Глава 21 «Мой исторический долг»

Глава 21

«Мой исторический долг»

I

12 июня Че вылетел в Мадрид, который был его промежуточным пунктом на пути в Каир. Фидель настоятельно рекомендовал Че взять с собой молодую жену (прошло всего девять дней после их свадьбы) и «устроить медовый месяц», совместив приятное с полезным, но Че оставил Алейду дома. По ее словам, он считал необходимым продемонстрировать революционным лидерам, что личную жизнь следует подчинять высшим целям.

Подчиненных Че обескуражила новость о его отправке за границу. После приказа о расформировании расстрельных команд новое распоряжение выглядело совсем уже как понижение в статусе, и по Ла-Кабанье стали расползаться нехорошие слухи. «Мы были очень расстроены, узнав, что Че уезжает, — вспоминает Боррего. — Это выглядело так, будто его просто сняли с должности командира полка».

Настроение бойцов ухудшилось еще более, когда на место Че был поставлен новый командир — «грубый и некультурный» Филиберто Оливера. Боррего и несколько его товарищей были опечалены настолько, что отправились с жалобами к Камило Сьенфуэгосу. Однако Сьенфуэгос их не только не поддержал, но и отчитал, заявив, что они солдаты и должны подчиняться приказам и что Че бы не обрадовался, узнав об их поведении; получив отповедь, но отнюдь не успокоившись, офицеры вернулись в Ла-Кабанью. Затем, словно подтверждая самые худшие их опасения, поступила новость о переводе полка из Ла-Кабаньи в Лас-Вильяс. «У меня словно земля ушла из-под ног, — вспоминает Боррего. — Я успел уже устроиться в Ла-Кабанье, и тут мне говорят: пакуй вещи и отправляйся назад в Лас-Вильяс». Однако им пришлось подчиниться приказу.

II

Делегация, возглавляемая Че, была довольно пестрой. В нее вошли советник из НСП «Панчо» Гарсия Валь; экономист Альфредо Менендес, работавший в сахарной отрасли; капитан повстанческой армии Омар Фернандес и юный охранник Че лейтенант Хосе Аргудин. Старейшим членом делегации был пятидесятипятилетний доктор Сальвадор Виласека, профессор математики из Гаванского университета, который теперь входил в управляющий совет Национального банка сельхозразвития, возглавляемого Хавьером Каррильо. Несколько недель спустя по личному настоянию Фиделя к делегации присоединился также Хосе Пардо Льяда, известный политолог и радиоведущий, имевший огромную аудиторию слушателей на Кубе.

Главными пунктами в их программе были Египет, Индия, Индонезия, Югославия и Цейлон: ключевые государства — участники конференции неприсоединившихся стран в Бандунге, с которыми Куба хотела установить дипломатические отношения и, что самое важное, экономические связи. Исключение, правда весьма немаловажное, составляла Япония, высокоразвитая в промышленном отношении страна. Фидель и Че понимали, какие последствия повлечет грядущая сельскохозяйственная реформа, и загодя стали искать альтернативные рынки сбыта кубинского сахара.

Решение Фиделя добавить Пардо Льяду к «каравану» Че представляется весьма любопытным: между Геварой и журналистом, сторонником правых взглядов, особой любви не наблюдалось. Они встречались прежде только однажды — в январе, когда Пардо Льяда ездил в Ла-Кабанью, чтобы узнать о судьбе Эрнесто Де ла Фе, его личного друга и бывшего министра информации при Батисте. Че решительно сказал Пардо Льяде, что ничего не может для него сделать: дело Де ла Фе находилось в руках революционного трибунала. В конце их встречи, как рассказывает Пардо Льяда, Че заявил ему: «Честно говоря, будь моя воля, я бы расстрелял его завтра же». Но, когда революционные трибуналы были расформированы, точки в деле Де ла Фе поставлено еще не было, и, по свидетельству Орландо Боррего, Че на это очень досадовал.

Теперь, получив предложение от Фиделя, Пардо Льяда заявил, что он журналист и совершенно не разбирается в торговле, однако Кастро сказал ему: «Че тоже ничего об этом не знает. Главное — обладать здравым смыслом. Как ты думаешь, что я знаю об управлении государством? Мы все здесь только учимся». Включение Пардо Льяды в состав делегации Че имело политический смысл: тот факт, что влиятельный противник коммуниста будет работать бок о бок с ним, мог несколько успокоить ту часть общества, которая придерживалась схожих с Пардо Льядой взглядов. Имелся у Фиделя и другой мотив. Пардо Льяда был человеком ярким, одинаково уважаемым и как журналист, и как бывший политик-оппозиционер, и его выступления по радио привлекали к себе внимание большой части кубинцев; в условиях неминуемого раскола общества он мог составить угрозу Фиделю, и тот хотел заранее ее нейтрализовать.

