ГОЛОСА ИЗ ХОРА
Эта глава составлена из картинок, сцен лагерного быта, разговоров, обрывков фраз – без комментариев автора.
– Ну как, земеля, сочтемся?
– На том свете угольками горячими!
– Мало? Прокурор добавит!
–Э-эх, спиноеды!
– Кто там свистит? Гонять свистунов по шконкам!
– Замозолил сигарету, старый чихирист!
«Толковье» в коридоре:
– Я никогда не видел на гражданке такого неба…
– Я не имел совести…
– Два года спишь рядом – и не знаешь, что за человек.
– Будешь в зону подниматься? (из БУРа)
– Н-е-е. Врагов много.
– Сколько сроку осталось?
– Флягу молока допить.
– Собрать бы все рапорты – и дров не надо печи топить!
«За перекаливание печи лишить ларька и очередной передачи» (из приказа).
– Придешь с работы (на «малолетке») в холодную казарму, а он тебе час – секунда в секунду ху**ет про Ленина! Здесь за четыре месяца больше прочитал, чем там за три года. Но – веселее: турниры, телевизор. В тумбочке, однако, ничего нельзя оставить. Бьют их, крысятников, но не переводятся. В карцер имеют право сажать только на 10 суток, а раскрутить могут хоть на сто.
На политзанятии:
– Думаете, зря приглашает нас Югославия? Думаете, зря мы ездим в индокитайские народы? Зря английский империализм устраивает провокации? Нет, не зря!
Святуля:
– Не выгоняли бы утром на зарядку, сам бы делал. А так – нате вам!
Выдача сменного белья в бане. Макаров (он же Камбала, Одноглазый, Агроном – сельский хулиган, оторвал телефон у председателя и закинул в пруд): – В чем же я пойду?!
Старший барака Ганин: На вот дырявые кальсоны.
Федя Маслов, бомж по кличке Москва, уныло бубнит: Дай и мне…
– А где твои? Променял на нифеля? Еще ответишь за это!
– Кальсоны я не получал.
Борис Белов, шофер. Срок ему – семь лет. Переживает страшно. Заходит ко мне в надежде услышать что-нибудь про амнистию.
– Ну, как, что-нибудь нам будет?
– Будет, обязательно будет.
– В этом году?
– И в этом.
– Хоть ты меня поддержал.
Борис Таланов во время шпаклевки глядел-глядел на тоскливые физиономии окружающих и рассмеялся: – Ну и преступники! Какие же мы, к черту, преступники!
Китаев мучается желудком. В санчасти соды нет, присланную в заказном письме не отдают (как бы чего не вышло!). Мастер на производстве сжалился, принес соду (разумеется, в нарушение режима). – Ну, теперь я живу!
В шпаклевочной Марьяна (Маринин) разрисовывает платок – «марку» – цветными стержнями. Потом рисунок закрепляется в солевом растворе. Сюжет: под деревом девушка, перед ней море с громадным лайнером, вдалеке маяк. Называется – «После шторма».
– В тюрьму ворота широкие, а назад, ох, какие узкие.
– Разменял третий десяток, ну, потом раскрутился, и дали пыжа (расстрел).
Святуля влезает на второй ярус шконки.
– Ну и неуклюжий ты!
– Нет, я очень уклюжий!
Капитан Махалов ведет политзанятия:
– Вместо того, чтобы пьянствовать, изучайте (на свободе) директивы съезда!
Статья из «Агитатора» об успехах строительства социализма на Кубе. Сто тысяч безработных кубинцев «принудительно привлечены к общественно-полезной работе».
– То есть посажены в лагерь?
– Ну, не знаю, как там конкретно. Производство выросло в два раза!
Рассказывает о вольной жизни завсегдатаев тбилисских подвальчиков и духанов: – Этих бездельников тоже было бы неплохо привлечь.
– А вы сами-то верите в коммунизм?
– Верю!
– Конечно. А что вам еще говорить!
– Семь лет работал на кума, а узнали только в последние месяцы. Считался в доску свой. Жил в лучшей семье. Четыре БУРа оттянул. С водкой не раз попадался. Все семь лет от звонка до звонка оттянул и все время стучал. Узнали – сначала никто не поверил: «Чтоб Симоха стучал…» Он из БУРа на зону уже подниматься не стал. Дело прошлое, убили бы. Два последних месяца у кума отсиделся.
Законы «малолетки»:
За подлянку считается: курить «Приму» – из-за красного цвета коробки, поднимать оброненные деньги, хлеб, сигареты, мыть голову, тело и ноги одним и тем же мылом.
Все не устоявшие – «чушки», «чухна», их за людей не считают и издеваются как только могут.
