РАЗГОВОР С ИНСПЕКТОРОМ О ПОЭЗИИ
Запись беседы редактора литературного машинописного альманаха «Проталина» Помазова В.В. с сотрудниками КГБ Угаровым В.Н. и Гусевым Ю.М. 21 апреля 1982 года в горотделе КГБ Серпухова. Запись сделана по памяти сразу же после беседы.
– Давненько мы с вами, Виталий Васильевич, не виделись (я имею в виду нашу организацию), 5 лет не тревожили. Сами вы не заходите... А мы между тем не забывали вас. И назрела потребность поговорить. Не прекращаете вы свою деятельность. Вот и откладывается материал: подписи под разными заявлениями, публикации в антисоветских журналах. Стихи ваши читают зарубежные радиостанции, «вражеские голоса», как мы их называем. Например, «Немецкая волна»...
– Вы и «Немецкую волну» курируете?..
– Представьте себе, да.
Открыв папку:
– Заявление в защиту Александра Гинзбурга вы подписывали? Вот тут стоит ваша фамилия.
– Да, подписывал. Александр Ильич – мой друг и милейший человек, как не подписать.
– Вот еще: «Обращение к странам – участникам Хельсинкского совещания»...
– Подписывал.
– А вот из «Континента» (зачитывает редакционную справку «Об авторе»). Все сходится?
– Как будто.
– Нас интересует: публикуются стихи без вашего ведома или вы сами передавали?
– Какая разница. Я же не протестую против публикаций, не отказываюсь. Это мои стихи. А печатают их пусть хоть «Правда», хоть ваша стенная газета...
– Но стихи эти используются нашими врагами. Ни для кого не секрет, что все эти радиостанции, «Континенты», «Посевы» существуют на деньги ЦРУ...
– Во-первых, это не так. Во-вторых, вас-то что волнует моя литературная деятельность? Это ведь не по вашему ведомству. Плохи мои стихи или хороши, они имеют отношение только к литературе...
– Вы статью Ленина «О партийности в литературе» читали?
– Я-то читал, вы плохо читали. Иначе знали бы, что в ней речь идет только о политической партийной литературе, но не о художественной. И потом, мало ли кто и о чем писал. С точки зрения юридической, какие законы я нарушаю?
– Вы не признаете права государства регулировать литературную деятельность?..
– Нет! Не признаю.
– «Соцреализм», «партийность» – для него пустые слова...
– Никто не убедит меня в том, что я не имею права писать, печатать свои стихи, стихи своих друзей...
– Можете писать что угодно, но не переходите грань...
– Какую? Вы говорите от имени закона. Вот и скажите прямо: «Вы нарушаете такой-то закон, статью УК, например,190-1, 70, авторские права»…
– Наша экспертиза не признала ваш журнал антисоветским. Но на грани фола. А так – малоинтересные стихи. Как определила экспертиза, посредственные.
– Так что же вас волнует распространение малоинтересных стихов в нескольких экземплярах?!
– ...но пессимизм, негативное отношение.
– В ваших руках стотысячные журналы, захлестывающие читателей волнами оптимизма. Что вам до нашего маленького журнальчика, маленького глотка свободы?..
– Попав на Запад, ваш журнал может нанести вред нашей стране.
– Каким образом?!
– Политическая направленность…
– Еще раз повторяю: это литература...
– Ну вот, смотрите, что здесь пишут (цитирует «Континент»): «...тем не менее общая направленность стихов характерна».
– Да ведь это о христианском мироощущении, а не о какой-либо политической направленности! О «Вифлеемской звезде».
– Мы живем в мире, разделенном на два лагеря. Классовая борьба...
– Да что вы заладили: «классовая борьба, классовая борьба...»! Деление общества на классы – одно из многих, не главное и – марксизм учит — преходящее. Сводить всю человеческую деятельность к ней нелепо. Я на таком уровне не хочу и говорить.
– Вы можете гарантировать, что журнал не попадет за рубеж?
– Ничего я вам не гарантирую.
– У нас уже собралось 8 экземпляров разных номеров, с 1-го по 4-й, и часть материалов к 5-му номеру, машинописные, ксерокс.