Пардо присоединился к кубинской делегации в Дели. На второй день своего пребывания там он получил от Гевары предложение стать кубинским послом в Индии: по словам Че, оно исходило от Фиделя. Пардо категорически отказался даже обсуждать этот вопрос.

В течение нескольких недель Пардо без энтузиазма участвовал в работе делегации, побывавшей за это время в Индонезии и Японии. Как он видел, из этой поездки выходило мало толку: договориться о продаже кубинского сахара ни с кем не удалось. В начале августа делегация прибыла на Цейлон, а оттуда собиралась направиться в Югославию. Но Пардо Льяда решил, что с него хватит, и заявил Че, что возвращается домой.

Че спросил: «Видимо, вы не хотите компрометировать себя посещением коммунистического государства — Югославии?» Пардо ответил отрицательно и высказал подозрение, что Фидель просто отослал их обоих с глаз подальше. Че, будучи офицером армии, обязан подчиняться приказам, он же как лицо гражданское имеет свободу принимать решения, и сейчас он решил уехать. Свое намерение Пардо осуществил в Сингапуре, согласившись передать письма, которые Гевара написал Алейде и Фиделю. Кастро при нем прочитал двухстраничное послание, а затем без слов протянул письмо Пардо, указав пальцем на один из абзацев. Пардо Льяда прочитал его дважды, чтобы запомнить слова Че.

Фидель!

…Я пользуюсь скорым и неожиданным возвращением твоего друга Пардито, чтобы передать тебе следующее… Пардо не захотел принять пост посла в Индии. И теперь очевидно, что он не был рад перспективе ехать с нами в Югославию. У него, должно быть, имеются свои мотивы. Я немало беседовал с ним во время нашей двухмесячной совместной работы и могу заверить тебя в том, что Пардито — не наш человек…

III

Интересно, что единственным членом делегации Че, которого Пардо Льяда ни разу не видел, был эксперт по сахарной промышленности от НСП Альфредо Менендес. По всей видимости, у миссии Че имелась тайная цель. Фидель хотел начать продажу сахара СССР, что должно было заложить основу для торговых отношений с Москвой и коммунистическим блоком, и Альфредо Менендес был включен в состав миссии именно с таким прицелом.

По большому счету, подобный торговый союз не выглядел бы удивительным. СССР и раньше закупал на Кубе сахар, пусть и не в больших объемах — примерно полмиллиона тонн в год, — пока в 1952 г. Батиста не разорвал с Москвой дипломатические отношения. Однако, по словам Менендеса, последняя поставка сахара СССР, имевшая место в 1956 г., была произведена только после того, как на это дал свое согласие Вашингтон. Если эти данные верны, они подтверждают то, что в течение многих лет Куба была экономическим вассалом США. Вся кубинская экономика зиждилась на сахарной промышленности. Поскольку Соединенные Штаты были крупнейшим потребителем сахара и закупщиком огромной части ежегодного урожая сахара на Кубе, неудивительно, что они имели большое влияние не только на экономику Кубы, но и на ее внутреннюю и даже внешнюю политику. Именно поэтому кубинским революционерам столь важно было вступить в тайные переговоры с Советами.

«В 1959 г., — рассказывает Менендес, — Куба была в состоянии произвести семь миллионов тонн сахара. Соединенные Штаты купили только около трех миллионов тонн, хотя могли купить больше… Поэтому мы захотели сменить рынок сбыта. И первой целью продажи сахара Советскому Союзу было именно желание расширить наши рынки сбыта… Не только за счет СССР, но и за счет остальных социалистических стран… Такова была наша стратегия».

Первые контакты Че с советскими представителями состоялись в Каире. Задачей Менендеса было обсуждение деталей, которые стали предметом долгих тайных согласований. Менендес дважды летал в Гавану на консультации с Фиделем. В конце июля СССР согласился купить полмиллиона тонн кубинского сахара, причем сделку планировалось осуществить в Лондоне, где у Советского Союза имелось крупное торговое представительство, и при участии международной брокерской фирмы.

По объяснению Менендеса, сделка, осуществленная в Лондоне, «могла пройти незамеченной и не иметь никаких политических последствий».

Хотя о продаже сахара стало впоследствии известно, о переговорах кубинские власти умолчали и продолжают умалчивать сейчас. Причина этого вполне понятна: они стали первым этапом на пути к заключению Кубой альянса с Советским Союзом, что противоречит официальной версии событий, согласно которой режим Кастро был вынужден примкнуть к социалистическому лагерю перед лицом американской военной угрозы.

