ТАРУССКИЕ СТРАНИЦЫ

А шмон затянулся. Клюют понятые.

Таруса, Таруса, Россия, Россия…

Выполняя весенние договоренности с Ариной и Аликом Гинзбургами (я везде буду называть Александра Ильича так, как все близкие называли его в жизни), я в начале июня 1973-го выписался из квартиры родителей, снялся с воинского учета и поехал в Тарусу, как думал, на постоянное место жительства.

Алик вышел из лагеря в январе 1972 года. В Москве, поднадзорный, он как и другие политзаключенные, отсидевшие срок по 70-й статье, жить не имел права. Из городов 101-го километра он выбрал Тарусу.

Таруса, воспетая Цветаевой и Паустовским, – город художников и писателей, где состоятельные москвичи на все лето снимали дорогие дачи, был одновременно и городом ссыльных, а с 70-х – и своеобразным центром политического вольномыслия. Потому в небольшом городке вместо уполномоченного КГБ был целый отдел этой организации. Кроме Гинзбурга в 1971 году там поселились Анатолий Марченко и Лариса Богораз, постоянно жили и другие семидесятники, в том числе реабилитированная дочь Цветаевой Ариадна Эфрон.

В 1972-м и зиму 73-го Алик жил у Оттенов, а весной купил полдома на улице Лесной. Полдома эти были бревенчатой развалюхой. Он с удовольствием и даже самозабвенно начал ее обустраивать, отрываясь на чтение самиздата, которым был полон дом. И на прием гостей. Арина с Санькой на лето переехали из Москвы к нему. Людмила Ильинична тоже.

Никаких удобств в доме не было. Воду в тяжелых бидонах нужно было привозить на тележках с соседней улицы. Туалет и кухонная пристройка – во дворе. Особенно много времени отнимало мытье посуды и стирка.

Тем не менее все лето приезжали и часто останавливались на ночлег гости. По приглашению жил девятилетний Егор Синявский, вдумчивый, серьезный мальчик, писавший в ту пору романы «из ператской жизни» и игравший в эти самые пираты в овраге напротив дома.

В этом или в одном из других многочисленных оврагов летом с Аликом тайно встретился Солженицын, посвятивший его в планы издания «Архипелага». Алик принял предложение стать распорядителем Русского общественного фонда помощи политическим заключенным.

Самыми частыми гостями были бывшие зэки и их жены. Особенно приветливо Арина встречала «колокольчиков» – освободившихся к этому времени участников питерской марксистской группы «Колокол», созданной активистами студенческих стройотрядов ленинградского технологического института: Валерия Смолкина, Виктора Ронкина… При мне приехала очень энергичная Лида Иоффе, у которой все горело в руках. (Я подумал, что, наверно, столь энергичная женщина держит мужа под каблуком. Но познакомившись позднее с Вениамином, убедился, что он сам – сгусток энергии.)

Не все гости были так желанны, но лагерная солидарность была превыше всего. Довольно долго гостевал тяжелый «западный человек» Виктор Калниньш, отсидевший свою десятку. Чопорный и важный, питаться он ходил отдельно в ресторан. Одетый в строгий костюм, физического труда избегал, видимо, полагая, что за свою десятку физически натрудился на всю оставшуюся жизнь. Мы подтрунивали над ним. Так, в ночь на Ивана Купала он принялся вдохновенно и цветисто рассказывать, как в Латвии в эту ночь идут гуляния, юноши с девушками прыгают через костры. Жаль, что ничего этого нет в России. «Отчего же, – со смешком предложил Алик, – берите Людмилу Ильиничну – и в лес! Кстати и грибочков наберете!»

Незадолго до своего отъезда на Запад приехал попрощаться Андрей Синявский. (Главным обвинением против Гинзбурга было составление «Белой книги» о процессе Синявского и Даниэля.) Приехал из Москвы на такси, что более всего изумило соседей. Грозный Абрам Терц произвел на меня впечатление очень мягкого, интеллигентного человека, из тех, что «мухи не обидят». После обеда он церемонно раскланялся и поблагодарил всех, кто к нему (обеду) был причастен, в том числе и меня, помогавшего мыть посуду.