– Ну, полноте. Ксерокс – вашего изготовления. Я-то точно знаю, что ни одного отснятого кем-либо, кроме вас, номера не существует.
– Зачем нам ксерокс? У нас есть экземпляры, фотокопии.
– А зачем вы вообще изымаете журналы, не содержащие, по вашему же определению, ничего противозаконного? К тому же журнал – чья-то собственность. То же – с книгами. Вы изымаете Цветаеву, Ахматову, Мандельштама, а эти книги стоят денег, и немалых. Куда они потом деваются? Чьи библиотеки пополняют?
– Виталий Васильевич, кончайте вашу деятельность.
– Слушайте, по-моему, это просто несерьезно!
– По-вашему, мы занимаемся несерьезными делами?!
– По-моему, да. Госбезопасность – и рукописный литературный альманах. И потом: «чем бы дитя ни тешилось...»
– Мы – государственная организация и имеем право и обязанность регулировать всякую деятельность в пределах...
– Да не признаю я за вами такого права!
– Это ваше личное мнение, мы отражаем интересы всего общества, государства.
– Не человек существует для государства – государство для человека.
– Мы говорим от имени 270 миллионов.
– У каждого из 270 миллионов, как и у меня, своя точка зрения по любому вопросу жизни, едва ли совпадающая с вашей.
– Мы все-таки контролируем общественное мнение. Таких, как вы, – единицы.
– Каких?
– Врагов всего нашего.
– Я русский и, поверьте, никак не меньше вашего люблю свою страну и свой народ.
– По национальности-то вы русский, но что-то мало любите русское.
– ?
– Скажите, какие у вас политические взгляды? Чего вы, собственно, хотите? Какой строй? Многопартийность? Западный, восточный вариант? Какого переворота вы добиваетесь?
– Я не собираюсь обсуждать свои политические взгляды, мы ведь не в дискуссионном клубе. Могу сказать только одно: я не знаю ни одного правозащитника, который хотел бы насильственных переворотов. Хватит с нашего народа.
– Это вы – пока. А дай вам власть – мы будем висеть на реях.
– Ну что за убогое большевистское понимание! Если кто-то говорит о мирных средствах, то только для вида и до тех пор только, пока не имеет сил взять за глотку! Потом, я вообще считаю чисто политическую деятельность бесплодной, ничего не дающей ни личности, ни нации.
– Знакомы вам такие: Утевский, Шибаев, Гастев, Шелковский? Что можете о них сказать?
– Я не собираюсь обсуждать с вами своих знакомых.
– Значит, все хорошие люди?
– Люди как люди. С достоинствами и недостатками. Мне симпатичные.
– Да, тянет вас на всякие знакомства, на антисоветчину всякую. Мы ведь знаем, что у вас и книги разные проходят, в том числе и признанные в судах антисоветскими...
– Это какие же?
– Ну, например, изъятая у вашего знакомого книга Кайзера.
– Человек описал свои впечатления о России, как он ее увидел и как понял. Это его взгляд. Не запретите же ему...
– На Западе — пусть, а распространение здесь – прямая антисоветчина.
– Кстати, растолкуйте, что значит «антисоветчина», «антисоветский»? Что это такое? А то я понимаю так: «антисоветское» — это то, что вам не нравится в данный момент, не соответствует кривизне «генеральной линии» в сию минуту. Назвать Сталина в 1953 году не то что преступником, а усомниться в его гениальности — «антисоветчина», в 1956-м доказывать обратное – тоже «антисоветчина», «антипартийная деятельность». Или, наоборот, в 1962-м «Один день» — «правдивая», «партийная» книга, сейчас – «антисоветчина». И так далее.
– И еще вопрос, Виталии Васильевич, Последний. Вы не собираетесь уехать за границу?
– Я не собираюсь эмигрировать. Скорее поеду в другую сторону.
– Судьба ваших детей, надеюсь, вам небезразлична?
– Вы же знаете, что небезразлична.
– Может, надеетесь на Фонд? Подкармливать ваших детей не дадим! Наложим лапу на все отправления.