Тем временем агент КГБ Александр Алексеев, с января ожидавший разрешения выехать на Кубу, неожиданно получил визу. «У меня в паспорте сделали пометку — "Корреспондент ТАСС", — рассказывает Алексеев. — Кубинцы сказали мне, что поступают так потому, что боятся приглашать к себе официальных лиц из Советского Союза». 1 октября он прибыл на Кубу. Процесс советско-кубинского сближения переходил в активную фазу.

IV

Че вернулся на Кубу всего тремя неделями ранее. Его поездка длилась почти три месяца, в течение которых он посетил четырнадцать стран. Гевара встречался с главами нескольких государств, среди которых были Гамаль Абдель Насер (Египет), Сукарно (Индонезия), Иосип Броз Тито (Югославия) и Джавахарлал Неру (Индия). Толпы людей приветствовали его в секторе Газа и Пакистане; он посещал кооперативные хозяйства и фабрики, с интересом знакомясь с условиями жизни в той части мира, где уходили в небытие старые колониальные порядки. Как Че заявил прессе, миссия его была успешной, поскольку он на личном опыте убедился в том, что кубинская революция вызывает уважение и восхищение во всем мире; были установлены дипломатические и торговые отношения с рядом стран, и он был уверен, что кубинцы вскоре ощутят благотворные последствия этих шагов.

Свои выступления в прессе Че продолжил серией коротких заметок в «Верде оливо». Хотя в них порой мелькают ироничные и лирические пассажи, в целом отчеты Че написаны весьма сухо. Его спутники, впрочем, вернулись домой с массой историй о вольном поведении их руководителя, не склонного подчиняться официальному протоколу.

Так, встреча Че с его кумиром Неру произошла во время роскошного обеда в правительственном дворце в Дели. По словам Пардо, Че повел себя образцово: специально по этому случаю вместо обычной оливково-зеленой формы он надел парадный габардиновый костюм, однако при входе во дворец отпустил язвительное и малоприличное замечание: «Думаю, я одет довольно элегантно — по крайней мере для того, чтобы отобедать с премьер-министром самой неразвитой страны на земле».

На встрече присутствовали сам Неру, его дочь Индира и ее юные сыновья Санджай и Раджив. Почтенный премьер-министр Индии демонстрировал изысканные манеры и рассказывал о каждом экзотическом блюде, появлявшемся на столе перед Геварой и его товарищами, а Че, вежливо улыбаясь, старался поддерживать беседу. Банкет продолжался более двух часов, и последняя реплика Неру вновь оказалась посвящена еде. Тогда Че не выдержал и спросил: «Господин премьер-министр, что вы думаете о коммунистической Кубе?» Неру выслушал вопрос с отсутствующим выражением лица и ответил: «Господин команданте, пробовали ли вы эти чудесные яблоки?» — «Господин премьер-министр, вы читали Мао Цзэдуна?» — «О господин команданте, как я рад, что вам понравились эти яблоки».

Че уехал из Индии с ощущением, что ему нечему особенно учиться у отцов-основателей современной Индии. Признавая наличие у этой страны многих проблем, связанных с культурными и историческими реалиями, он тем не менее был разочарован нежеланием правительства Неру начать проведение радикальной аграрной реформы, чтобы подорвать мощь религиозных и феодальных структур, которые, по мнению Че, не давали индийскому народу вырваться из трясины нищеты.

В Джакарте Че сошелся с послом Аргентины, и, пока Гевара ждал встречи с Сукарно, тот рассказал ему массу историй о гедонистическом образе жизни индонезийского правителя, имевшего целый гарем из женщин самых разных национальностей. Его нынешней фавориткой, по словам посла, была русская девушка — «подарок» от Никиты Хрущева.

Когда Че отправился во дворец Сукарно на официальный прием в свою честь, аргентинский посол сопровождал его в качестве переводчика. Сукарно настоял на том, чтобы показать посетителям свою личную коллекцию живописи. Осмотр продолжался очень долго, и Пардо почувствовал, что у Че кончается терпение. Наконец он нарушил тишину: «Что ж, господин Сукарно, в ходе этой экскурсии мы еще не видели ту молоденькую русскую, которая, как говорят, является главным шедевром вашей коллекции». К счастью, Сукарно не понимал испанского. А аргентинский посол едва не лишился чувств, но вовремя собрался и задал вопрос на тему индонезийской экономики.