Плакаты:
Надо уметь сливать свою жизнь с общественной жизнью!
С чистой совестью – на свободу!
Знай и помни всегда – в твоих руках твоя судьба.
Признание вины – половина исправления. Умел ошибаться, умей и исправляться.
Ваня – лагерный шут. Горбатый, однорукий дурачок. Срок получил «за покушение на жизнь представителя власти». Стоял он с мужиками у пивного ларька за своей законной кружкой пива. Подошел милиционер и берет без очереди. Все смолчали. А Ваня вывернулся:
– Ты что лезешь без очереди?!
– А иди ты…
– Ах та-ак! Я маленький, горбатенький, ловконький… Кэ-эк садану ему по башке кружкой! А что он без очереди лезет.
Ваня бреется.
– Мне не стыдно и порезаться – я одной рукой.
Бритву открывает о голый живот.
– Вот хожу без рубашки, грязная она, а новую не выдают. А мне бы девчонку подходящую – я маленький, горбатенький, симпатичненький.
Цыган Коля Машиновский. Сидит за исконное цыганское ремесло – конокрадство. Но служил в армии, работал шофером. Рассказывает, как не попал на химию. Сидит комиссия из трех человек и решает, кто достоин отправки на химию, кто – в лагерь.
– Ну, как, Машиновский, осознал свою вину?
– Конечно.
– Вот недавно Сличенко приезжал в Горький, слышал, наверно? Не пришлось тебе увидеть?
– Ну, что ж, говорю, – в следующий раз увижу.
– Кем работал на гражданке?
– Шофером.
– Машину тебе не дадим, а что если лопату побольше?
– Ну, думаю, пойду на химию. Повеселел. Говорю:
– С удовольствием.
А прокурор: – Предлагаю на стройки народного хозяйства не отправлять: перед арестом не работал, пил.
На зоне нашли ему подходящую работу – пахать «запретку». Воры такую работу отказываются делать.
Куликов:
– Эх, Витя, суд – это одна формальность. Если характеристики хорошие, они и не вспоминаются. Зато если плохие, тут уж прокурор взовьется: «тунеядец, пьяница». Обвинить во что бы то ни стало! Если на тысячу одного оправдают, прокурор считает себя оскорбленным.
– А-а, адвокат! Он ничего не сказал. У меня самого речь была вдвое длиннее. Народные заседатели сидят, как пешки.
– Не «как», а именно – пешки!
– Сколько запросил прокурор, столько и дают, а то и больше. А отправят или не отправят на химию, и вовсе зависит от того, с какой ноги встал судья. В зависимости от того, нужно или не нужно отправлять партию людей, найдет причины: «Характеристики отрицательные». А они положительные. «Пил!» А я не пил вовсе.
Пожар в токарном цехе. Приехало начальство. Зашли трое в шпаклевочную.
– Чего сидишь?!
– Работа такая, сидячая.
– Что, спрашиваю, развалился?!
– Спина затекает. Устает в одном положении.
– Если устает, работай стоя или на коленях!
Бригадиру Маслову надо вырваться на «химию». Начальнику цеха хочется провести уборку помещения в нерабочее время. И вот Маслов заявляет: «Завтра, в выходной, выйду с бригадой на уборку». Это – «почин пятого отряда». Вечером узнаем мы, вторая смена. «Ну, как, ребята? Надо поддержать почин. Вся колония откликнулась и выходит». (А мы-то, «инициаторы почина» еще не знаем о своей «инициативе» – а уже вся колония откликнулась!) «Ведь вы же советские люди!»
Плакат:
При зачистке помни: твоя норма 4898 ножек.
Утро. В баню ведут арестантов БУРа. На завалинке барака – ближе подходить нельзя – сидят человек пятнадцать: посмотреть на своих и сделать «переброс» («перелом»). Дверь в баню захлопнулась, подбегают к окну и знаками показывают, где заначка. Не увидели! Общее разочарование. «Перелом» – 6–10 пачек «Памира». Утро чистое, свежее, после небольшого дождя. Поблескивает чистый деревянный настил. И ощущение: мы-то вольные, свободные люди, а они – бритые арестанты.
Слава Рожков о ШИЗО:
– Как-то ненормально, неуютно, людно. Четыре стены. Как начнут шесть человек бить пролетку – только ветер по камере!
Боря Семенычев:
– Студент, кнокни (угости), что ли, землячка!
Он же, радостно улыбаясь, рассказывает, как, дело прошлое, собрав снаряжение, садились в мотоцикл и ехали куда-нибудь в поселок бомбить магазин:
– Пока лезешь, боишься, а там уже чувствуешь себя хозяином!
