Глава 16 Тощие коровы и конина

Глава 16

Тощие коровы и конина

I

Че нашел Фиделя в удаленном местечке Ла-Дереча, и тот снова отчитал Гевару — на сей раз за то, что он не смог достаточно твердо навязать свой авторитет Хорхе Сотусу, руководителю новоприбывших. Высокомерие этого человека раздражало Гевару и вызывало гневные протесты со стороны многих его людей в течение всего пути, но Че ограничился лишь тем, что прочитал Сотусу наставление о необходимости «соблюдать дисциплину».

По мнению Фиделя, Че не взял на себя командование, и его неудовольствие этим обстоятельством выразилось в коренной реорганизации штаба, произошедшей сразу после прибытия Гевары. Фидель разделил войска на три отряда во главе с Раулем, Хуаном Альмейдой и Хорхе Сотусом, а Че остался на своем скромном посту врача при штабе. В дневнике Че записал: «Рауль попытался настоять на том, чтобы меня также назначили политкомиссаром, однако Фидель воспротивился этому».

Эта подробность весьма примечательна, поскольку свидетельствует не только о теплом отношении Рауля к Че, но и о политической дальновидности Фиделя. Назначение политкомиссаром Че, не скрывавшего своих марксистских взглядов, только сыграло бы на руку Батисте, а также смутило бы многих рядовых членов «Движения 26 июля», которые по большей части были антикоммунистами.

Затем Фидель собрал тайное совещание, в котором приняли участие восемь наиболее важных деятелей его армии, включая Че. «Решено, — писал тот в дневнике, — что мы направимся к Туркино, стараясь избежать сражения».

Затем, 25 марта, прибыл курьер с посланием от Франка Паиса, заключенного в тюрьме в Сантьяго. Он сообщал тревожные сведения о Кресенсио Пересе. По его данным, Кресенсио заключил сделку с майором Хоакином Касильясом, пообещав выдать военным место пребывания повстанцев, когда они все соберутся вместе и их можно будет разом уничтожить. В своем дневнике Че пишет, что склонен поверить донесению Паиса, так как у него уже имеются основания сомневаться в преданности Кресенсио. Лидер гуахиро отбыл некоторое время назад с заданием рекрутировать бойцов из числа крестьян и прислал сообщение, что у него имеется сто сорок вооруженных людей. Однако когда Че по пути с фермы Диаса зашел к нему, то не обнаружил ни одного новобранца. Кроме того, Кресенсио был не в восторге от распоряжения Фиделя о поджогах плантаций сахарного тростника. Это показывало, насколько велико непонимание между лидером повстанцев и его главным союзником среди крестьян. Привело ли это обстоятельство к измене — они не знали, но рисковать было нельзя. Фидель собрал своих приближенных и сказал им, что этим же вечером надо сниматься с места.

Однако первый марш-бросок их реорганизованной Повстанческой армии оказался больше похож на пародию. После подъема на первую более или менее приличную гору один новобранец от изнеможения упал в обморок (это был один из трех молодых американцев, дезертировавших с военно-морской базы США в Гуантанамо и присоединившихся к повстанцам). При спуске с горы куда-то делись два человека из шедшей впереди группы, а вслед за ними заблудился и весь второй отряд. Потом с пути сбился отряд Сотуса вместе с арьергардом. «Фидель пришел в страшное бешенство, — пишет Че. — Но в конце концов все собрались в условленном месте».

Через день повстанцы с большим трудом поднялись на вершину Лос-Альтос-де-Эспиносы — той самой горы, где на них ранее устроили засаду. Около могилы Акосты они совершили краткую церемонию в память о погибшем товарище. Увлекшись собиранием ежевики неподалеку, Че обнаружил одеяло, которое потерял тогда, — напоминание о его «поспешном стратегическом отступлении» — и поклялся себе, что никогда больше не бросит на поле боя ничего из своего снаряжения. Че дали в помощники одного из новобранцев — «мулата по имени Паулино»: он должен был нести часть его тяжелого багажа с медицинскими принадлежностями, поскольку от физического напряжения у Гевары вновь началась одышка.

Так прошли следующие несколько недель жизни повстанцев. Фидель намеревался использовать паузу в военных действиях для того, чтобы создать запас провианта, вооружения и боеприпасов. Перемещаясь по сьерре, повстанцы договаривались с крестьянами о том, чтобы те зарезервировали часть будущего урожая для них; пока же ситуация была чрезвычайно тяжелая, тем более что, после того как число повстанцев достигло восьмидесяти человек, они не могли более приходить всей оравой в крестьянский дом с расчетом поесть. Мясо в их рационе стало редкостью, и они в основном питались бананами, юккой и малангой — крахмалистым корнеплодом бордового цвета. Для Фиделя, придававшего большое значение хорошему питанию, это время, которое он образно назвал «период тощих коров», было особенно мучительным, и он постоянно пребывал в хмуром настроении.