Менендес вспоминает, как Че отреагировал на слова кубинского посла в Токио, сообщившего Геваре, что он должен на следующий день возложить цветы на могилу Неизвестного солдата, чтобы почтить память японцев, погибших в годы Второй мировой войны. Че ответил очень жестко: «Я ни за что туда не пойду! Это была империалистическая армия, убившая миллионы азиатов… А вот куда я отправлюсь — так это в Хиросиму, где американцы убили сто тысяч японцев». Дипломат залопотал, что это невозможно, что протокол уже обговорен с японскими властями. Но Че твердо ответил: «Это ваша забота, а не моя. Вы занимались обсуждением этих вопросов без согласования со мной, так что идите теперь и все отменяйте!»

Япония как растущая экономическая держава была одним из наиболее важных пунктов программы Че. Он был восхищен успехами Японии в области электроники и не преминул посетить заводы компаний «Мицубиси» и «Тошиба». В год японцы закупали миллионы тонн сахара на мировом рынке, расплачиваясь конвертируемыми валютами, к которым иена тогда не относилась, и треть этих закупок приходилась на Кубу, однако Че надеялся, что ему удастся добиться повышения этого показателя.

Он собирался предложить японцам платить за ту долю сахара, которая превышала бы обычную квоту, в иенах: эти деньги оставались бы в Японии, так как кубинцы тратили бы их на закупку японской продукции. Гевара попросил о встрече с министром внешней торговли.

«Че сообщил ему о своем предложении, — вспоминает Менендес, — но министр сказал, что не может его принять, что у них открытая экономика и они не могут пойти на соглашение такого рода; они продолжат покупать сахар, но без каких-либо обязательств. Че спросил у него: "На вас оказывает давление любезный друг с севера, да?" Японец ответил: "Да, это так". Тогда Че сказал, мол, "все в порядке": он понимает, под каким давлением они находятся».

Роль телохранителей Че в поездке выполняли Хосе Аргудин и Омар Фернандес. Че строго следил за поведением своих подчиненных. Как вспоминает Пардо, в Осаке кубинский консул пригласил их сходить вечером в знаменитое кабаре «Метрополь», имевшее в своем штате шестьсот женщин. Гевара сказал, что ему это неинтересно, и приказал военным остаться с ним. Только двум гражданским — Пардо и Виласеке — Че позволил пойти: раз уж им так хочется «попасть в кадр к какому-нибудь репортеру из «Тайм» и вляпаться в скандал, показав всему миру, как члены кубинской делегации тратят народные деньги на развлечения и выпивку в компании шлюх».

В другой раз Гевара обнаружил, что некоторые из членов его делегации куда-то исчезли. Че спросил Менендеса, куда они делись, и тот ответил, что не знает. «Зато я знаю, где они, — заявил Че. — Они пошли к шлюхам, ведь так?» Смягчившись, он добавил: «Ладно, я знаю, что такое ходить по шлюхам; в молодости я и сам у них бывал».

Однако необходимость держать себя в официальных рамках мало-помалу изматывала Че. В Индии он написал письмо матери, в котором жаловался на то, что ему постоянно приходится жестко себя контролировать: «Сбывается моя давняя мечта увидеть мир, да только мне от этого мало радости. Я должен все время разговаривать о политике и экономике, устраивать приемы, на которых мне только смокинга недостает, и при том лишать себя самых чистых удовольствий: пойти и помечтать в тени пирамиды или над саркофагом Тутанхамона… Я по-прежнему одиночка, ищущий свой путь без чужой помощи, но теперь у меня есть чувство исторического долга, у меня нет дома, нет женщины, нет детей, нет родителей, нет братьев и сестер, я верен дружбе, пока мои друзья придерживаются тех же политических убеждений, что и я, и все же я доволен, я чувствую, что во мне есть… не просто мощная внутренняя сила, которую я всегда чувствовал, но также и сила влиять на других и абсолютно фаталистичное ощущение избранности, что избавляет меня от всякого страха… Впрочем, не знаю, почему я пишу тебе это — может быть, просто потому, что скучаю по Алейде. Прими это письмо как есть, оно написано ненастной ночью под небом Индии вдали от моей родины и любимых людей».

Эти слова показывают, что Гевара скучал по Алейде, однако считал нужным не поддаваться желанию быть с ней. Он не позволил Фиделю, который был одновременно и озадачен, и заинтригован столь странным самоотвержением, присущим его аргентинскому товарищу, и не попросил прислать к нему Алейду.

Как-то вечером в Токио Че и его спутники собрались в гостиничном номере поговорить о том о сем. Как рассказывает Менендес, в этой беседе Че произнес слова, значение которых стало понятно намного позже: «В Южной Америке, конкретно в Боливии, в Парагвае, в пограничной области между Бразилией, Уругваем, Перу и Аргентиной, есть нагорье, там мы могли бы разместить партизанские войска и оттуда распространить революцию по всей Южной Америке».

