22. 1943 г. Хоробичи-2. Две тысячи раненых.

22. 1943 г. Хоробичи-2. Две тысячи раненых.

Каждый вечер приходила автоколонна и привозила нам сотню и больше раненых. В первые дни управлялись за сутки разгрузить сортировочную, вымыть и перевязать всех поступивших.

Но всё было заполнено за три дня. Начали выводить в ближайшие хаты.

Не все живыми доезжают. Чуть не каждый день снимаем с машин покойников. Писать рапорты избегаю, знаю как там впереди, всё забито, а новые поступают. Очень трудно отбирать на автоколонну, чтобы максимум отправить и нетранспортабельного не пропустить. Есть у нас морг: палатка. Туда складываем своих и привезённых. Был случай, что на утро обнаружили живого - за ночь оклемался. Правда, потом все-таки спасти не смогли.

На пятый день, когда число раненых достигло тысячи, нас захлестнуло. Сортировка забита, вынести некуда, перевязывать всех не успеваем. С трудом освободили два десятка мест в приёмной палатке, чтобы иметь возможность снять самых тяжёлых.

Ночью пришла колонна, и мы не смогли её разгрузить. Сняли только самых тяжёлых, остальных начальник с санитарами лично повёз разгружать прямо в хаты. Дома, разумеется, все были заняты военными, но мы уже не церемонились. Машина подъезжала, начальник стучал в дверь рукояткой пистолета. Санитары заносили раненых в хату и складывали на пол, на кровати, на лавки, на печку. Квартиранта не выселяли - живи вместе с ранеными.

Цифра поползла за полторы тысячи.

И всё-таки Угольная не повторилась. Первое дело - уход и питание. Быстро создали большую команду выздоравливающих - человек до ста, а потом и больше. Но, конечно, они не могли обслужить всех раненых, ведь 90 процентов - лежачих, лишь половина могли с помощью передвигаться по комнате.

Обслуживание строилось так: на каждую улицу или две выделялась сестра и в помощь ей - ответственный санитар, "старшина". Кроме того, улица прикреплялась к врачу, который, разумеется, вёл ещё основных больных в госпитальном отделении. Врачей ведь всего пять. За ранеными ухаживали хозяйки домов. Кухня могла прокормить только полторы тысячи. Женщины приходили со своей посудой и по талончикам, выданным "старшиной", получали обеды. Для остальных выдавали продукты на дом - по таким же бумажкам с печатью. Хозяйки варили сами. Мы никогда не размещали в одной хате "чистых" и "нечистых", мыли всех обязательно. Конечно, в наших госпитальных и эвакоотделениях все были мытые, и о вшах не было даже речи.

Чтобы возить раненых внутри госпиталя, мобилизовали колхозников с лошадьми. Свои подводы едва успевали снабжать нас продуктами. Бывали дни, когда одного хлеба уходило до двух тонн! Пекарни не было, пекли хлеб сами. Для этого пригласили несколько колхозниц, которые славились и имели большие печки. Женщины работали очень хорошо, и мы им благодарны несказанно. А мужики работали плохо. Только не догляди, уже подводы нет! Ох, попортили они крови! Раненого нужно везти с перевязки, а подвода исчезла. Прости меня, господи, но не раз пришлось матюкнуться, а однажды даже потрясти такого "куркуля".

Наши хозяйственники работали хорошо, ничего не скажешь.

Медицину обеспечить было труднее. Мы оперировали только срочных и осложнённых раненых, К счастью, первичная обработка ран в медсанбатах проводилась прилично. Фронт двигался медленно, да и врачи подучились.

Но перевязки необходимы. Нужно было перевязать по первому разу, чтобы не пропустить осложнений. Через четыре-шесть дней нужно перевязать повторно - почти все раны гноятся, повязки сползают. За сутки мы перевязываем больше двухсот человек, но, кроме того, пришлось направлять "летучки". Часть раненых в домиках перевязывали "палатные" сестры. Работали с семи утра до двенадцати ночи.