Нехватка еды вскоре вынудила их к довольно отчаянным действиям, граничащим с обычным бандитизмом. Однажды ночью несколько повстанцев были отправлены грабить деревенскую лавку, а другая группа отправилась к известному чивато по имени Попа, чтобы нагнать на него страху и заодно забрать у него корову. По возвращении второй группы Че записал в дневнике: «Ребята потрудились на славу и увели у Попы лошадь, правда у них сложилось впечатление, что он все-таки не чивато. За лошадь бедняге не заплатили, но пообещали, что заплатят, если он будет хорошо себя вести». Лошадь пошла в котел, но гуахиро поначалу отказывались есть ее в гневе от того, что такое полезное животное было убито ради еды. Остатки туши засолили, чтобы сделать из них тасахо — разновидность вяленого мяса. Поскольку дело это было не быстрое, Фидель решил отложить запланированный перенос лагеря. Как сухо заметил Че, «перспектива полакомиться тасахо заставила Фиделя переменить решение».

За пределами Сьерра-Маэстры политическая обстановка была весьма нестабильной. Политические партии требовали проведения новых выборов. Некоторые политики призывали к «диалогу с группировками мятежников», полагая, что к повстанцам следует отнестись более серьезно, однако Батиста заявил, что переговоры не имеют смысла по причине «отсутствия каких бы то ни было мятежников». Очень скоро стало очевидно, что он пытается ввести общественность в заблуждение: пришла новость о том, что майор Баррера Перес, «усмиритель» ноябрьского восстания в Сантьяго, возведен в чин полковника и, получив в свое распоряжение полторы тысячи солдат, направляется в Сьерра-Маэстру для зачистки этой территории.

Кресенсио Перес наконец прислал Фиделю письмо, в котором признавался, что не набрал обещанного числа людей, не говоря уж о вооружении, но что некоторое количество новобранцев у него все же есть и он предлагает Кастро прийти за ними; сам он не может их привести, писал Перес, потому что у него болит нога. «Фидель ответил ему, что принимает любые предложения, если они серьезны, и что придет позже с вооруженными людьми». Очевидно, Кастро решил действовать осмотрительно во избежание опасности попасть в ловушку, если вдруг глава гуахиро ведет двойную игру.

По воле необходимости повстанцы стали больше усилий прилагать к тому, чтобы наладить связь с местным населением. Че даже стал лечить крестьян. «Это было довольно однообразное занятие, — вспоминал он потом. — Выбор лекарств у меня был небольшой, а медицинские проблемы в сьерре везде примерно одни и те же: преждевременно одряхлевшие и беззубые женщины, дети со вздувшимися животами, паразиты, рахит, авитаминоз…» Видя причину их бед в переутомлении и недоедании, Че писал: «Мы всем своим существом ощутили, насколько нужны решительные перемены в жизни простого народа. Необходимость аграрной реформы выступила отчетливо…» Возможно, неосознанно Че превратился в того самого «революционного врача», стать которым он когда-то мечтал.

II

Тем временем лидеры движения в льяно усиленно работали над созданием подпольной сети помощи повстанцам, которая была названа «Гражданское сопротивление». Франк Паис привлек к работе Рауля Чибаса, лидера Ортодоксальной партии, возглавившего гаванское отделение. В ряды подпольщиков вошел и экономист Фелипе Пасос, бывший президент Национального банка Кубы. В Сантьяго сетью руководил известный врач Анхель Сантос Бух.

Серьезный удар по организации нанес арест видных членов Национального директората. По подозрению в соучастии в покушении на президента были взяты под стражу такие активные подпольные пропагандисты «Движения 26 июля», как Фаустино Перес и журналист Карлос Франки. Они попали в ту же гаванскую тюрьму «Принсипе», что и Армандо Харт, а Франк Паис тем временем оставался в заключении в Сантьяго. Однако даже в тюрьме они не прекращали своей деятельности, ведя тайную переписку с Фиделем и друг с другом. С внешним миром Кастро теперь связывала только Селия Санчес, единственная из руководителей движения в льяно, кто остался на свободе. Он беспрерывно посылал ей письма, то просительные, то раздраженные, в которых требовал все больше денег и припасов для своего растущего войска.

15 апреля повстанцы вернулись в Арройо-дель-Инфьерно — то самое место, где Че впервые убил человека. От одного из местных жителей разведчики узнали, что в этих краях есть чивато по имени Филиберто Мора. Гильермо Гарсиа, недавно назначенный командиром одного из отрядов, отправился на его задержание, а у Фиделя тем временем появился новый повод для тревоги: над их головами пролетел военный самолет, и это, вкупе с новостью о чивато, заставило его задуматься о том, чтобы вновь перенести лагерь. Когда они уже приготовились продолжить путь, появился Гильермо Гарсиа с предполагаемым доносчиком. Следуя методу Фиделя, Гарсиа изобразил из себя армейского офицера, чтобы заманить Мору в лагерь, и, когда тот очутился среди повстанцев, его тотчас обуяла паника. «Этот человек, Филиберто, купился на обман, — писал Че в дневнике, — но, увидев Фиделя, он тут же понял, что происходит, и начал извиняться». Объятый ужасом, Филиберто сознался во всех своих прошлых преступлениях, включая участие в подготовке засады около Арройо-дель-Инфьерно. Хуже всего было то, что один из подручных Моры уже отправился известить военных о нынешнем местонахождении повстанцев. В заключение Че писал: «Чивато был казнен; я выстрелил ему в голову и через десять минут констатировал смерть».