V

Три месяца — долгий срок для революции, и, когда в сентябре 1959 г. Че вернулся на Кубу, он обнаружил, что за время его отсутствия произошло множество изменений. Фидель теперь имел больше власти, но атмосфера в обществе накалилась до предела.

Началась аграрная реформа. Правительство предложило компенсировать потери землевладельцев не «живыми» деньгами, а низкопроцентными облигациями. Вашингтон выдвинул требование — на которое Фидель пока никак не отреагировал, — чтобы американским владельцам экспроприированных земель компенсации были выплачены незамедлительно.

Зажиточные скотоводы Камагуэя повели кампанию против земельной реформы, и их поддержал офицер Убер Матос, публично осудивший распространение коммунистических идей в вооруженных силах и в НИАР. Матос стал выразителем идей антикоммунистического крыла «Движения 26 июля».

Фидель продолжал кадровые перестановки в правительстве. Место центристов занимали верные ему люди. Министром иностранных дел был назначен Рауль Роа, бывший декан социологического факультета Гаванского университета, представлявший Кубу в Организации американских государств. В то же время старый друг Фиделя Луис Орландо Родригес, стоявший у истоков «Радио Ребельде» в Сьерра-Маэстре, был снят с поста министра внутренних дел.

В середине июня в Доминиканской Республике высадилась кубинско-доминиканская партизанская группировка, состоявшая примерно из двухсот бойцов, во главе с Делио Гомесом Очоа, бывшим полевым командиром «26 июля». Однако она была разбита войсками Трухильо: часть партизан была убита, часть взята в плен, некоторые спаслись бегством. Одновременно на одной из доминиканских военно-воздушных баз начало подготовку антикастровское формирование под названием Антикоммунистический легион зоны Карибского бассейна. Оно состояло из трех с половиной сотен бойцов, среди которых сто пятьдесят были испанцами, сто — кубинцами, остальные — пестрой смесью ультраправых иностранных наемников. В числе кубинцев были старый знакомый Че — Анхель Санчес Москера, — бывшие политические деятели из Гаваны и даже личный пилот Батисты.

Тем временем с Кубы бежал глава ВВС Педро Луис Диас Ланц, который вскоре оказался в Вашингтоне и поведал американским сенаторам о том, что вооруженные силы Кубы подпадают под влияние коммунистов. Президент Мануэль Уррутиа выступил по телевидению с опровержением этих обвинений; он также заявил о собственном неприятии коммунизма, очевидно пытаясь тем самым вынудить Фиделя обозначить свою позицию.

Однако Кастро неожиданно нанес встречный удар, осудив Уррутиа за попытку расколоть «революционное единство» и намекнув на то, что он в одном лагере с предателем Диасом Ланцем. Затем, когда тысячи сторонников Фиделя прибыли в Гавану на празднование 26 июля, он демонстративно ушел с поста премьер-министра. Народ, естественно, стал требовать его возвращения во власть. Уррутиа поспешил оставить свой пост и скрылся в одном из посольств. 26 июля Фидель «уступил требованию народа» возобновить деятельность на посту премьер-министра. Вместо непокорного Уррутиа на пост нового президента Кубы Фидель назначил Освальдо Дортикоса, послушного ему министра революционного правосудия.

VI

Всех, кто, подобно Уррутиа, пытался «подорвать революционное единство», вскоре стали называть «контрреволюционерами». Некоторые основания к этому были. Помимо Доминиканской Республики, где создали Антикоммунистический легион, полувоенные формирования кубинских эмигрантов возникли и в Майами. После нескольких взрывов бомб и раскрытия заговора в Гаване Фидель внес поправку в конституцию, разрешавшую применение смертной казни за новое преступление — «участие в контрреволюционной деятельности».

В августе Антикоммунистический легион был мобилизован для вторжения на Кубу, однако Фидель подготовил интервентам сюрприз. Бывшие полевые командиры «Второго фронта» Элой Гутьеррес Менойо и американец Уильям Морган связались с Трухильо и сообщили, что готовы возглавить антикастровское восстание (хотя довольно скоро они именно так и поступят, сейчас их целью была помощь Фиделю). В решающий момент они оповестили Доминиканскую Республику, что заняли кубинский город Тринидад. Это послужило сигналом Антикоммунистическому легиону высылать подкрепление. Когда их транспортный самолет приземлился около Тринидада с сотней кубинских бойцов на борту, Фидель со своими солдатами был уже наготове. Впрочем, в Доминиканской Республике осталось немало бойцов Легиона, включая восемнадцатилетнего курсанта Феликса Родригеса (племянника одного из батистовских министров), которому предстояло сыграть весомую роль в последующих событиях в Латинской Америке. Через восемь лет после фиаско под Тринидадом он встретится с Че в последний день его жизни.

