думать о себе и вспомни, что у парня по другую сторону сетки есть слабости. Атакуй их! Тебе не нужно быть лучшим в мире всякий раз, когда ты выходишь на корт. Достаточно быть лучше одного-единственного парня. Вместо того чтобы самому стремиться к успеху, подтолкни его к поражению. Или позволь ему провалиться самому. Это все — вопросы вероятности и процентов успеха. Казино всегда выигрывает, ведь так? А почему? Потому что на его стороне — законы вероятности. Сейчас, пытаясь филигранно исполнить каждый удар, ты играешь против теории вероятности и рискуешь. Этого делать нельзя. Брось! Просто заставляй мяч продолжать движение. Туда-сюда, легко и надежно. Добиваясь совершенства, считая его своей главной целью, ты знаешь, что делаешь? Преследуешь фантом, делаешь всех вокруг и себя несчастными. Совершенство? Примерно пять раз в году ты, просыпаясь, чувствуешь совершенное счастье — потому что ты в этот день никому не проиграешь. Но эти пять дней в году не сделают из тебя теннисиста. И даже человеком так не стать. Сейчас другие времена, парень. Больше всего ценится умение работать головой. С твоим талантом, даже если умения играть у тебя лишь на пятьдесят процентов, но житейской мудрости при этом — на целых девяносто пять, ты непременно выиграешь. А вот если техники у тебя на девяносто пять процентов, а ума — лишь на пятьдесят, ты будешь проигрывать. Давай, поскольку ты из Вегаса, попробуем сформулировать это иначе. Чтобы выиграть Большой шлем, нужно сыграть двадцать один сет. И все! Тебе нужно выиграть двадцать один сет. Семь игр, каждая — до трех побед. Итого — двадцать один. В теннисе, как в картах: выигрывает двадцать одно. Сосредоточься на этой цифре — и не ошибешься. Все упрощай. Каждый раз, выиграв сет, говори себе: «Еще один у меня в кармане». Это и есть позитивное мышление, понимаешь? Хотя, честно говоря, лично я, играя в блэк-джек, предпочту выиграть с шестнадцатью очками. Это и есть победа любой ценой! Не нужно быть совершенством.

Он говорит четверть часа. Мы с Перри не перебиваем, не смотрим друг на друга, не прикасаемся к бокалам. Наконец Брэд допивает второе пиво и объявляет:

— Ну, и где здесь кабинет заседаний? Мне надо отлить.

Как только он выходит из зала, я шепчу Перри:

— Это тот, кто нам нужен.

— Согласен.

Брэд возвращается, и официант подходит к нашему столику принять заказ. Он требует пенне арабьята с цыпленком гриль и моцареллой.

Перри заказывает цыпленка с пармезаном. Брэд смотрит на него с отвращением и произносит:

— Плохая идея.

Официант перестает писать.

— Тебе надо заказать отдельно куриную грудку, — продолжает Брэд, — и отдельно — моцареллу и соус. Тогда у тебя будет свежая, хрустящая куриная грудка, и ты сможешь добавлять к ней столько соуса и сыра, сколько тебе захочется.

Перри, поблагодарив Брэда за кулинарную консультацию, предпочитает все-таки не менять свой заказ. Официант вопросительно смотрит на меня. Я указываю ему на Брэда:

— Я буду то же, что и он.

Брэд ухмыляется.

Перри, прокашлявшись, произносит:

— Брэд, как ты относишься к тому, чтобы стать тренером Андре?

Брэд напряженно думает — секунды три.

— Да, — говорит он. — Мне нравится эта идея, и, думаю, я буду ему полезен.

— Когда начинаем? — интересуюсь я.

— Завтра, — отвечает Брэд. — Встречаемся на корте в десять утра.

— Хм. Я не начинаю играть раньше часа.

— Мы начнем в десять, Андре.

КОНЕЧНО, Я ОПОЗДАЛ. Брэд смотрит на часы.