Как только повстанцы снялись с лагеря, к ним прибыл посыльный с письмом от Селии и пятью сотнями долларов. Также пришло письмо от Армандо Харта, тайно переданное им из камеры. Че с неудовольствием и подозрением отнесся ко всему, что содержалось в послании Харта: «Из него ясно, что он выступает против коммунизма, и более того — он пытается внушить нам мысль о возможности заключить какую-то сделку с посольством янки».

К концу апреля к повстанцам присоединилась новая группа крестьян и система снабжения стала работать более эффективно. Также Селия Санчес сообщила, что доставит в лагерь журналиста Си-би-эс Роберта Тейбера в сопровождении оператора Уэндела Хофмана. Тейбер собирался сделать репортаж для радио Си-би-эс, а также документальный фильм о повстанцах для телевидения. Перед их прибытием Фидель перенес свою ставку на вершину холма, возвышавшегося над лагерем. Это было сделано как из соображений безопасности, так и, по замечанию Че, «для того чтобы произвести на журналистов впечатление».

Журналисты немедленно принялись за работу и в первый же день взяли интервью у трех американских дезертиров, вокруг которых в США развернулись жаркие споры, поскольку те присоединились к повстанцам. В отношении собственного интервью у Фиделя были особые планы: он хотел взобраться на самую высокую гору Кубы — Туркино — и устроить пресс-конференцию на ее вершине. 28 апреля повстанцы почти в полном составе взошли на гору, преодолев 1850 метров. Там, на самой высокой точке Кубы, Фидель дал интервью Тейберу и Хофману, которое было записано на видеопленку, а затем все партизаны сделали эффектный залп из ружей. Че, вновь страдая одышкой, поднялся наверх последним, но все равно был неимоверно горд собой.

Подъем на Туркино совпал с прибытием в лагерь добровольцев, с которыми повстанцы раньше не имели дела, а именно юнцов, привлеченных романтическим образом партизан. Один из новоприбывших сказал, что искал их в течение двух месяцев. Двух других (приехавших из центральной провинции Кубы Камагуэй) Че поначалу принял за «пару искателей приключений», но один из юношей, Роберто Родригес, по прозвищу Вакерито (Пастушок), со временем вошел в число тех партизан, чьи бесстрашные подвиги заработали им место в пантеоне героев кубинской революции.

Помимо исполнения врачебных обязанностей, Гевара взял на себя еще одну функцию. Несмотря на недавний отказ Фиделя назначить его на пост политкомиссара, неофициально Че стал отвечать за проведение собеседований со всеми новобранцами и их первичный политический инструктаж. Вот как он вспоминает о своей первой беседе с Вакерито: «У этого парня в голове не было ни единой политической идеи… Он пришел босой, и Селия отдала ему запасную пару своих кожаных туфель, какие носят в Мексике; это была единственная обувь, подходившая ему, — настолько маленькие оказались у него ступни. В новых туфлях и прекрасной шляпе из пальмовых листьев Вакерито выглядел как мексиканский пастушок, или вакеро, — вот откуда взялось его прозвище».

Еще одним добровольцем был гуахиро из Эль-Мулато по имени Хулио Герреро, сосед покойного Эутимио Герры. Военные заподозрили его в пособничестве повстанцам и сожгли его дом, а сам он теперь вынужден был скрываться. Герреро рассказал, что ему сулили щедрое вознаграждение в обмен на убийство Фиделя правда, оно было куда скромнее, чем те десять тысяч долларов, которые, по слухам, предлагались Эутимио: всего лишь триста долларов да корова, ожидающая приплода.

Повстанцы не могли быть чрезмерно придирчивыми и в выборе союзников среди городского населения. Узнав о том, что оружие, полученное после неудачного нападения на президентский дворец, переправлено в Сантьяго, Фидель захотел получить часть этого вооружения и отправил туда верного человека в сопровождении местного проводника, который, по замечанию Че, знал сьерру вдоль и поперек, «потому что промышлял продажей марихуаны».

Неожиданно в лагере появился их старый знакомец — Гальего Моран. Еще хромавший на раненую ногу, Моран представил Фиделю «суперсекретный план», который, как с досадой узнал Че, тот принял. Гевара писал: «Фидель отправит Гальего в Мексику, чтобы тот собрал оставшихся там людей и затем совершил поездку в США с целью сбора средств и ведения пропаганды. Как я ни пытался втолковать ему, насколько опасно поручать это дело такому человеку, как Гальего, — откровенному дезертиру, беспринципному шарлатану интригану и лжецу, каких мало, — все было без толку. Фидель считает, что лучше хоть как-то использовать Гальего, чем позволять ему ехать в США затаив обиду на нас.