VII

В конце сентября 1959 г. Фидель столкнулся с более насущной проблемой: у него случился конфликт с Убером Матосом. Военный командир из Камагуэя не делал секрета из своего неприятия того, что революция приобретает радикально левое направление, и призвал Фиделя собрать Национальный директорат «26 июля» для обсуждения этой проблемы.

В такой обстановке в Гавану 1 октября прибыл советский агент Александр Алексеев. На следующий день он встретился с деятелями НСП Карлосом Родригесом и Раулем Вальдесом, которые вкратце описали ему сложившуюся политическую ситуацию. Они предложили ему познакомиться с Бласом Рокой и другие членами Политбюро, но Алексеев отказался и вместо этого позвонил Виолете Казальс.

Казальс была известной актрисой, коммунисткой и преданной фиделисткой, успевшей поработать диктором на «Радио Ребельде» в Сьерра-Маэстре. Алексеев встречался с ней в Москве летом и сейчас хотел с ее помощью установить контакт с Че.

С возвращения Че в Гавану прошло лишь три недели, но Фидель хотел, чтобы он не мешкая возглавил Департамент индустриализации НИАР. Новый кабинет Че находился в недостроенном четырнадцатиэтажном здании, воздвигнутом Батистой для городских властей Гаваны. Оно возвышалось над большой площадью, переименованной в площадь Революции, с огромным белым обелиском и статуей Хосе Марти.

Фидель был президентом НИАР, Нуньес Хименес — его исполнительным директором, и именно здесь вершилась подлинная кубинская революция. Официальное назначение Че на новый пост должно было состояться не ранее 8 октября, но слухи о нем уже начали распространяться. В депеше американского посольства, отправленной 16 сентября в Вашингтон, сообщалось:«…Он является кандидатом на одно из ключевых мест в правительстве. Чаще всего в связи с этим упоминаются руководство неким институтом промышленного развития и Министерство торговли».

В конце сентября Че поехал в Санта-Клару навестить свой старый полк в Ла-Кабанье. Он собрал офицеров в доме Виктора Бордона и рассказал им о своих новых обязанностях; они были совсем не готовы к таким новостям. Орландо Боррего сидел в переднем ряду. «Че сказал нам, что Фидель и революционное правительство решило создать Департамент индустриализации, чтобы ускорить развитие Кубы. Он объяснил нам, что это важно для экономики и что он выбран руководить индустриальным развитием страны. Это удивило нас, поскольку мы думали, что Че снова возьмет на себя командование полком… Когда он сказал нам, что переходит в гражданский сектор, это стало для нас настоящим ударом».

Неожиданно Че обратился к Боррего лично: «Ты не хочешь помочь мне в этом деле?» Боррего ответил, что он солдат и сделает все, что прикажет команданте. С довольным видом Че произнес: «Хорошо, будь у меня в Гаване утром».

На следующее утро они с Че уже поднимались на восьмой этаж здания НИАР. Нуньес Хименес обосновался на четвертом этаже, а Фидель как президент НИАР — на самом верху, на четырнадцатом этаже. Департамент индустриализации пока состоял только из Че, его двадцатиоднолетнего помощника Орландо Боррего и голых стен. «Что ж, — сказал Че, оглядываясь, — первым делом надо закончить обустройство».

Назначение Че на работу в промышленном секторе не должно казаться удивительным. Еще во времена Сьерра-Маэстры аргентинский лейтенант Фиделя был главным защитником идеи создания автономной экономической системы, достаточно вспомнить его скромные хлебопекарни, обувные мастерские и кустарные фабрики по производству бомб в Эль-Омбрито и Ла-Месе. С самого момента победы повстанцев Че последовательно отстаивал необходимость индустриализации страны, которая должна положить конец зависимости Кубы от сельскохозяйственного экспорта, и одновременно ее милитаризации. Он ожидал вторжения американцев и планировал, что все кубинское население сможет уйти из городов, чтобы превратиться в огромную партизанскую армию.

Официально объявив о принятии Че в штат НИАР, Фидель сообщил, что он сохранит свое воинское звание и полномочия. Хотя Орландо Боррего говорит, что Че с энтузиазмом относился к новому назначению, есть данные, что Гевара втайне надеялся получить от Фиделя другой пост — тот, который с 16 октября перешел к Раулю, — а именно пост министра революционных вооруженных сил.