Он же рассказывает: учительница завещала школьному кабинету физиологии свой скелет. – Вот не стал бы продаваться! Вдруг бессмертие существует. А тут кто-нибудь мой мосел открутит!
Большая семья из-за постоянных внутренних трений распалась. «Хотим разойтись по масти. Слишком разные люди. С кем останешься? С земляками?»
Василий Павлович Куликов:
– Собрались мужики на заработки в Сибирь: «Хоть там-то заживем по-человечески».
– А ты что, Василий, али не едешь с нами?
– Нет, мужики. Подумал я – ведь и в Сибири тоже Советская власть. Через год воротились не солоно хлебавши.
– Я же вам говорил.
Бригадиров Воронина и Борисова «кинули» на комиссии. «Пока не наведете в бригадах порядка, на химию не пойдете. Через одного дышат ацетон, в ШИЗО 47 человек сидят!»
– Вот им плохо, что бригадиры стараются, из шкуры вылезают. Сейчас они ядро. Отправить на химию Воронина, Борисова, Сатдыкова – кто козлятничать будет?
Соловьев. Деревенский парень. Крупногубое умное лицо. Трудяга. Сидеть без дела не привык. Курить не уходит. Шлифовщики на него обозлены: из-за него норму увеличат. Выговаривают ему. Высмеивают. Он смущается, оправдывается, отводит глаза.
– Сначала, ох, как дико в тюрьме показалось. Детишки, думаю, там без меня, а я тут…
– А я долго не мог привыкнуть в тюрьме ходить в уборную. Стыдно как-то. Столько народу…
– Тот прав, у кого больше прав!
– И пьет он через соломинку мою кровь первой группы!
Плакаты:
Если что-нибудь делаешь, делай хорошо.
Равняйся на коллективы высокопроизводительного труда и примерного поведения!
Повышение производительности труда – важнейшая общенародная задача.
Выполнение норм выработки – твой вклад в общенародное дело.
Каждый способный к труду заключенный обязан трудиться и выполнять нормы выработки.
Пропал любимец – дымчатый кот. Какое-то время спустя на крыше барака нашли его останки. На 16-й зоне съели собаку.
Зэки дразнят нерусский конвой:
– Ну, как, французы? Куда идешь? – Сыр, масло. – Что везешь? – Махачкала.
После изгнания шныря из барака Мишин предложил: «Давайте я буду шнырем». Страсти разгорелись: – Падла, не топит совсем! Где топил? В 12 часов была такая же, как и сейчас! – Дров нет. – А кто за тебя таскать будет? Ух, козел! – Что ругаете шныря, если печка такая, не натопишь. – Да он и не топил! Вот падла, кровь пьет.
«Хозяина» – начальника лагеря майора Репина перевели в Управление. Толковье среди зэков: – Своя рука у него там есть – все Управление стоит на ножках Репина.
Слава Рожков:
– Знаешь, чего мне сейчас не хватает? ШИЗО. Выйдешь оттуда – новости, приколы. Месяц летит незаметно.
– Заходят ко мне, закурить предлагают. «Послушай, возьми на себя две квартиры?» Ну, кому нечего терять, те берут. Я отказался. Московские тюрьмы переполнены, клопы. Если на химию попал сразу после суда, потом еще можешь выйти снова. Этапировали нас через Ярославль, Вологду. Вологодская тюрьма маленькая, еще с Екатерины. Ни заправки тебе, ни уборки, кормят таким пойлом.
Женская колония на Автозаводе.
– Сроки большие: 5, 10, 15 лет. С одним–двумя годами очень мало. Очень много сидит за убийство. Кормежка гораздо лучше, чем у нас: первое и второе на завтрак и на ужин. Вот они наливаются соком и пасут друг друга. Мы там выполняли слесарную работу под конвоем автоматчиков. Иначе разорвут на куски. Вот так мы сидим, так – они.
– Ну, наверное, щупал?
– Тех, кто помоложе, конечно.
Девушка-баптистка (ст. 142). Срок три года, за веру. В камере, на Большом спецу, сидит с двумя воровками и цыганкой.
– Красивенькая такая. Я, когда баланду разносил, всегда задерживался у их камеры. Все пробовал разговаривать с ней.
– Ну и что?
– Так, немного. Сидит, потупившись, и все вышивает.
– Глаз соломой не заткнут – уже красавица. Я ей такое написал – от радости все голяшки о……а.
Володя Бычков (Бычок):
– Еду я как-то в электричке в Дзержинск. Смотрю: девчонка напротив сидит симпатичная. Думаю: как познакомиться. Тут какой-то пьяный подсел с женой и давай к ней приставать. Я встал и к-э-э-к врежу ему, а потом за шиворот и выволок на платформу.