В это время пришло известие, что в лагерь на встречу с Фиделем едет очередной американский репортер. Хотя оператор Тейбера уже отбыл (снятая им пленка была переправлена отдельно), сам Тейбер все еще оставался у них, готовя материал для журнала «Лайф». Услышав о новом журналисте, Тейбер попросил Кастро не принимать конкурента, пока он сам не закончит работу.

Вскоре, отправившись с посланием от Фиделя в основной лагерь повстанцев, Че заблудился в темноте и скитался по сьерре три дня, пока не сумел выбраться к своим товарищам. Так он попал в арьергардный лагерь, где допуска к Фиделю ждал новый журналист, оказавшийся американским независимым корреспондентом венгерского происхождения по имени Эндрю Сейнт-Джордж. Че был встречен всеобщими приветствиями. Тронутый таким отношением, он записал: «Прием мне оказали очень теплый». Однако его несколько обеспокоило то, что бойцы склонны вершить «народный суд»: «Они рассказали мне, что ликвидировали чивато по имени Наполес и освободили двух других людей, которые оказались ни в чем не виновны. Ребята творят что хотят».

В отсутствие Че из лагеря отбыл Боб Тейбер, взяв с собой двоих из трех американских юношей, которые решили вернуться на родину. Затем повстанцы направились к Пино-дель-Агуа, куда им должны были доставить оружие. Однако на встречу с ними никто не пришел, и они отступили назад в горы, где столкнулись с Кресенсио Пересом. Гуахиро прибыл наконец с обещанной группой крестьян-добровольцев, состоявшей из двадцати четырех плохо вооруженных мужчин. Напоровшись на армейский патруль, они бросились в атаку и прорвались через заслон, однако один молодой повстанец был ранен и взят в плен. Солдаты закололи его штыками и выбросили истерзанное тело на дорогу. Желая возмездия, большинство повстанцев, включая Че, потребовали казнить взятого в плен капрала вооруженных сил Кубы, но Фидель, который не оставлял надежды склонить к себе сердца простых военных, настоял на том, чтобы того отпустили. (Все опасения насчет Кресенсио были теперь забыты или тщательно скрывались: Че ни разу более не обмолвился о них в своем дневнике, а сам факт подозрений в адрес лидера гуахиро не упоминается ни в одном из официально опубликованных воспоминаний о войне.)

В Сантьяго тем временем завершился суд над активистами «Движения 26 июля», включая некоторых бойцов «Гранмы». Как и ожидалось, их приговорили к тюремному заключению, но при этом мнения прокурора и главного судьи, Мануэля Уррутия, разошлись. Последний осмелился заявить, что ввиду «ненормальной ситуации» в стране подсудимые имели конституционное право взяться за оружие. Кроме того, на свободу вышел Франк Паис, что указывало на неведение официальных властей в отношении его истинной роли в повстанческой деятельности.

Однако этих положительных новостей было недостаточно, чтобы вывести Фиделя из дурного настроения, в которое его повергла история с недоставленным оружием. Он подчеркнуто игнорировал нового журналиста, Эндрю Сейнт-Джорджа, который провел в лагере повстанцев уже две недели. Журналист рассчитывал сделать радиоинтервью и заготовил даже список вопросов, которые Че перевел на испанский. Поскольку никто в лагере не говорил по-английски, а они с Сейнт-Джорджем знали французский Че пришлось стать его сопровождающим и переводчиком. «В оправдание Фиделя я чего только ни придумывал, — пишет он в дневнике, — но <…> он действительно ведет себя очень грубо; во время фотосъемки Фидель даже не вылез из гамака, в котором лежал и читал «Боэмию», напустив на себя вид оскорбленного величия, а кончилось дело тем, что он прогнал подальше всех членов генерального штаба».

На следующий день поступили сведения о том, что враг мобилизует силы, поэтому повстанцам пришлось срочно сниматься с лагеря и совершать марш-бросок под проливным дождем. Как пишет Че, Сейнт-Джордж был в бешенстве: «Парень разозлился не на шутку и довольно жестко стал пенять мне на то, что мы, дескать, постоянно придумываем какие-нибудь увертки, лишь бы интервью не состоялось; я не знал, как оправдаться». Подойдя к небольшой речке, где повстанцам предстояло провести ночь, Фидель вновь отложил интервью, мотивировав это тем, что вода издает «слишком громкий шум».

Наконец Кастро соблаговолил дать Сейнт-Джорджу долгожданное интервью. Однако 18 мая по радио сообщили, что на следующий день по американскому телевидению намечен показ фильма Тейбера «История о кубинских бойцах в джунглях», а также радиотрансляция его интервью с Фиделем. Разочарованный таким поворотом дел, Сейнт-Джордж оставил лагерь не попрощавшись.

На другой день пришла новость, что оружие прибыло в условленное место, и забрать его были отправлены двадцать пять человек. Они вернулись следующим утром на рассвете с «драгоценным грузом»: тремя складными пулеметами, тремя пулеметами «мадсен», девятью карабинами «М-1», десятью винтовками Джонсона и шестью тысячами патронов.