Положение Алика в Тарусе было неустойчивое. Кроме фабрики народных промыслов предприятий в городе почти не было, да никуда его и не хотели брать, а взяв, старались избавиться. Наш план – устроиться на работу в единственную газовую котельную – не удался: все вакансии были заняты. Как и на угольных котельных.

Но Алик не унывал: прирожденный оптимизм, легкий характер и лагерный опыт не давали ему пасть духом. С рюкзачком за спиной, из которого торчала Санькина голова, он бодро шагал по тарусским улицам и оврагам, не выпуская изо рта дешевые сигареты «Шипка», то в дальний «московский» магазин (в нем иногда бывало сливочное масло), то за каким-нибудь материалом для дома.

Я думаю, предложение Солженицына изменило планы Алика и Арины относительно работы, и наши совместные с ним будущие дежурства в котельной стали неактуальны. Через месяц после приезда я уезжал одним автобусом с Лидой Иоффе из Тарусы. На крыльце деревянной автостанции стояли Алик с неизменным рюкзачком и Егорка Синявский.

В начале 1974 года Алик с обострением язвы желудка лежал в московской больнице. (В соседнем отделении с холециститом лежал Павел Литвинов.) Пребывание его в больнице совпало с высылкой Солженицына из Союза. В очередной мой приезд в Москву мы вместе с Аликом поехали в квартиру Солженицыных в Козицком переулке.

Семья А.И. еще не уехала: велись переговоры с властями об отправке книг части архива и шла нелегальная переправка главных рукописей и архива. В квартире меня несколько удивили две бегавшие из комнаты в комнату девочки с длинными белыми волосами с бутылочками «Тоника» в руках. Не сразу я сообразил, что это сыновья Александра Исаевича. Здесь же были старший сын Натальи Дмитриевны от первого брака Митя и его отец Андрей Николаевич Тюрин и еще несколько человек.

Младший сын Степан болел. Нужно было срочно достать лекарство. Оно было в доме у Гинзбургов на Волгина. Меня, как самого молодого, попросили «слетать» в Беляево.

На обратном пути, на станции метро «Проспект Маркса», я столкнулся с В.В. Пугачевым (я ранее рассказал об этой встрече).

До поезда в Горький оставалось еще несколько часов. Андрей Тюрин дал мне карманный ИМКА-ПРЕССовский экземпляр «Архипелага» (в Москве в это время их было всего несколько экземпляров), и в доме автора я до упора читал книгу, которую яростно глушили на всех «вражьих голосах».

Летом 1974-го я снова на месяц приехал в Тарусу. «Русский умелец Гинзбург», так, шутя, окрестили его еще в лагере (он там умудрился собрать диктофон и сделать несколько магнитозаписей), к этому времени обил бревенчатые стены и потолок избы рейкой, сделал канализацию, ставил забор. На выходные из Москвы приезжала целая бригада помощников. Помню Мишу Утевского, копающего ямы под столбы, Веру Лашкову, строгавшую на верстаке доски для забора.

Арина в этом году родила второго сына – Алешу. Вскармливала его смесями – «молоком датской коровы». Помимо готовки, стирки, мытья посуды (конечно, мы ей помогали) ее одолевал недосып. Видя это, я брал двухлетнего Саню, сажал его за спину в рюкзачок и отправлялся с ним гулять в березовую рощу на граю города (ее давно нет – космический институт застроил и поле перед ней, и саму рощу свел под застройку). Порой начинал накрапывать дождь, но Саня был в непромокаемом капюшоне. Он засыпал, а я умудрялся собирать грибы на жарешку. Часа через два мы возвращались. «Ой, Виталий, спасибо, я хоть выспалась», – благодарила Арина.