— Мы договаривались на десять.

— Друг, я даже не знаю, как выглядит мир в десять утра.

Начинаем тренировку, Брэд говорит и говорит. Он не останавливается ни на минуту, как будто несколько часов, прошедшие между вчерашним вечерним монологом и сегодняшней утренней тренировкой, были лишь антрактом. Он придирается к моей игре, предугадывает удары и анализирует их. Главное — это удар слева.

— При любой возможности бей слева, ты должен это делать, — твердит он мне. — Это твой удар на миллион. Ты можешь озолотиться с его помощью.

Мы играем несколько геймов, и он то и дело останавливается, подходит к сетке, объясняет, что я выбрал самый глупый вариант из возможных:

— Зачем ты это сделал? Я знаю, что это убойный удар, но не каждый удар должен быть убойным. Иногда лучший — тот, который ты придержал, спокойный удар, который даст сопернику шанс промахнуться. Дай этому парню поиграть!

Мне все это нравится. Я заражаюсь энтузиазмом Брэда, его энергией и идеями. Меня успокаивает его мысль о том, что перфекционизм — добровольный выбор. Я свободен и должен выбрать что-нибудь другое. Раньше никто не говорил мне об этом. Я всегда считал, что перфекционизм — мое врожденное свойство, подобно выпадающим волосам или деформированному спинному мозгу.

После легкого второго завтрака отдыхаю: смотрю телевизор, читаю газеты, сижу в тени деревьев, — после чего иду на игру и побеждаю Марка Петчи, моего ровесника из Великобритании. Следующий матч играю против Беккера, которого теперь тренирует Ник. Он не раз заявлял на публике, что никогда не возьмется тренировать моих соперников, — и вот теперь работает с одним из самых заклятых моих конкурентов. Ник сидит в ложе Беккера. Борис подает, как всегда, мощно, со скоростью 217 километров в час, — но вид Ника за его спиной переполняет меня адреналином, и я, кажется, могу взять любой пущенный им мяч. И Беккер понимает это. Он прекращает бороться и играет для болельщиков. Проиграв сет на тай-брейке, он отдает ракетку девочке, подносящей мячи, как будто говоря: ты справишься с этим не хуже меня.

«Ты прав, — думаю я. — Пусть она играет за тебя — я разобью вас обоих».

Победа над Беккером выводит меня в финал. Кто мой соперник? Пит. Как обычно.

Матч транслируют по национальному телевидению. Мы с Брэдом решительно идем в раздевалку, где обнаруживаем Пита, лежащего на полу, со стоном подтягивающего колени к животу. Над ним склонились врач и тренер, позади маячит директор турнира.

— Пищевое отравление, — выносит вердикт врач.

— Тебя, кажется, можно поздравить с победой в Ки-Бискейн, — шепчет мне Брэд.

Директор отводит нас с Брэдом в сторону, спрашивает, согласимся ли мы немного отложить матч, дав Питу время поправиться. Я чувствую, как напрягся Брэд. Я знаю, каких слов он ждет от меня. Но я отвечаю:

— Мы подождем, сколько надо.

Директор с облегчением вздыхает и кладет ладонь мне на локоть:

— Спасибо! — говорит он. — У нас ведь четырнадцать тысяч зрителей. Плюс телевидение.

Мы с Брэдом шатаемся по раздевалке, щелкаем пультом от телевизора, болтаем по телефону. Я звоню Брук — она сегодня на прослушивании на Бродвее на роль в «Бриолине». Иначе бы была здесь.

Брэд бросает на меня убийственные взгляды.

— Расслабься, — советую я ему. — Может, ему еще не полегчает.

Доктор ставит Питу внутривенную инъекцию и поднимает его на ноги. Пит шатается, как новорожденный жеребенок. Он не справится.

К нам подходит директор турнира:

— Пит готов.

— Зашибись, — отвечает Брэд. — Мы тоже.