Че пришел в восторг, узнав, что один из «мадсенов» предназначен «эстадо-майору» — то есть ему самому. «Вот так, — писал он впоследствии, — состоялся мой дебют в роли полноценного солдата, поскольку до того я был им лишь отчасти, являясь прежде всего полевым врачом. Теперь я поднялся на новую ступень».

III

Обзаведясь новым оружием, повстанцы почувствовали себя в силах перейти в нападение. Че рвался устроить засаду на грузовики с военными, но Фидель предложил план получше: напасть на прибрежный армейский гарнизон в Эль-Уверо, располагавший шестьюдесятью солдатами. Он обещал стать самым серьезным объектом из всех, на которые они покушались; успех операции сулил обеспечить повстанцам огромное моральное преимущество и принести политические дивиденды.

Фидель прибег к помощи Энрике Лопеса, своего друга детства, который работал около Эль-Уверо управляющим на лесопилке.

Перед отправкой Фидель произвел кадровые перестановки в своей армии. Че был назначен главой небольшого отряда из четырех молодых людей. Среди них были два брата, Пепе и Пестан Беатоны, третьего бойца звали Оньяте — правда, вскоре ему дали прозвище Кантинфлас в честь мексиканского актера, — а четвертым был пятнадцатилетний мальчик по имени Хоэль Иглесиас, который недавно присоединился к повстанцам. Как и Вакерито, Хоэль стал затем одним из преданных последователей Че.

Наконец, накануне боя, Фидель решил «прочистить ряды», предложив всем, кто хочет уйти, последнюю возможность это сделать. Руки подняли несколько человек. «После того как Фидель сурово их отчитал, некоторые попытались переменить решение, но им не пошли навстречу, — пишет Че. — В конечном счете нас покинули девять человек, а осталось в общей сложности сто двадцать семь; почти все были теперь вооружены».

Партизаны отступили глубже в горы и разбили лагерь. Тут по радио они узнали, что некий вооруженный отряд повстанцев высадился на северном побережье Орьенте в Маяри, но наткнулся на армейский патруль. Они ничего не знали об этом отряде, который прибыл на корабле «Коринтия» из Майами и который был вооружен и отправлен на Кубу на деньги Карлоса Прио, вечно что-то замышлявшего экс-президента острова. Двадцать три человека с «Коринтии» были схвачены и спустя несколько дней расстреляны.

Энрике Лопес тем временем дал знать, что о местонахождении партизан пытаются разузнать трое военных в штатской одежде, и Фидель отправил нескольких бойцов схватить их. Те вернулись только с двумя шпионами, третий успел бежать до того, как они прибыли на место. Че заметил в дневнике, что эти двое — негр и белый (который «весь изрыдался») — признались, что собирали разведданные для майора Хоакина Касильяса.

На следующее утро Фидель собрал своих офицеров и приказал им готовить людей к бою, а «для двух чивато вырыли яму, и ребята из арьергарда расстреляли их».

Они шли всю ночь, пока не достигли Эль-Уверо. Операция должна была начаться на рассвете. Однако утром 28 мая выяснилось, что с занятых ими ночью позиций гарнизон плохо видно. Впрочем, менять что-либо было поздно, и штурм начался.

«Фидель сделал первый выстрел, и тотчас заработали пулеметы. Гарнизонные открыли ответный огонь, как я потом узнал, весьма эффективный… Я двинулся по левому флангу с двумя помощниками, несшими обойму, и с Беатоном, в руках у которого был пулемет».

К группе Че присоединились еще несколько человек. Достигнув открытого места, они продолжили путь ползком, и в одного из них, Марио Леаля, ползшего рядом с Че, угодила вражеская пуля. Сделав Леалю искусственное дыхание, Гевара перевязал рану куском бумаги — это было единственное, что он смог у себя найти, — и оставил его на попечение юного Хоэля, а сам вновь взялся за пулемет, продолжив стрельбу по гарнизону. Буквально через несколько мгновений еще один боец, Мануэль Акунья, упал, раненный в правую руку. И тут, когда повстанцы собирались с духом, чтобы броситься в лобовую атаку, гарнизон сдался.

Люди Фиделя праздновали победу, но досталась она им дорогой ценой. Всего они потеряли шестерых бойцов убитыми, среди которых был один из самых первых их проводников-гуахиро Элихио Мендоса. Погиб также и Хулито Диас, один из бойцов «Гранмы». Марио Леаль, раненный в голову, и еще один боец, которому прострелили легкое, находились в критическом состоянии. Ранены были еще семеро, включая Хуана Альмейду, которому пули угодили в правое плечо и в ногу. Со своей стороны, повстанцы убили четырнадцать солдат, ранили девятнадцать и взяли в плен четырнадцать.

Прежде чем отступить обратно в горы, нужно было оказать помощь раненым. Че «еще раз пришлось переквалифицироваться из солдата в доктора, что на самом деле означало не многим больше, чем просто необходимость помыть руки».