Разумеется, врачи не могли каждый день смотреть всех раненых в хатах. Только раз в три дня. Но сёстры обходили свои "улицы" каждый день по два раза и даже измеряли температуру.

К 23 ноября число раненых достигло 2350! Из них полтораста - в команде выздоравливающих. У нас было семьсот человек на дальних улицах, за два километра от центра. Они не прошли санобработку, но многих перевязали на месте. Остальных вымыли и пропустили через главную перевязочную. Вшей у них не было. Это важно, потому что в некоторых деревнях встречались заболевшие сыпным тифом.

Нет, мы не "потонули" в смысле хирургии. Только благодаря отличным сестрам и правильной сортировке. Не зря восемь колхозных подвод целый день перевозили раненых с места на место. Нам удавалось вылавливать всех "отяжелевших" и собирать их в основных помещениях, где был постоянный врачебный надзор. За всё время в домах умерло двое, и был один просмотренный случай газовой флегмоны: раненого доставили в перевязочную уже без пульса.

... ... ...

Главная медицинская забота - не пропустить кровотечения. У многих через неделю - две, после ранения развивается инфекция, самое время для так называемых "вторичных" кровотечений от разрушения гноем стенки артерий. Как выловить такого раненого за один-два километра, в страшную грязь и темень? Помощь нужна немедленная. Первое, нужно зажать кровоточащее место и держать. Потом жгут, и только тогда - операция.

Это совсем не просто, "зажать". И мы проводим обучение хозяек - пока они стоят в очереди за питанием, им рассказывают, как нужно прижать рану ладонью через повязку, если из нее потекла кровь. Это же сестры рассказывают самим раненым при обходах. Жгутами мы не можем снабдить каждую хату, да и не так легко его наложить. Зато около перевязочной круглосуточно дежурит наша повозка, а в палатке - наши отличные санитары.

Ночью прибегает в перевязочную запыхавшийся бледный паренёк:

- Дяденька, скорее! Кровь идёт... Мамка послала, раненый помирает...

Бессоныч просыпается моментально. Хватает паренька в телегу, сам стоит во весь рост и гонит по грязи, куда укажет пацан. Тут он застаёт страшную панику, уже горит коптилка, все возбуждены. Хозяйка или кто-нибудь из раненых прижимает повязку, из-под рук сочится кровь. Пострадавший чуть жив от страха. Быстро накладывает жгут, в телегу и - опять галопом, к перевязочной.

А тут уже другой санитар прибежал ко мне, разбудил Лиду или Машу Полетову, и она уже надела перчатки, ждёт. У дверей стаскивают одежду и на стол. Канский режет ножницами бинты, мажет кожу йодом и медленно ослабляет жгут. Обычно тут же оперируем вдвоём с сестрой, под местной анестезией. Коля переливает кровь и глюкозу.

Я здорово насобачился на сосудах! Кажется, в организме нет артерии, которую бы не пришлось перевязывать. Одни простые, как сонные и бедренная, другие - коварные: ягодичная или подключичная.

Перед отъездом из Хоробичей я подсчитал по перевязочному журналу: свыше ста! Конечно, не сто раненых - некоторые "кровили" по два и три раза, С конца ноября, пожалуй, не было ночи, чтобы мы с Лидой Денисенко не оперировали кровотечение. Бывало и по несколько случаев подряд.

Наконец 25 ноября пришла летучка. Страшный был аврал! Непросто вывезти на станцию и погрузить семьсот лежачих раненых. Расстояние хотя и небольшое - всего три километра, но нужно каждого проверить, кое-кого подбинтовать, одеть, положить в телегу, привезти, перенести в вагон, там уложить. Мобилизован транспорт, люди. Женщины упрашивают за своих квартирантов, но мы строго придерживаемся принципа: в тыл только обработанных. Вывозили дотемна и справились

На следующее утро сообщили, что в летучке умерло несколько наших раненых. Оказывается, поезд не ушел. Я поскакал на вокзал верхом, прямо в халате. Умер только один раненый, его хозяйка из хаты привезла самовольно. Однако пришлось вернуть ещё несколько человек с мочевыми и каловыми свищами. Теплушки не приспособлены для них.