– И не боялся? А если бы у него – разряд, или стоял бы покрепче?
– Я все взвесил сначала. Ну, потом подсел к ней, познакомились. Проводил ее. Ходили два месяца. А потом наскучило. Очень уж у нее все просто. А в жизни не так.
Мамай, старый надзиратель, рассказывает об особом режиме – особняке, бывшем перед нами. Хвалит. В изоляторе сидели всего 5–6 человек. План все делали. «Вы нам только чай завезите – каждый месяц будет перевыполнение». Крысятники считались у них хуже козлов. Нерусских много было: кавказцев, латышей. Латыши крысятников били не раз. Изобьют, положат на крыльцо санчасти, нажмут звонок и убегут. Одного избили до смерти. Так и не нашли, кто.
Уезжали – много заначек в рабочей зоне оставили. Утром объявляют: «На этап!». Они все давай проситься в зону: «Гражданин начальник, то да се надо…» – «Нельзя!» Волосы на ж…е рвали. Потом долго еще находили чай, деньги. Самая большая заначка чая 13 кг 800 гр.
Никто не козлит так, как вы, общий режим. На ментов пишут! Меня ведь не е…т, что ты ацетона надышался, но твой же сосед меня и вложит. А у особняка – он идет к оперу поговорить о семье, а за ним уже двое в дверь смотрят. На пальцах разве что мог оперу показать.
Хороших книг увезли из библиотеки полные мешки. «Вычитайте, – говорят, – из личных денег стоимость. А книги не отдадим!» И так и сяк пробовали, а этап отправлять надо.
Бомж Федя Маслов, кличка Москва. Отрядный, капитан Махалов, показывает, как он умывается: двумя пальцами трет глаза. Федя заходит ко мне: «Я к вам пришел навеки поселиться, чтобы найти у вас приют. Ну, как Студент, может, угостишь чем-нибудь земляка?» Намазывает хлеб маргарином, довольный: «Ты только корми меня, я тебе столько нарасскажу».
Слава Рожков:
– В Арзамасской тюрьме камера – конюшня. Заходим мы в камеру, а их, малолеток, на нарах, как гороху. В обед им дополнительно выдают два пирожка. Не принесли – они давай колотить в дверь мисками, стучать, кричать. У всех срока по 8–10 лет – и хоть бы что. Отдай им два пирожка, и все тут! Рядом лежат два почти пацаненка. «А вы за что, голуби? Ограбили, что ли, кого? – Не-е, 102-я (убийство). – Какая?! – 102-я. – Кого? – Бабку». Она им какую-то херню не дала.
– Спросил у больного здоровья!
– Да у тебя вывеска – за три дня на мотоцикле не объедешь!
– Эй, ты, узкопленочный! Дай я тебе всю маковку до крови исцелую!
– Смотри, Студент! Прикинулся вещмешком. Будешь шконки на ушах выносить!
– Павел Васильевич! Не испытываешь желания поработать?
– Да нет уж, я, пожалуй, в бараке останусь.
– Ну ты жульман!
– Гы-ы, я службу понял! Я свое еще на гражданке отработал!
– Ну, гнилой! Прогнил насквозь!
– С понтом – приезжий! Ничего не знает! Все воры, один он сирота!
– Да будь я у тебя в армии сержантом, слезами обливался бы!
– Ты меня не знаешь.
– Знаю я тебя, трусоват ты. Не иди мне здесь 77-я «прим», а только 15 суток, я бы тебя каждый день мацал!
– А я… я бы убил тебя!
Стенды в культкомнате:
9-я пятилетка в действии
Жизнь отряда № 5
Моральный кодекс строителя коммунизма
24-й съезд КПСС
Газета «К новой жизни!»
Карта полушарий
Список руководителей секторов:
СКО – совет коллектива отряда
СВП – совет внутреннего порядка
СБС – санитарно-бытовой сектор
ООС – общеобразовательный сектор
ПМС – политмассовый сектор
СМС – спортивно-массовый сектор
Замполит Кузнецов:
– Ни-ч-ч-его, ни-ч-ч-его не делают!
Глядит вверх и быстро-быстро моргает глазами.
– Вы дадите вешалку?
– Какую вам, гражданин капитан, веревочную?
– Плечики мне нужны, плечики. Будет план?
– Нет!
– Ни-ч-ч-его не делают!
Звонит куда-то по телефону:
– Вы нам тут какого-нибудь передовика производства пришлите. У нас совершенно план проваливается. Пусть выступит, расскажет. А то у нас ну ни-ч-ч-его не делают!