«Мое возвращение в медицину ознаменовалось несколькими довольно тяжелыми эпизодами, — писал он в своих мемуарах. — Моим первым пациентом был товарищ Сильерос… Состояние его было критическое, а я мог только лишь дать бедняге успокоительное и плотно перевязать грудь, чтобы облегчить ему немного дыхание… Забрав с собой четырнадцать военнопленных, мы оставили двоих наших товарищей с наиболее серьезными ранениями — Леаля и Сильероса — у врага, взяв слово чести с гарнизонного врача, что он позаботится о них. Когда я сообщил об этом Сильеросу, добавив обычные слова ободрения, он ответил мне грустной улыбкой, которая говорила больше, чем любые слова: в ней читалась уверенность в том, что с ним все кончено».

(Хотя кубинские военные проявили благородство в отношении раненых, Сильерос умер по дороге в больницу. Марио Леаль чудом выжил после ранения в голову и остаток войны провел в тюрьме на острове Пинос.)

На грузовиках компании Бабунов, где работал управляющим Лопес, повстанцы ретировались из Эль-Уверо. Че постарался захватить побольше лекарств. Тем вечером он занимался лечением раненых, а также принял участие в похоронах шести погибших товарищей на одной из дорожных развилок. Понимая, что военные очень скоро бросятся за ними по пятам, партизаны решили, что им следует скрыться в горах, оставив семерых раненых на попечение Че.

В распоряжении Гевары были проводник и двое преданных Че помощников: Хоэль и Кантинфлас. Также со своим раненым дядей Мануэлем Акуньей решил остаться Хуан Виталио «Вило» Акунья, еще один участник партизанского движения, чья судьба навсегда оказалась связана с судьбой Че. (Незадолго до окончания войны Вило Акунья получит звание команданте, а в 1967 г. под прозвищем Хоакин будет сопровождать Че в Боливии.)

Уже после войны Че охарактеризовал кровопролитную акцию в Эль-Уверо как поворотный пункт в становлении повстанческой армии. «Если принять во внимание тот факт, что у нас было около 80 человек, у них — 53, итого 133 человека, и из них 38 — то есть более четверти — были выведены из строя меньше чем за два с половиной часа сражения, то можно понять, что это была за битва… Для нас эта победа стала свидетельством зрелости. После той битвы моральный дух нашей армии начал стремительно возрастать; наша решимость и надежды на победу также выросли».

События в Эль-Уверо захватили врасплох Батисту и его генералов, так как они, убаюканные отсутствием активных действий со стороны Фиделя, вновь начали трубить о своей победе над повстанцами. Полковник Баррера Перес, который в марте возглавил операцию против партизан в сьерре, пробыл там весьма недолго. Он попытался подкупить местных крестьян бесплатной раздачей еды и медикаментов, после чего вернулся в Гавану. Позорное поражение, нанесенное армии в Эль-Уверо, показало, что его миссия кончилась провалом, и в результате он был вновь отправлен в сьерру для наведения порядка.

Его непосредственный начальник, военком Орьенте по имени Диас Тамайо, был заменен на другого офицера, Педро Родригес Авилу, которому от начальника генштаба генерала Франсиско Табернильи был дан приказ любыми средствами сокрушить повстанцев. Новый план включал насильственную эвакуацию гражданского населения из районов, в которых могли находиться повстанцы, с целью создать открытые зоны для обстрела и подвергнуть их массированным воздушным бомбардировкам. События в Эль-Уверо также показали, что маленькие удаленные гарнизоны невозможно защитить как следует, и войска вскоре стали их покидать, освобождая тем самым территорию для партизан.

После того как Фидель отбыл с основными силами, перед Че, ввиду неизбежного скорого появления военных, встала трудноразрешимая задача по переброске раненых в безопасное место. К счастью, большинство раненых передвигались самостоятельно, но четверо идти не могли: у одного было легочное ранение, а у трех других раны от пуль загноились; их пришлось нести на импровизированных носилках, сделанных из гамаков.

В последующие дни, ведя свой отряд от одной фермы к другой в поисках еды, отдыха и укрытия, Че должен был принимать все основные решения. Строго говоря, капитан Хуан Альмейда был старше Че по званию, но в тех обстоятельствах он был не в состоянии взять на себя полномочия командира.

По пути Гевара познакомился с человеком, который впоследствии принес им немало пользы. Звали его Давид Гомес, он служил управляющим в имении Пеладеро, принадлежавшем одному адвокату из Гаваны. Первое впечатление Че было не очень благоприятным, но в их отчаянном положении привередничать не приходилось. Че писал, что Гомес «католик и расист, отличающийся рабской преданностью патрону, верящий исключительно в выборное право и в необходимость сохранения для своего господина всех неправедно нажитых земель в этих краях. Я также подозреваю, что Гомес участвовал в незаконном выселении крестьян. Но, если забыть об этом, он хорош как информатор и готов помогать».

С его молчаливого согласия они закололи нескольких хозяйских коров и приготовили себе еду. Чтобы проверить Гомеса на надежность, Че составил перечень предметов, которые нужно было купить в Сантьяго, в частности последние выпуски «Боэмии». Че явно перенял тактику Фиделя: тот всегда считал, что одним из ключей к успеху в борьбе за власть является заключение краткосрочных союзов, пусть даже с идеологическими врагами. И вот, обнаружив, что у него имеются нужды, удовлетворить которые может только Гомес, Гевара сумел проглотить свою неприязнь к этому человеку и повести себя прагматично.