Обещают наказать меня. Наверное, правильно - заслужил.

А сегодня утром сказали, что наградили орденом Красной Звезды.

26 ноября наши взяли Речицу. Ох, и дорого она досталась!

После этого дня поступления раненых пошли на убыль. Возить стало очень далеко - до фронта 120 км. Начались холода. Раненых привозили совершенно замерзших, потому что при эвакуации на попутных машинах практически невозможно обеспечить одеялами и спальными конвертами.

После второй летучки у нас осталось только 1500 раненых, и мы смогли навести некоторый порядок. Освободили дальние улицы, провели планомерную санобработку и перевязки тех, которых сразу развозили по домам.

Стало немножко меньше работы. Это значит, что можно встречаться за обедом, поболтать, справиться о сводке и выслушать комментарии. Даже отпраздновали мое тридцатилетие. Да-да! Мне 30 лет.

Была даже "личная жизнь". Мы с Лидой все больше сближались. Конечно, это становится заметным. Отношения с Лидией Яковлевной ухудшились.

Хирургические проблемы: кроме кровотечений, нас мучили "мочевики". В МСБ и ППГ знали только одну урологическую операцию - свищ мочевого пузыря. "Холодный" уролог Гамбург, который пришёл в госпиталь осенью из полка, очень пригодился. Он ходил в жаркой палате в своём неизменном меховом жилете и с наганом, пот с него течет градом. Своими квалифицированными промываниями спас многих. Сам пропах мочой.

Конечно, были грудные клетки, бёдра и суставы. Мы не могли их лечить в этих условиях. Нужен рентген, нужно вытяжение, нужен гипс... время, наконец! Мы не пропускали начавшуюся газовую, не давали умереть от кровотечений, но не могли предотвратить развитие сепсиса. Только вскрывали гнойные затеки, флегмоны. И ждали эвакуации.

А раненые отяжелевали и становились нетранспортабельными. Тогда - ампутация. Так и получалось - ожидали время для ампутации. Ужасно.

16 декабря отправили последнюю летучку и тут же получили приказ переезжать. А у нас 90 нетранспортабельных раненых.

Оставили Гамбурга, перевязочную и палатных сестёр, повара, двадцать выздоравливающих. Снарядили их как на зимовку - всё хотелось предусмотреть: медикаменты, перевязку, питание. Да разве можно оставить главное - опыт, уменье?

И вот я сижу наверху машины, надел массу всякой одежды. Тепло, хотя ветер злой, мороз около двадцати.

Выпал снег и закрыл израненную землю, пепелища. В сожжённых деревнях люди живут, как кроты в норах: видны сугробы, из которых торчат железные трубы с лентами жидкого дыма.

Дорога накатана военными машинами. Едем довольно быстро. Вот уже Сож, временный мост. Гомель. Что от него осталось! Вся длинная улица, что ведёт на север, разрушена, одни остовы сгоревших кирпичных домов со слепыми черными глазницами окон да пустыри с грудами кирпича. Но уже заделывают досками окна, уже выставлены в некоторые окна трубы, как было в Калуге. Сколько таких городов уже оставила война, а сколько ещё разрушат? Велики успехи, но как много ещё нужно освободить.

Потом начинаю думать о близком, о своих кровных медицинских делах. О только что прошедшей работе в Хоробичах. С 10 ноября по 18 декабря средняя загрузка составила около тысячи человек, 80 процентов - лежачие. Свыше восьми тысяч прошло через госпиталь за это время, больше двух процентов умерло. Несколько братских могил оставили на кладбище. Даже страшно назвать, цифру смертности, если сложить все этапы: и медсанбат, и ППГ первой линии, и ГБА, и дальше - фронтовую базу, как в Ельце или Калуге.

Кто виноват? Сколько здесь моей вины?

Всё это я передумал уже сто раз за этот год.

Из внешних событий помню Тагеранскую конференцию: Сталин встретился с Рузвельтом и Черчиллем - вышел в свет. Следили, в пределах возможного. Одобряли. Надеялись.