– Вот опять: «будем высылать», «наложим лапу» – все незаконные средства. И, кажется, вы лапу уже наложили.
– Не думайте, что вы какая-нибудь крупная фигура. Да нам и наплевать, что будут вопить Рейганы, Тэтчер. Мы не собираемся устраивать политический процесс...
– Вот как...
– Да, не сколотите вы политического капитала.
– А зачем он мне?
– Ну, мало ли. Есть психология людей, которым хочется быть лучше других. Не хотят они быть, как все простые советские 270 миллионов. Поймите, Виталий Васильевич, мы вас не предупреждаем. Предупреждали вас 5 лет назад. Вот и официальное предупреждение, и ваша подпись.
– Я расписался, что ознакомлен. Но ни тогда, ни сейчас согласия с такой практикой «предупреждений» не выражал и не выражаю. Она незаконна. Это шантаж со стороны государственной организации по отношению к гражданину.
– Нет, вы послушайте. Указ Президиума Верховного Совета от 25 декабря 1972 года.
– Это антиконституционный указ. Он противоречит и международным правовым обязательствам, взятым на себя СССР.
– С такими идеями вам не место в Московской области.
– Разве идеи – преступление?
– Идеи вы претворяете в практике.
– Вот вы грозите высылкой, бессудной, по-видимому. Опять во имя закона вы его нарушаете.
– Мы не грозим, а предупреждаем. Ваша деятельность на грани фола.
– Ладно, возьмем не мой случай. Высылка Сахарова. Любой человек может быть обвинен и наказан только по суду. Вы же без всякого суда сажаете человека в самолет, ссылаете и объявляете о лишении всех наград и званий...
– К Сахарову еще проявлен гуманизм, учитывая его прошлые заслуги.
– Какой же гуманизм в произволе?
– Устраивать пресс-конференции мы не позволим. Кстати, вы виделись с Сахаровым в Горьком?
– Я пытался попасть к нему в день его 60-летия, был задержан и выслан.
– А вы сели в поезд и вернулись...
– Почему я должен поступать так, как вы хотите? Я — свободный человек. И в чем мое преступление? Пришел в день рождения на чашку чая. Вы сами искусственно создаете «преступления», делаете «врагов».
– Знаем, знаем, что вы нас ненавидите.
– Любви к вам, конечно, я не испытываю, но и ненависти тоже.
– А мы к вам в свое время проявили гуманизм, из 4 лет по 70-й вам оставили полтора года по 190-й, учитывая вашу молодость, раскаянье.
– Простите. Молод-то я был, но ни в чем не раскаивался. Виновным я себя не признал и настаивал в кассации на освобождении, т.к. все пункты обвинения отпали после того, как главный свидетель – на его показаниях и держалось все обвинение – отказался от своих показаний, полученных под давлением следствия. Все шаткое здание обвинения рухнуло, и Верховный суд оставил полтора года только для сохранения престижа областного суда.
– Ах, во-о-т как вы понимаете.
– Да. И чтобы мне не напоминали о «проявленном гуманизме, учитывая молодость и «раскаянье», я готов оставшиеся два с половиной года досидеть.
– Ну это от вас не уйдет (пауза). А было время, вы сами приходили к нам, я имею в виду Комитет. В Горьком еще. Обращались с ходатайством о досрочном освобождении вашего друга Владлена Павленкова.
– Обращался. Как теперь понимаю, напрасно. А тогда я считал, что есть возможность освободить его по половине срока, прекратить ненужную жестокость, а вам – «проявить гуманизм».
– Что значит «жестокость». Лагерь – не курорт.
– Но даже осужденный имеет права: право на нормальное обращение, пищу, медицинскую помощь.
– Это все у них есть.
– В бытовом лагере рядом со мной на нарах лежал Китаев. Он мучился желудком, просил дать хотя бы соды. Но в медсанчасти соды не было, а в посылке она была запрещена...
– Не знаю, не знаю... А вашему Павленкову не только семи – и десяти лет мало.
– 7, 10 лет – это не решение. Ну, дали человеку 7 лет, он же выйдет, став, по вашим понятиям, еще хуже; новые 7 дадите, опять выйдет. Это в сталинские времена вам просто было: «к стенке», «разменять», в лагерь – и оттуда не вернулся.