— Я с ним быстро закончу, — бросаю я Брэду.

Но Пит вновь выпускает на корт своего злобного двойника. Это уже не тот Пит, который скручивался в клубок на полу раздевалки. Не тот, который шатался, едва стоя на ногах после инъекции. Этот Пит — в форме, он подает мячи с невероятной силой, при этом даже не вспотев. Он играет гениально, не оставляя противнику никаких шансов. Вскоре он уже ведет 5–1.

Но тут уж я разозлился по-настоящему. Как будто подобрал раненую птицу, принес домой, лечил, вернул к жизни, а она вдруг вознамерилась выклевать мне глаза. Даю отпор и выигрываю сет. Я уверен, что выдержал единственную атаку, на которую у Пита могло хватить сил. Он наверняка уже сделал все, что мог.

Но во втором сете он выглядит еще лучше. А в третьем вообще играет как сумасшедший. Он побеждает по итогам трех сетов.

Я врываюсь в раздевалку, где меня ждет кипящий от ярости Брэд. Снова он повторяет, что на моем месте заставил бы засчитать Питу поражение и вынудил бы директора выдать мне чек за победу на турнире.

— Это не для меня, — отвечаю я. — Не хочу выигрывать вот так. Кроме того, если я не могу обыграть отравившегося парня, который катается по полу, значит, я недостоин этой победы.

Брэд резко замолкает, таращит на меня глаза, затем кивает. Он не может спорить с тем, что я сказал, он уважает мои принципы, даже если не разделяет их.

Мы выходим со стадиона вместе, словно Хэмфри Богарт и Клод Рейнс в финале «Касабланки». Начало прекрасной дружбы. Новый, жизненно необходимый член моей команды.

И ТУТ МОЯ КОМАНДА вступает в полосу неудач.

Применять концепции Брэда — все равно что учиться писать левой рукой. Он называет свою философию «Брэд-теннисом». Я называю ее «бредософией». В любом случает идет она туго. Чувствую себя так, будто вновь сижу за партой, ничего не понимая и мечтая скорее уйти. Бред настаивает, чтобы я был последовательным. «Будь как сила тяжести, — повторяет он вновь и вновь. — Дави не переставая. Задави своего противника». Он пытается заставить меня постичь радость победы любой ценой, радость достижения цели без оглядки на средства. Но без оглядки я умею лишь проигрывать. И погружаться в пучину мрачных мыслей я тоже способен отчаянно, безоглядно. Я доверяю Брэду, знаю, что он говорит дело, и выполняю все его указания — так что же не выигрываю? Я отказался от перфекционизма — почему же моя игра все равно далека от идеальной?

Я лечу в Осаку, где вновь проигрываю Питу. Нет, я не похож на силу тяжести, скорее на мыльный пузырь.

Лечу в Монте-Карло, где проигрываю Евгению Кафельникову — в первом же круге.

К досаде примешивается чувство оскорбленного достоинства. На послематчевой пресс-конференции Кафельникова спрашивают, каково было взять верх над Агасси в присутствии стольких болельщиков, поддерживавших его.

— Это было сложно, — отвечает Кафельников. — Ведь Агасси — почти Иисус.

Я не понимаю, что он имел в виду, но, на мой взгляд, это мало похоже на комплимент.

Лечу в Дулут, штат Джорджия, где проигрываю Маливаю Вашингтону. После матча, сидя в раздевалке, чувствую себя уничтоженным. Брэд входит, улыбаясь.

— Скоро настанут хорошие времена, — мурлычет он.

Я смотрю на него в изумлении.

— Тебе нужны страдания, — поясняет Брэд. — В ближайшее время ты проиграешь кучу матчей. Но однажды все-таки выиграешь один матч, небеса разверзнутся, и ты взлетишь к звездам. Тебе нужен один-единственный прорыв, одна победа, — и уже ничто не остановит тебя, станешь лучшим в мире.