Тем временем пришли печальные новости о действиях никарагуанских повстанцев, находившихся под патронажем Че. Группировкой, насчитывавшей пятьдесят четыре человека, в которой помимо никарагуанцев были и кубинцы, руководил назначенец Че — бывший офицер национальной гвардии Никарагуа по имени Рафаэль Сомарриба. В нее также входил друг Гевары Родольфо Ромеро. С начала июня члены группировки стали покидать Кубу и поодиночке перебираться в Гондурас, где их направляли на ферму неподалеку от границы с Никарагуа; в ночь с 12 на 13 июня личный пилот Че Элисео де ла Кампа привел к ним самолет, груженный оружием. Через три недели они пересекли границу, но, по-видимому, стали жертвой чиватасо, поскольку в одном из ущелий угодили в засаду, устроенную совместно гондурасскими и никарагуанскими военными. Девять человек, в том числе один кубинец, были убиты, а все выжившие попали в гондурасскую тюрьму. Через несколько недель, однако, их отпустили. По словам Ромеро, это произошло благодаря тому, что президент Гондураса Вильеда Моралес был «почитателем Че», а глава его службы безопасности, женатый на никарагуанке, — ярым противником Сомосы. Ромеро вернулся в Гавану. Вскоре после возвращения из своей заграничной командировки Че вызвал Ромеро для разговора.

«Он был очень зол, — вспоминал Ромеро. — Особенно когда я рассказал ему, как они нас отымели». Ромеро свалил вину за фиаско на «глупость» Сомаррибы, который повел их в ущелье, где на них легко было устроить засаду. «Реакцией Че было: "Да, все эти думающие о карьере военные — просто говно"». По настоянию Че Ромеро нарисовал ему схему засады, чтобы показать, как именно было дело, и Че прокомментировал это словами: «Чудо, что вы вообще выжили».

Впоследствии контакты Ромеро с Че стали куда более редкими. Было решено, что, прежде чем пускаться в новую партизанскую кампанию, никарагуанцам следует пройти более серьезную подготовку. Ромеро с несколькими товарищами перешел на работу в новую военную контрразведывательную организацию, руководимую Рамиро Вальдесом и его заместителем «Барба Рохой» — рыжебородым Мануэлем Пиньейро Лосадой. Некогда студент Колумбийского университета, он был сыном галисийских эмигрантов, владевших фирмой, которая занималась импортом вина и торговлей пивом в Матансасе. Первые неудачи показали, что работу по поддержке партизан за пределами Кубы нужно вести более организованно.

Итак, Че был занят работой в НИАР. Прежде всего он обустроил свой кабинет, обеспечив место для Алейды и для своего личного секретаря Хосе Манресы. Затем кабинет получил и Боррего, который все еще не имел ни малейшего понятия, чем будет заниматься. Их ряды пополнили Сесар Родригес, инженер, и член НСП Панчо Гарсия Валь. Департамент индустриализации формально уже существовал, но даже Че не вполне представлял, какие практические шаги следует предпринимать.

Ему позвонила Виолета Казальс, и Че дал согласие принять советского «журналиста».

Алексееву назначили встречу в кабинете Че в два часа ночи в понедельник 13 октября. Прибыв в назначенный час, он обнаружил, что в кабинете горят только две лампы: одна на столе Че, другая — на соседнем столе, за которым сидела красивая блондинка.

«Мы начали беседу, — вспоминает Алексеев. — Гевара очень обрадовался, когда узнал, что я не так давно был в Аргентине… У меня был блок сигарет «Техас», который я привез из Аргентины, и я дал ему три-четыре пачки. Сначала я сказал: "Команданте, я хотел бы сделать вам подарок, который пробудит в вас приятные воспоминания". Это была ошибка! Он пришел в ярость: "Что вы мне даете? Техас — вы знаете, что это? Это половина Мексики, которую отхапали себе американские бандиты!"». Че был так зол, что Алексеев не знал, как быть. «Я сказал: "Команданте, простите, что я сделал вам такой неудачный подарок, но я рад, что знаю теперь, как вы относитесь к нашему общему врагу". И после этого мы вместе посмеялись».

Когда этот щекотливый вопрос был исчерпан, вспоминает Алексеев, их разговор продолжился на дружеской ноте, и очень скоро они перешли на «ты». Че стал обращаться к нему «Алехандро», а тот вместо «команданте» начал говорить просто «Че».

Наконец, заметив, что время позднее, а женщина, которую он принял за секретаря Че, все еще работает, Алексеев, указав на Алейду, пошутил: «Че, как же так: ты такой борец с эксплуатацией, а сам, я вижу, эксплуатируешь свою секретаршу». Он ответил: «О да! Это так, правда она мне не только секретарша, но и жена».

Они проговорили почти до рассвета, и ближе к концу встречи Че сказал Алексееву: «Наша революция по-настоящему прогрессивна… она создана руками народа… Но нам не под силу удержать ее без помощи глобального революционного движения и прежде всего социалистического блока и Советского Союза». Че подчеркнул, что это его личное мнение.