Как и в прошлом году, было много гостей. Приезжал освободившийся из лагеря Володя Дремлюга, участник демонстрации на Красной площади, Татьяна Баева… Приехал из Переделкина Евгений Пастернак, чтобы встретиться с Ариадной Эфрон и договориться о публикации переписки Пастернака и Цветаевой. Встретился, но положительного ответа не получил (позднее переписка была все же опубликована). Ариадну Сергеевну я видел несколько раз, просил Алика познакомить с ней. Но он сказал, что Ариадна очень неохотно идет на знакомства, ведет замкнутый образ жизни, общается только со своей лагерной подругой. В 1976 году она умерла от сердечного приступа и похоронена на тарусском кладбище недалеко от могилы Паустовского. В ее ограде похоронен и прах ее подруги.

В Тарусе летом и в этот и последующие годы на улице можно было встретить старичков Богоразов: Иосифа Ароновича, отца Ларисы Богораз, автора самиздатской прозы, и Аллу Зимину, автора замечательных песен, самая известная из них про «Братьев Монгольфье». Гинзбург очень ценил ее авторское исполнение и несколько раз записывал Аллу на диктофон.

Из Горького в свой отпуск приезжала Светлана Павленкова с сыном Витькой, снимала с Арины половину домашних дел.

На поросших травой улочках или на мостках через овраги мы частенько пересекались с Толей Марченко, спешащим с бидончиком молока для сына Паши или за материалами для стройки.

В этом же году в доме Гинзбургов появился 14-летний Сережа Шибаев. Привел его, кажется, его ровесник Витя Павленков. Сергей жил с матерью и отчимом. Оба попивали. Отчим Иван, типичный русский мастеровой, приходил как-то к Гинзбургам пробить засорившуюся канализацию. Тактично говорил, оправдывая хозяина: «Ученым людям свое знание дано, нам – свое». Сергею у Гинзбургов было интересно, для них же он оказался незаменимым помощником.

С начала 1975 года, после снятия официального надзора, Алик получил право снова жить в Москве. Сахаров оформил его к себе секретарем, проблема с официальной работой была решена, он еще больше мог заниматься делами Фонда. Солженицын на него оформил подержанный «Москвич», у которого то и дело прокалывали шины некие «хулиганы». Сережа Шибаев переехал вместе с Гинзбургами в Москву, где скоро стал всеобщим любимцем в диссидентской среде. Особенно теплые отношения у него сложились с Юрием Гастевым, Виктором Тимачевым, Ириной Валитовой.

В 1976 году образовалась Московская хельсинкская группа, куда Алик вошел одним из первых. Руководитель группы – физик Юрий Орлов (членкор Армянской АН), живший по соседству с Гинзбургами на Профсоюзной, часто заходил к Алику. Небольшого роста, с кудрявыми волосами и лицом, как бы посыпанным пудрой, он почему-то напоминал мне грустного клоуна. (Его жена Ира Валитова, широкая натура, щедро раздавала привезенные ей в подарок с Запада вещи.) Все серьезные переговоры и беседы в этом, как и во всех диссидентских домах, годами велись только путем переписки на детских дощечках-стерках или на бумаге, которая потом сжигалась. Никаких имен новых людей, пришедших с поручениями или принесших самиздат, «под потолками» не называлось.

Но был и постоянный близкий круг людей: Дима Борисов, Виктор Дзядко, Сергей Ходорович, Татьяна Бахмина, Ира Валитова, Миша Утевский, Александр Бабенышев и его жена Марина… Бабенышевы жили в соседнем подъезде. Александр (тоже в общении – Алик) Бабенышев, по первой специальности геолог, серьезно занимался статистикой, позднее редактировал самиздатский журнал «Поиски и размышления», Сахаровский сборник, а в эмиграции – журнал «Страна и мир» и публиковал демографические статьи под псевдонимом Максудов.

Из Питера наезжали «колокольчики», из Горького – Светлана, Игорь Павленковы, с 1978 года – отказник Марк Ковнер.