— Ты сошел с ума.

— Ты учишься.

— Ты ненормальный.

— Увидишь.

В 1994 ГОДУ ЕДУ на Открытый чемпионат Франции и играю пять отвратительных сетов с Томасом Мустером. В момент, когда я проигрываю в пятом сете 5–1, со мной что-то происходит. Философские концепции Брэда в последнее время бродят у меня в голове, но теперь они исходят не извне, а изнутри. Я впитал их в себя, как когда-то впитал голос отца. Я бросаюсь в бой и отыгрываюсь до равного счета, 5–5. Мустер отыгрывает мою подачу. Он подает решающий мяч. И все же я добиваюсь счета 30–40, и у меня есть надежда. Я собран, готов к бою, но он бьет с левой, и я не успеваю обработать мяч. Я достаю его, но он уходит в аут.

Матч Мустера.

Возле сетки Мустер треплет меня по голове, ерошит волосы. Этот жест не просто унизителен, он чуть было не срывает у меня с головы накладку.

— Хорошая попытка, — говорит Мустер.

Я смотрю на него с нескрываемой ненавистью. Серьезная ошибка, Мустер. Никогда, ни за что не трогай мои волосы.

— Только за этот жест обещаю больше никогда не проигрывать тебе, — произношу я.

В раздевалке Брэд подходит ко мне с поздравлениями.

— Скоро настанут хорошие времена, — повторяет он.

— Что?

— Верь мне, — кивает он. — Грядут хорошие времена.

Он, кажется, даже не понял, сколь болезненно для меня это поражение. Что ж, если человек не понимает, то и объяснять ему бессмысленно.

На Уимблдоне в том же году я выхожу в четвертый круг, но проигрываю в очень нервном матче с Тодом Мартином. Я задет, испуган, разочарован. В раздевалке Брэд улыбается и говорит:

— Все хорошо.

Мы летим на Открытый чемпионат Канады. В самом начале турнира Брэд шокирует меня, сообщив: пока, как он думает, ничего хорошего не предвидится. Наоборот, мне предстоит пережить несколько крупных неприятностей.

— Пфф, — говорит он, просмотрев результаты жеребьевки.

— Что, черт возьми, за «пфф»?

— Полная фигня. Жеребьевка ужасная.

— Дай взглянуть!

Я вырываю листок у него из рук. Он прав. Первый матч — ерунда, мой соперник — швейцарец Якоб Хласек, зато во втором раунде я встречаюсь с Дэвидом Уитоном, который традиционно доставляет мне немало головной боли. Впрочем, люблю, когда меня недооценивают. В конце концов всегда можно что-нибудь придумать. Сообщаю Брэду, что собираюсь выиграть турнир.

— А после этого ты проткнешь себе ухо наденешь серьгу, — присовокупляю я.

— Я не люблю драгоценности, — отвечает Брэд.

Он что-то обдумывает:

— А впрочем, договорились.

НА ОТКРЫТОМ ЧЕМПИОНАТЕ Канады корт кажется удивительно маленьким, а соперник, напротив, огромным.

Уитон — и так крупный парень, но здесь, в Канаде, он кажется трехметровым великаном. Это всего лишь оптическая иллюзия, но я не могу отделаться от чувства, что он стоит в пяти сантиметрах от моего носа. Отвлекшись на эти мысли, я обнаруживаю, что проигрываю два матч-пойнта на тай-брейке в третьем сете.

Тут, вопреки обычному своему поведению, я собираюсь. Забываю об отвлекающих факторах, оптических иллюзиях, иду вперед — и побеждаю. Я делаю то, что предсказывал Брэд: выигрываю матч.

— Вот и матч, в котором ты предсказал мне выигрыш, — позже говорил я ему. — Тот самый, который все изменит.

Он улыбается, как будто я заказал в ресторане куриную грудку и соус с сыром — отдельно: «Давай-давай, работай, так держать».