Приводят парня с наколкой, раздевают.
– Вот, смотрите: ни-ч-ч-его не делают, только колются! Коннов, вы колетесь?
– Нет.
– Ты, Ноздренко?
– Да, есть у меня одна наколка.
– Вот, вот! Ни-ч-его не работаете. Куда ты положил трусы? Убери сейчас же эти лохмы! Ну, что? Вывести вас на улицу в таком виде?
В это время приносят новую стенгазету.
– Ну, что ты принес?! Ни-ч-ч-его не работают! Вот купил для библиотеки сто книг. Как только подмерзнет дорога, привезу. Но если будете делать из них книжки лагерного пошиба, все отдам в вольную библиотеку. Как только дороги подмерзнут. Все отдам. Ни-ч-ч-его не смотрите, не храните. Все отдам.
Политзанятия:
– Докладывает заключенный Помазов.
– Не надо – «заключенный». Это слишком оскорбительно. Просто: дежурный такой-то.
Особый режим, надолго и прочно оторванный от большого мира, устраивался на зоне по-хозяйски. Разбили клумбы, грядки, подкармливали всякую живность. Например, в столовой жила старая, уже совсем седая крыса Машка. Постучат по полу – она выходит, знает, что никто ее не обидит. Кота Ваську научили выполнять всякие команды. «Васька, Репин!» – кричат. Он замяучит – и в дверь. В бараке, в нескольких местах, уходя, выцарапали надписи: «Ребята, не обижайте дымчатую кошку» (Это ту, которую съели). Общий режим пришел, все порушил. – Особо-общий – вот как нас прозвали!
Зима 1971 года. Шерстки. Встречаются два этапа: общий режим, только что принятый конвоем с поезда, и особый, который в освободившемся «столыпине» отправляют дальше на Север, в Коми. «Общий» конвой согнал с дороги и посадил в снег. «Особый» оцеплен конвоем вдвое гуще, офицер идет с пистолетом в руках. «Особый» – здоровые ребята с узлами, гитарами. Кричат новичкам: «Не давайте им (надзирателям) воли, а то они вам на шею сядут!»
Эпос города Бора:
Двое подрались, один порезал другого, потом сговариваются, как возмещать расходы.
– Костюмчик попортил? Плати. Рубашечку? Плати. Шкуру? Шкура нарастет. Полтора месяца больнички? Плати.
В общем, заплатил он мне рублей 400. И в ресторан пригласил. Выпили, потом друзьями стали. Я порезал – тоже платил. Приходит ко мне: «Ну, как, Володя, сделаемся? Костюм – незаметно, а за рубашечку плати!» Открываю шкаф – у меня там новенькие нейлоновые рубашки: «Бери любую».
Рассказывает Слава Рожков:
– КПЗ в Арзамасе. В соседнюю камеру посадили мальчонку. Одного. Сначала свистел, потом затянул песни, и так до вечера. Надзиратель зашел в камеру и приказал замолчать. Запустил в него коробкой домино. Вязать его, а он – кусаться, а потом галстук на шее надзирателя затянул так, что тот чуть не задохнулся. Закрыли его – он в дверь колотить. «Ребята, мальчонку вам дадим, вы уж тут его приструните». Юра, здоровяк – штангист: «Давайте. Я его мигом успокою». Заходит пацаненок: белобрысый, сероглазый, жмется к двери. Подвинулись на нарах. «Садись!» – «Вы не беспокойтесь, дяденьки». Дали ему матрасик: «Ложись!» – «Спасибо, я здесь в уголке пальто постелю». Постелил аккуратно свое пальто в крапинку и свернулся.
Утром рассказал свою историю. Зовут Стасик. Отца, матери нет. Есть только сестра. Работает здесь же в КПЗ надзирательницей. «Ментовка». Этот Стасик уводил велосипеды. На следствии: «Сколько украл?» – «Два, дяденька». – «Только два?» – «Два». – «А это чья работа?» Сознался: шесть. А там новые свидетели. Еще раз сознался: одиннадцать. «Так, черт возьми, сколько всего?!» – «Шестнадцать».
Вышел на прогулку, увидел свою сестру и ну кричать ей: «Ментовка! Ментовка!» Опять посадили в одиночку. Еще и прогулка не закончилась, смотрим: дым повалил из его окна. А это Стасик свое пальто в крапинку поджег! Возвращаемся с прогулки – а он в нашей камере, лежит спокойно на нарах.
С «особого» исправляющегося иногда переводят на строгий режим. Радышев сидел с одним из таких. Больше всего его поразило то, что тот имел свою миску и будильник.