Пребывание на Кубе уже успело показать Че, что чистое братство идеалистов-романтиков не может провести в жизнь революцию. В рядах повстанцев хватало негодяев разных мастей: бывших конокрадов, беглых убийц, малолетних преступников, торговцев марихуаной. Стоит вспомнить, что даже «Гранма» была куплена на деньги погрязшего в коррупции Карлоса Прио.

Когда Давид Гомес выполнил поручения и вернулся из Сантьяго, Че, теперь уже более склонный ему доверять, решил использовать его для связи с Национальным директоратом. К этому моменту прошло уже три недели после боя в Эль-Уверо, основная часть бойцов оправилась от ран: идти, по крайней мере, могли уже все. В их распоряжении оказалось тринадцать новобранцев, правда только один имел при себе оружие — пистолет 22-го калибра.

Постепенно число бойцов Че возрастало. А к концу июня его маленькая армия уже обладала собственной системой курьеров, информаторов, поставщиков продуктов и разведчиков.

1 июля Че проснулся от приступа астмы и провел весь день в гамаке. По радио сообщили, что по всей Кубе мятежники одновременно устроили несколько акций. «В Камагуэе они уже патрулируют улицы, — писал Че в своем дневнике. — В Гуантанамо сожгли несколько складов табака, и еще была попытка поджечь склады с сахаром одной серьезной американской компании. В самом Сантьяго убили двух солдат и ранили капрала. Наши потери составляют 4 человека, среди них Хосе, брат Франка Паиса».

2 июля исполнилось ровно семь месяцев с момента прибытия «Гранмы» на Кубу, но Че, не тратя время на празднования, весь день вел своих измотанных людей на вершину горы Ла-Ботелья высотой 1550 метров. Впоследствии Гевара рассказывал забавную историю, связанную с этим событием: «Был среди нас некий Чичо, выступавший от лица нескольких человек, которые, по его словам, готовы были до последнего издыхания идти с повстанцами, причем говорил он это с такой убежденностью и решимостью, что дальше некуда. Представьте же наше удивление, когда, разбив на следующий вечер лагерь в небольшой долине, мы услышали от этих людей, что они хотят уйти из партизан. Мы не стали противиться, но в шутку окрестили это место "Долиной смерти" — непреклонной решимости Чичо хватило лишь досюда».

Во избежание новых случаев дезертирства Че еще раз предложил всем желающим покинуть лагерь, сказав, что «это их последний шанс». Возможностью воспользовались два бойца. В полдень, однако, прибыло трое новобранцев, каждый при оружии. Двое из них оказались бывшими сержантами правительственных войск из Гаваны, и Че отнесся к ним с недоверием. «По их словам, эти ребята инструкторы, — писал Гевара в дневнике в тот вечер, — но по мне они просто парочка засранцев, которые хотят найти местечко потеплее». И все же он разрешил им остаться.

Еще одним новичком в войске Че стал не кто иной, как друг Фиделя Энрике Лопес, тоже решивший участвовать в вооруженной борьбе. Затем явился человек, который попросил выделить ему двух бойцов, чтобы «снять кожу с одного чивато». Че дал ему от ворот поворот: «Я сказал ему — нечего трахать мне мозги всякой ерундой, если надо убить чивато, пусть он сам найдет себе людей, а потом приведет их ко мне».

Узнав, что Фидель вернулся к своим излюбленным местам в районе Пальма-Мочи и Эль-Инфьерно, Че двинул свое войско через сьерру к горе Туркино.

Во время этого марш-броска Геваре пришлось дебютировать в роли дантиста. Не имея обезболивающих, он прибег к «психологической анестезии», состоявшей из ругани в адрес пациентов, если те стонали слишком громко. Хотя Че и сам страдал от зубной боли, свои зубы он благоразумно решил не трогать.

16 июля повстанцы оказались в хорошо знакомом районе западных склонов горы Туркино, а на следующий день прибыли в лагерь Фиделя. Че сразу заметил, насколько заматерела за последние полтора месяца повстанческая армия, насчитывавшая теперь около двухсот человек. Партизаны казались образцом дисциплины и уверенности. Также у них имелось новое оружие. Но самое главное — им удалось обосноваться на своей территории, отбив наступление войск под командованием капитана Анхеля Санчеса Москеры.

Впрочем, воссоединение с Фиделем оказалось несколько омрачено для Че, поскольку он узнал, что Кастро только что подписал пакт с двумя представителями буржуазной политической оппозиции — Раулем Чибасом и Фелипе Пасосом. Фидель даже поселил их у себя в палатке. Этот пакт, озаглавленный «Манифест Сьерра-Маэстры» и датированный 12 июля, был отправлен для публикации в «Боэмии». Манифест появился в благоприятный момент, так как месяцы политической борьбы между Батистой и оппозицией увенчались прохождением через конгресс законопроекта о президентских выборах, назначенных на 1 июня 1958 г. Инициатива проведения выборов принадлежала Аутентичной партии Карлоса Прио и Ортодоксальной партии Чибаса, но от обеих партий откололись отдельные фракции, которые, объединившись в коалицию с рядом более мелких партий, также объявили о своем намерении участвовать в выборной гонке.