Я играю все сильнее, а размышляю все меньше, я прорываюсь сквозь турнирную таблицу — и выигрываю чемпионат Канады.

Брэд выбирает бриллиантовую серьгу-гвоздик.

ПЕРЕД ОТКРЫТЫМ ЧЕМПИОНАТОМ США 1994 года я на двадцатом месте в мировой классификации, поэтому еду туда несеяным. Несеяные игроки не выигрывали этот чемпионат с шестидесятых годов.

Брэд доволен. Он хочет, чтобы я был джокером в колоде.

— В первом раунде тебе придется встретиться с кем-то из сильных игроков, — говорит он. — Победишь его — выиграешь турнир.

Он уверен в моей победе. Уверен настолько, что обещает побрить себе все тело после того, как мне вручат кубок. Я вечно говорю, что у него слишком много волос. По сравнению с ним снежный человек — просто безусый юнец. Ему нужно подбрить грудь и руки — и, разумеется, брови. Или привести в порядок, или уж дать им собственные имена.

— Поверь, — увещеваю я его, — просто побрей грудь, и ты поймешь, каких потрясающих ощущений лишал себя раньше.

— Выиграй Открытый чемпионат США, — отвечает он. — Тогда побрею.

Незавидное место в классификации привлекает ко мне особое внимание. Оно было бы еще более пристальным, если бы часть его не отвлекала на себя Брук: фотографы сопровождают щелчками затворов каждый поворот ее головы. Я в деловом настроении — и в соответствующем стиле: черная шляпа, черные шорты, черные носки, черно-белые туфли. Однако в начале своего первого матча с Робертом Эриксоном чувствую знакомое нервное напряжение и слабость в желудке. Я стараюсь преодолеть его, вспоминаю Брэда, отбрасываю прочь все мысли о совершенстве. Пытаюсь играть надежно, спокойно, позволяя Эриксону проиграть. И он проигрывает, подарив мне пропуск во второй круг.

Потом побеждаю француза Ги Форже — буквально на последнем дыхании. За ним следует Уэйн Феррейра из Южной Африки, которого я обыгрываю в трех сетах.

Следующим идет Чанг. Утром перед игрой у меня начинается чудовищная диарея. К моменту матча я слаб, выпотрошен до дна и способен лишь невнятно бормотать, подобно Пичез. Джил вливает в меня ударную дозу своего витаминного коктейля. Он густой и плотный, как масло. С усилием глотаю, несколько раз с трудом удержав жидкость в себе. «Спасибо, что доверяешь!» — шепчет Джил, когда я проталкиваю в себя последние глотки.

И вот, наконец, я попадаю под циркулярную пилу Чанга. Это тот редкий случай, когда партнер хочет выиграть так же, как я, — ни больше ни меньше. С самой первой подачи мы оба знаем, что не сумеем решить наш спор за время матча. Необходим фотофиниш, иначе выявить сильнейшего будет невозможно. Однако в пятом сете, будучи уверенным в предстоящем тай-брейке, я ловлю ритм и развиваю наступление. Наношу сумасшедшие удары и чувствую, что соперник теряет волю к победе. Это почти нечестно — утащить у противника победу в матче после столь долгой равной игры. По справедливости финал должен был стать куда более напряженным, однако последние минуты игры оказываются до смешного легкими.

На послематчевой пресс-конференции Чанг явно говорит о какой-то другой игре, не имеющей отношения к той, в которой я только что участвовал. Он утверждает, что мог бы сыграть еще два сета, а мне просто-напросто повезло. Более того, он хвастается, что сумел обнаружить слабые места в моей игре, за что остальные участники турнира должны быть ему благодарны. По его словам, с этого момента я уязвим. Я фактически спекся.

Следующий мой соперник — Мустер. Я выполнил свое обещание не проигрывать ему больше. После матча, однако, мне потребовалось собрать волю в кулак, чтобы не потрепать его по волосам.