В доме на полках вперемежку с классикой стоял новейший самиздат: новые номера «Континента», «Время и мы», «Бодался теленок с дубом». «Ленин в Цюрихе» с известным портретом Ленина во всю обложку. Алик смеялся: «Может стоять хоть на полке в библиотеке – никто не обратит внимания».

Но летом и 1975-го, и 76-го Гинзбурги опять жили в Тарусе.

Я, женившись, переехал в Протвино, долго бился за прописку, умудрился прописаться в Тарусе у бабушки Сергея Шибаева. Потом все же протвинское жилье получил и стал жить в 30 километрах от Тарусы.

Обычно через Юрятино и Волковское пешком добирался до дороги на Тарусу и любым транспортом доезжал до города. Отвозил прочитанный самиздат, иногда дочитывая очередной «Континент», сидя на краю оврага.

В начале 1975 года вновь арестовали и выслали Анатолия Марченко. И даже дом его разломали. Зато вместе со всей семьей в Тарусу летом стал наезжать Петр Григорьевич Григоренко. В 1974 году, перед приездом Никсона в Москву, его, под давлением мировой общественности, выпустили из психушки. Вот уж кого трудно было причислить к людям с больной психикой! Генерал с первого взгляда производил впечатление очень уравновешенного, основательного украинского мужика. С юмором рассказывал, как в молодости, ретивым комсомольцем, он спорил со своим батькой. Доказывал ему, что все скоро будет общественным, и как это будет хорошо. «Нет, – отвечал ему мудрый отец, – если человек не научился уважать чужую собственность, он не будет уважать и общественную». Осенью 1975-го его сын Андрей уезжал в эмиграцию. Были обычные шумные проводы. После застолья Петр Григорьевич хозяйски обошел столы и пробками закупорил открытое вино. Мне сразу вспомнилась сцена из «Войны и мира», эпизод у Сперанского: «Нынче хорошее вино в сапожках ходит!»

Летом 1976 года мать Гинзбурга Людмила Ильинична получила квартиру в новом районе, освободив жилье в старом двухэтажном московском доме XIX века на Полянке, где жили 17 семей и где Гинзбургам принадлежала одна комната у входной двери. Алик договорился с тарусским водителем, командированным в Москву, и мы с ним вывезли буфет, диван и деревяшки, нужные Алику для строительства, в Тарусу.

В декабре 1976 года состоялся знаменитый обмен Владимира Буковского на Луиса Корвалана («Обменяли хулигана На Луиса Корвалана. Где б найти такую б...дь, Чтобы Леню поменять!») Услышав новость по западному радио, мы с Аликом, как и многие другие, поехали к его матери Нине Ивановне. По дороге, на Пушкинской, в магазине «Армения» Алик купил – для передачи Володе – дорогой коньяк. У Нины Ивановны в квартире толпилось много людей, и приходили все новые. Стали писать большую коллективную открытку Володе, все подписывались за себя, а потом стали подписываться и за отсутствующих, «за того парня», я подписался за всех зэков-нижегородцев (они уже были на свободе). Как потом стало известно, ни коньяк, ни открытку вывезти не дали.

После ареста Александра Гинзбурга в феврале 1977-го в его доме в Тарусе был произведён грандиозный шмон. Сопровождался он фотографированием со вспышками, и хозяйка второй половины дома шепотом говорила: «Прямо как молнии всю ночь сверкали!»

Алик уже никогда не вернулся в дом на Лесной, 5. Но домом еще долгое время пользовались другие зэки. В 1977-м Кронид Любарский (Алик ранее цитировал шутливую надпись в лагерном туалете: «Здесь сиживал потомок барский Кронид Аркадьевич Любарский») прожил здесь лето и осень, потом жил Олег Воробьев.

В 1978 году вышел первый в СССР большой диск Окуджавы. Я скупил в Серпухове все, что только можно, для подарков. Одну пластинку подарил на день рождения Арине, который она провела с друзьями в Тарусе. Мы все в этот день «наокуджавились», немного смягчилась горечь от полученного Аликом срока. Арина потом выслала эту пластинку, с согласия дарителя, Солженицыным в Вермонт.