«Манифест Сьерра-Маэстры» свидетельствовал о том, что Фидель не намерен идти на поводу у Батисты. Вступив в союз с Чибасом и Пасосом, двумя респектабельными ортодоксами, Кастро надеялся обеспечить себе более солидное реноме и более широкую базу поддержки в среде кубинских умеренных. Что касается Гевары, то он полагал, что манифест нес на себе неизгладимый отпечаток идей политиков-центристов, то есть политиков именно того типа, который Че не любил больше всего. «Фидель не говорит этого, но как мне кажется, Пасос и Чибас сильно причесали текст его декларации».

На самом же деле Фидель, конечно, сам искал поддержки у Чибаса и Пасоса, и если он подписал манифест менее радикальный, чем ему бы хотелось, то только потому, что этого требовала ситуация. Как Че признавал позднее, «нас не удовлетворяло это соглашение, но оно было необходимо, на тот момент это был шаг вперед. Впрочем, стоило ему превратиться в препятствие для развития революции, как его действию наступил конец».

Однако главной заботой Че было исполнение новых командирских обязанностей, возложенных на него Фиделем 17 июля, в тот же день, когда он прибыл в лагерь. Его произвели «в капитаны и поставили во главе колонны, которой предстоит отправиться на поиск Санчес Москеры в Пальма-Мочу».

В распоряжении Че оказались семьдесят пять человек. Вдобавок к тем людям, которые пришли вместе с ним, ему достались взводы под командованием старых товарищей с «Гранмы» Рамиро Вальдеса и Сиро Редондо, а также взвод Лало Сардиньяса, который стал заместителем Че.

Новое назначение Че несло на себе печать высшего доверия со стороны Фиделя. Геваре пришлось очень постараться, чтобы заслужить признание своих способностей, но этот процесс только закалил его. Ему была поручена трудная задача — привести раненых в безопасное место, — и он успешно с ней справился. Че исполнял обязанности врача, и в то же время искусно избегал сражений и риска новых потерь, в результате чего поспособствовал укреплению мощи повстанческой армии, добавив к ней новый отряд. Кроме того, Гевара обзавелся бесценными связями с местным населением. Он проявил себя строгим начальником, жестким по отношению к лодырям и обманщикам, лично при этом оставаясь безупречно честным. Но самое главное, Че показал себя настоящим вожаком и этим заслужил свое первое назначение на руководящий пост.

Че не стал медлить с исполнением возложенной на него новой миссии и следующим утром повел своих людей к месту засады, которую они устроили на «вершине Филиберто» — там, где был похоронен расстрелянный чивато Филиберто Мора. Утром 22 июля один из повстанцев случайно выстрелил из своего оружия и был за это доставлен к Фиделю, который пребывал в суровом расположении духа и без долгих рассуждений приказал его расстрелять. «Лало, Кресенсио и мне пришлось вступиться за парня, чтобы смягчить наказание», — писал Че.

Тем же утром все офицеры повстанческой армии подписали письмо Франку Паису, которое Фидель отправил ему от имени всех партизан. В письме содержались соболезнования в связи с недавней смертью его брата. Как потом рассказывал Че, когда настала его очередь ставить подпись, Фидель приказал ему назваться «команданте». «Так, почти мимоходом, меня назначили командиром второй колонны партизанской армии, которая позже стала известна как Колонна № 4».

Кубинские историки часто указывают на это назначение Че как на свидетельство того, что Фидель был о нем очень высокого мнения, подчеркивая, что этим шагом он выразил Геваре большее благорасположение, чем даже своему брату Раулю, но не объясняют при этом, почему Рауль не заслужил такой чести. Однако дневник Че содержит лаконичное замечание касательно этого судьбоносного дня, которое отчасти дает ответ на вопрос: «Рауль Кастро, разжалованный за то, что целый взвод отказался ему подчиняться, переведен в лейтенанты». О том, что именно произошло между Раулем и его подчиненными, на Кубе предпочитают умалчивать.

На новой должности Че полагались особые атрибуты. «Селия выдала мне знак отличия — звездочку. Помимо этого символа мне также вручили и подарок: одни из тех наручных часов, которые были заказаны из Мансанильо». Это была большая честь. Ранг команданте, эквивалентный майору, был высшим званием в повстанческой армии, до этого его удостоился один лишь Фидель, и вот следующим, кто получил его, оказался не кубинец, а Че — «Архентино».

«В каждом из нас есть доля тщеславия, — писал потом Че. — И я в тот день почувствовал себя счастливейшим человеком на земле». Он самом деле очень гордился своим званием, и отныне для всех, кроме самых близких друзей он превратился в команданте Че Гевару.