Я в полуфинале. В субботу предстоит игра с Мартином. В пятницу днем мы с Джилом обедаем чизбургерами на поджаристых английских оладьях в P.J.Clark’s. Нас обслуживает наша любимая официантка: уверен, что у этой дамы есть что рассказать о себе тому, кто рискнул бы ее расспросить. В ожидании заказа мы листаем нью-йоркские газеты, и я замечаю в одной из них колонку о себе. Конечно, не стоило читать ее, и все же я не смог удержаться. Открытый чемпионат США, утверждает ее автор, спортивный обозреватель Майк Лупика, вновь дает мне прекрасную возможность проиграть, — и можно быть уверенным, что я найду способ сделать это.

«Агасси просто не рожден чемпионом», — утверждает журналист.

Я сворачиваю газету и чувствую, как стены надвигаются на меня и поле зрения сужается до размера булавочной головки. Лупика пишет так уверенно, как будто он знает будущее. А что, если он прав? Что, если это — мой момент истины и я так и останусь неудачником? Если не сейчас, когда я еще получу шанс выиграть Чемпионат США? Слишком много всего должно для этого совпасть. Финалы не растут на деревьях. Что, если я никогда не выиграю этот турнир и всю жизнь буду с сожалением вспоминать нынешний момент? Что, если идея взять в тренеры Брэда была ошибкой, а Брук — неподходящая для меня пара? Что, если моя с таким трудом собранная команда никуда не годится?

Джил видит, как я побледнел.

— Что случилось?

Я прочел ему колонку. Он не двигается.

— Хотел бы я как-нибудь потолковать с этим Лупикой, — произносит он.

— А что, если он прав?

— Контролируй то, что можешь контролировать.

— Конечно.

— А вот и наш заказ.

Мартин, недавно победивший меня на Уимблдоне, — серьезный соперник. Он отлично играет и в защите, и в нападении. У него мощное телосложение, рост метр девяносто восемь, и он отбивает мяч с обеих рук уверенно и аккуратно. Мартин способен вколотить в соперника почти любой удар, это вселяет неуверенность в тех, чья подача оставляет желать лучшего, — и в меня в том числе. Со своей подачей он сверхъестественно аккуратен: если и промахивается, то лишь на толщину волоса. Он метко бьет в линию, при этом игнорируя ее внутреннюю часть и посылая мяч точно во внешнюю половину. Мне же гораздо симпатичнее обладатели мощной подачи, которые часто промахиваются мимо площадки. Мне нравится, когда я могу заранее догадаться, куда пойдет мяч, а с такими игроками, как Мартин, угадать удается нечасто — значит, не остается возможности для маневра. Словом, он — отвратительный соперник для игрока с моими проблемами, и в начале нашего полуфинала я оцениваю шансы Мартина (а вместе с ним и Лупики) гораздо выше своих.

Тем не менее несколько геймов спустя я обнаруживаю несколько обстоятельств в свою пользу. Оказывается, на жестком покрытии (а это мой любимый тип) он чувствует себя гораздо хуже, чем на траве. Кроме того, Мартин играет куда ниже своих возможностей, просто потому, что не умеет справляться со своими нервами. Так что я хорошо понимаю его глубоко личные проблемы. А информация о противнике, как известно, сама по себе мощное оружие.

А еще у Мартина есть одна причуда. Некоторые игроки во время подачи смотрят на соперника. Другие — в никуда. Мартин обычно смотрит в определенную точку в зоне подачи. Я понял: если он вглядывается в это пятно в течение долгого времени, значит, он будет подавать в противоположном направлении. Если же он лишь взглянет в эту точку, стало быть, мяч полетит точно в нее. При счете 0–0 или 15-0 этого можно и не заметить, но перед брейк-пойнтом он таращится в свою любимую точку, как убийца в фильме ужасов, и смазывает по ней взглядом, будто неумелый игрок за покерным столом.