– До сих пор с вами поступали слишком либерально.
– Либерализм и либеральность кончились в 1917-м году. Это в те времена могла легально выходить газета партии, призывающей к насильственному свержению существующего строя – «Правда», с 1912-го. Ленин в 14-месячном заключении ел чернильницы с молоком и запивал швейцарской минеральной водой, потом благоденствовал – охотился и писал – в ссылке, совершенно спокойно получил заграничный паспорт и беспрепятственно, даже во время войны, получал деньги через русские банки от всех Ульяновых.
– Да, просмотрело царское правительство Ленина...
– Не те штаты, не те сроки. Но неужели вы думаете, что каждого можно запугать тюрьмой, лагерем? Человек ведь не только жратвы и удовольствий жаждет. Есть ведь и такие понятия: чистая совесть, желание пострадать за правду (тонко подмеченное еще Достоевским), невозможность поступать иначе, упоение «бездны на краю», да мало ли... По себе скажу: заключение – самое яркое и настоящее в моей жизни за последние 10 лет.
– Виталий Васильевич, кончайте ваш никому не нужный журнал.
– То есть, по Галичу:
И не надо бы, не надо бы
ради красного словца
Сочинять, что не положено
и не нужно никому?
– Во-во. Прекращайте вашу деятельность, Виталий Васильевич.
– Какую деятельность?! То-то и смешно, что никакой деятельности нет.
– Все-то вам смешно!
– Не прекратить же мне дышать. Стихи — мои способ существования.
– Нас интересуют политические акценты. Вот, например, прямо касается нас (цитирует «Август в Тарусе»):
Картона кусочек
Заведует нами,
И шестеро ночью
Пришли с фонарями.
Разбужены дети
(Вода с капюшонов),
И жмутся соседи –
Свидетели шмона.
А шмон затянулся,
Клюют понятые...
Таруса, Таруса,
Россия, Россия...
– А почему вы решили, что это о вас?
– Не считайте нас дураками. Вот вы уже и на польские события откликнулись: «Я польскую речь...»
– Меня это волнует.
– 270 миллионов не волнует, а вас волнует! Зато ни наши успехи, ни наши трудности вас не волнуют. Советское, значит, дерьмовое…
– Против Советов депутатов трудящихся я ничего не имею...
– …Радуетесь каждому неурожаю, каждому стихийному бедствию!
– Откуда у вас такие сведения? Я, каждый раз отправляясь к родителям в Нижний, волоку в руках и зубах продукты. И меня ничуть не радует это. И потом, не устраивайте стихийных бедствий и неурожаев. Самая богатая страна задыхается от нехватки предметов первой необходимости. Дайте людям проявить инициативу. Частник на полутора процентах обрабатываемой земли производит треть сельхозпродукции. Так дайте ему пять процентов – и он произведет больше, чем все колхозы и совхозы вместе взятые.
– А вы сами будете обрабатывать участок?
– Почему бы нет, я крестьянского роду. Дайте возможность дышать: проявить инициативу в экономической деятельности, общественной, религиозной, культурной…
– И все само собой пойдет?
– Да не хуже. Вы-то знаете, куда идти? Ваша последняя, тихо угасшая программа с несбыточными цифрами…
– Программу откорректировали.
– Задним умом мы все крепки. Почему же в то время, когда Программу принимали, не нашелся среди вас человек, который сказал бы: «Друзья, то, что вы предлагаете, – фантастика, несбыточная мечта»?
– Были, наверно, и такие. А вы не допускаете, что люди, принимавшие Программу, знали это, но им хотелось верить в осуществление несбыточной мечты?
– Знаете, в Древней Греции был тоже такой мечтатель – Прокруст. Он мечтал сделать всех равными и для этого одним отрубал ноги, другим вытягивал. Зачем во имя утопий калечить жизнь народа?
– Ну, поговорили обо всем. Поймите, Виталий Васильевич, это частный, приватный разговор. Предупреждать вас больше не будем, предупреждали мы вас пять лет назад. Сделайте выводы для себя. Возникнут вопросы – приходите.