Алексеев понял, на что он намекает, и сказал, что хотел бы узнать также воззрения других вождей революции — не может ли Че устроить ему встречу с Фиделем? «Че ответил: "Сложность в том, что Фидель не любит беседовать с журналистами". Тогда я сказал ему: "Но ведь я не собираюсь брать у него интервью, это не для прессы". Че понял».

Три дня спустя, в полдень 16 октября, Алексееву позвонили по телефону прямо в номер гостиницы «Севилья» и спросили: «Сеньор Алехандро Алексеев, что вы сейчас делаете?» «Ничего», — ответил он. «Хорошо. Вы просили об аудиенции у команданте Фиделя Кастро. Если хотите, вы можете встретиться с ним прямо сейчас, мы заедем за вами». Алексеев быстро приготовился к выходу. «Я надел темный костюм, белую рубашку, серый галстук, чтобы выглядеть как дипломат». Он взял советскую водку и икру, которые привез в подарок, и спустился в фойе.

Его привезли в здание НИАР — туда же, где он встречался с Че, — но на сей раз он поднялся на лифте на самый верхний этаж. Когда Алексеев вышел в коридор, его встретили двое бородатых мужчин в форме: Фидель Кастро и Нуньес Хименес. Они провели его в кабинет Фиделя и усадили за большой деревянный стол.

Они немного поговорили на общие темы, а потом Фидель спросил, что у Алексеева в пакете. Спустя несколько мгновений все трое уже пили водку, заедая ее икрой с печеньем. Внезапно Фидель повернулся к Нуньесу Хименесу и сказал: «Нуньес, не правда ли, советские продукты просто превосходны? Я никогда их не пробовал. Мне кажется, нам стоит восстановить торговые связи с Советским Союзом».

Алексеев немедленно произнес: «Очень хорошо, Фидель, можете считать, что дело сделано. Я также очень заинтересован в культурных связях и, что еще важнее, в дипломатических отношениях». Фидель быстро ответил: «Нет, думаю, пока не стоит торопиться. Формальности не столь важны; я против формализма. Вы прибыли к нам как эмиссар Кремля, и мы можем сказать друг другу, что у нас теперь есть отношения. Но мы не можем пока сказать об этом народу. Народ не готов, он отравлен буржуазной американской пропагандой против коммунизма».

Говоря с Алексеевым о кубинской революции, Фидель назвал ее «подлинной, сделанной людьми и для людей». «Мы хотим построить справедливое общество, где не будет эксплуатации человека человеком и где вооруженный народ будет защищать свои завоевания», Алексеев отметил, что, хотя Фидель, в отличие от Че, избегает слово «социализм», он все же дал понять, что разделяет одну с ним философию.

Для Алексеева встреча окончилась тем, что он получил от Фиделя задание. По словам Алексеева, после того как Фидель объяснил, что должен «двигаться неспешно», пытаясь переубедить кубинцев, настроенных резко против коммунизма, в разговор вмешался Нуньес Хименес, сказав, что, может быть, стоит предложить Алексееву попросить свое правительство привезти в Гавану советскую выставку, находящуюся сейчас в Мехико. Нуньес Хименес, ездивший в июле в Нью-Йорк, по дороге посетил выставку, которую открывал заместитель председателя Совмина СССР Анастас Микоян, и остался под впечатлением от увиденного. «Это действительно стоит того! — сказал он Фиделю. — Она раскроет кубинцам глаза на Советский Союз и покажет, что американская пропаганда, которая кричит о его отсталости, лжет».

Фидель поинтересовался у Алексеева его мнением по этому вопросу. Действительно ли выставка так хороша? Алексеев ответил утвердительно, но сказал, что, как ему кажется, привезти ее на Кубу будет непросто. Программа утверждена, и Куба в ней не значится.

Но Фидель уже воспринял идею Нуньеса как свою собственную и наотрез отказался принимать отрицательный ответ. «Выставку необходимо сюда привезти! — заявил он Алексееву решительно.

И Микоян пусть приедет и откроет ее здесь. Конечно, все уже распланировано, но ее необходимо показать здесь! Мы же революционеры! Поезжайте в Мехико и расскажите Микояну о нашей революции и о том, что сюда стоит приехать». Алексеев согласился попробовать, но заметил, что с советским паспортом ему не так-то просто путешествовать по миру. «Не беспокойтесь, — сказал Фидель. — Наш посол в Мексике все устроит».

Через несколько дней Алексеев улетел в Мехико на встречу с Микояном. Его появление в Гаване начинало приносить плоды. При содействии Че и с одобрения Фиделя Куба медленно, но верно входила в орбиту советского влияния.