Этот матч складывается так легко, что мне не нужны подсказки от Мартина. Он выглядит неуверенным, маленьким, в то время как я играю с непривычной для меня решительностью. Вижу, что он не уверен в себе, почти слышу его мысли — и сочувствую ему. Победив в четырех сетах, покидаю корт и думаю: «Мартин, тебе еще предстоит повзрослеть». Эта мысль поражает меня: неужели я действительно мог сказать нечто подобное о ком-то другом?

В финале я встречаюсь с Михаэлем Штихом из Германии. Это его третий финал в турнире Большого шлема, и, в отличие от Мартина, он опасен на любом покрытии. Вдобавок Штих — прирожденный спортсмен с впечатляющим размахом рук. У него прекрасная первая подача, сильная и быстрая, она может зашвырнуть вас на Луну. Штих настолько аккуратен, что каждый его промах вызывает у противника изумление. От его промахов сопернику не легче: ведь в распоряжении Михаэля остается его коронная «пушечная» подача, ненамного слабее первой — от нее соперника запросто может бросить на землю. А чтобы он окончательно растерялся, Штих играет оригинально, не использует стандартных схем, так что сопернику ни за что не догадаться, собирается ли он подавать ударом с лета или отойдя предварительно к задней линии.

В надежде установить контроль над игрой и диктовать условия я сразу приступаю к решительным действиям, бью по мячу четко, резко, стараясь не испытывать страха. Мне нравится звук, издаваемый мячом при ударе о ракетку, нравится шум толпы, охи и ахи болельщиков. Тем временем Штих ведет себя легкомысленно. Но, когда ты проигрываешь первый сет 6–1, да еще так быстро, инстинкт велит паниковать, и если верить языку тела, Штих уже поддается этому инстинкту.

Во втором сете Михаэль собирается и дает мне бой с обеих рук. Я выигрываю 7–6 и чувствую, что мне повезло: все вполне могло сложиться иначе.

В третьем сете мы оба поднимаем ставки. Я уже вижу перед собой финишную ленточку, но и мой соперник полностью отдался игре. В прежние времена он иногда проигрывал мне, не веря в себя и рискуя без нужды. Но не сейчас: он играет умно, ловко, давая понять, что кубок мне придется вырвать у него силой. Что ж, мне ничего не остается. После моей подачи мы долго обмениваемся ударами, пока Штих не понимает: я мечтаю выиграть этот матч и готов, если понадобится, не покидать корт до конца дня. Вижу, что противник, задыхаясь, хватается за бок. Я представляю, как будет выглядеть кубок в моем холостяцком жилище в Вегасе.

За третий сет ни один из нас ни разу не потерял подачу. До счета 5–5. В конце концов я выиграл на чужой подаче. Я подаю на матч и слышу голос Брэда — так же ясно, как если бы он стоял у меня за спиной: «Подавай под удар справа. Когда не знаешь, куда бить, — под удар справа, справа». Бью мяч под удар справа, он пропускает. Итог матча уже ясен нам обоим.

Я падаю на колени. Глаза наполняются слезами. Я смотрю на свою ложу — на Фили. Перри, Джила и, разумеется, Брэда. Вы можете узнать все, что требуется, о любом человеке, если посмотрите ему в лицо в минуту своего величайшего триумфа. С самого начала я верил в талант Брэда, но сейчас, видя его искреннюю, ничем не сдерживаемую радость, поверил в него без оглядки.

Журналисты сообщают: я — первый несеяный игрок, выигравший Открытый чемпионат США с 1966 года. Более того, единственный человек, который смог сделать это до меня, — Фрэнк Шилдз, дед человека, сидящего сейчас в моей ложе. Брук, которая не пропустила ни одного моего матча, сейчас выглядит не менее счастливой, чем Брэд.

Моя новая девушка, мой новый тренер, мой новый менеджер, мой приемный отец.