VII. Цусимский бой

"Окончилась эпопея второй эскадры. Опоздали ее начать готовить, основываясь на неверных расчетах в обманчивых надеждах; готовили ее слишком слабой; послали ее все-таки, но уже в то время, когда было ясно, что в том составе, как она шла, надежды на успех она иметь не могла; не вернули ее в то время, когда уже задача, на нее возложенная, очевидно, стала для нее совсем недостижима; пренебрегли всем опытом этой и предыдущей войн и указаниями стратегии и тактики, которые еще были способны уменьшить несчастье. И катастрофа, все время висевшая над этой несчастной, самоотверженной эскадрой, разразилась. Эскадра погибла"…[275]

ЦУСИМСКИЙ БОЙ… Описание этого боя, единственного в своем роде, будет занимать в истории одно из самых тяжелых и печальных страниц.

Глубокий трагический отпечаток эта морская встреча двух враждующих сторон носила на себе в том именно, что это был в сущности не равный бой двоих, одинаково готовых к этому, одинаково искусных и сильных соперников, а только бойня, только беспощадная экзекуция, произведенная одним противником над другим. Но это была такая экзекуция, конечным и обидным результатом которой явилась гибель многих тысяч людей, принявших свою мученическую кончину за неисчислимые, десятки лет копившиеся, грехи других людей, которые живут безнаказанно и ныне…

По поводу характера этого боя, отец одного из наших товарищей, погибших в этом сражении, написал в "Новом Времени" (1905, № 10.517) следующие строки:

"Я гордился бы геройской смертью моего сына, я завидовал бы ему, если бы он положил свою душу с пользой для родины. Но у меня отнято и это утешение. Нестерпимо обидно, что сын мой пал в битве, которая принесла России не славу, а позор, — в битве, не нужной, унизительной для нас, во всех своих подробностях. Страшно подумать, что сын мой погиб, вернее, что он был потоплен, даром, понапрасну, и что этот вопрос был решен его командиром еще до выхода эскадры из Кронштадта. "Победы не будет", сказал в своей застольной, откровенной речи капитан Бухвостов, "нас разобьют Японцы", но все мы, как овцы, гонимые на бойню, должны покорно идти и умереть. Как будто готовность умереть от руки врага — это все, что требуется от воина; как будто такая смерть сама по себе нужна и полезна для родины!.."

На суше и на море у Японцев была строго проведена в жизнь одна и та же тактика: они заставляли нас принимать бой и беспощадно нас били в той самой обстановке, которую они знали до тонкостей, наизусть, и которая была для них вполне благоприятна, делала их господами положения, а нас всегда неизбежно вела к позорному поражению. Рожественский повел всю свою эскадру во Владивосток напрямик через Корейский пролив и сделал только то, что нужно было Японцам, т. е. попал под Цусимой в приготовленную ему западню; тут оказался в полной готовности налицо и весь боевой флот адмирала Того и все благоприятные условия для вражеского нападения на всю нашу непригодную к серьезному бою армаду: ширина пролива сравнительно небольшая, — около 25 миль (43 в.); с востока к нему прилегают берега Японии, с запада расположен остров Цусима, путь на север заградила эскадра Того, а с юга нашу эскадру окружили легкие японские крейсера и миноносцы[276].

Как только наша эскадра выбрала путь через Корейский пролив, наш неприятель знал все, что ему нужно, — состав эскадры, ее строй и скорость хода. Дальше неприятель уже выбирал, а не мы, время, место и обстановку боя; он заранее тщательно разбирал и взвешивал все возможные комбинации нападения в данном месте и возможные случайности и отклонения от них.

He вполне еще рассеялся туман и после полудня; но это не помешало нашим морякам в половине второго увидеть перед собой японскую эскадру, которая обложила нас со всех сторон и главные силы которой близ острова Цусимы появились из засады, смело и властно перерезая нам путь на север…

В 1 ч. 49 м. дня 14 мая 1905 г. мы начали этот беспримерный, исторический морской бой под Цусимой; а к половине восьмого вечера в тот же день активное боевое ядро нашей эскадры фактически было сожжено и разбито Японцами; им оставалось после этого только добивать несущественные остатки нашей эскадры по частям…

Времена, когда в бою можно было брать "одной храбростью", отошли в область преданий. При современной артиллерии наш враг начинал отчаянно бить нас, — одинаково и на суше, и на море, иногда совсем не подпуская к себе и даже не показывая себя в такой мере, чтобы можно было сосредоточить на нем верный прицел и добросить до него свой снаряд…

С их несравненными боевыми средствами Японцы все время сохраняли за собой инициативу боя; как на маневрах, они исполняли все время свой заранее всем им известный и понятный план; безошибочно один за другим они находили в нашей эскадре слабые пункты ее и с удивительным хладнокровием и пунктуальностью насмерть поражали сначала все то, что представляло в ней ее лучшую боевую силу и наибольшую ценность.

Тут, в бою, уже все оказалось к нашей невыгоде: и пассивное ведение нами боя, и неумение наше стрелять и маневрировать, и плохие качества наших снарядов и некоторых наших кораблей; и необходимость соразмерять скорость движения кораблей нашего боевого ядра с его тихоходами, и перегрузка наших кораблей, и досадная подготовка их к возникновению на них сильнейших пожаров, замешательства; и преступное обременение эскадры транспортами, и незнакомство импровизированных руководителей боя с общим планом работы, и растерянность контуженного адмирала и его штаба, и несовершенство сигнализации на судах; и неудачная окраска наших кораблей, помогавшая неприятелю издали делать вполне тщательный прицел; и остроумная окраска японских судов под цвет морской волны; и остроумная тактика систематического, последовательного расстрела и поджога Японцами по очереди, не спеша, то одного нашего головного корабля, то следующего за ним, временно игнорируя все остальное, несущественное, бутафорское; и тактика осыпания наших кораблей градом снарядов после того, как было найдено приблизительно верное расстояние для прицела; и неумение работать таким способом с нашей стороны, и многое-многое другое…

Слова капитана Бухвостова, что мы, Русские, не были "настоящими моряками", оправдывались на деле во всех ужасных подробностях, обрисовывающих печальные события этого дня.

Подробное описание Цусимского боя уже имеется на русском языке. Оно составлено отставным капитаном Н. Л. Кладо и помещено в виде приложения к изданию "В. К. A. М. Военные Флоты", 1906 г.

Поэтому здесь я помещу в переводе другое описание, которое в оригинале было дано американским лейтенантом Уайтом и помещено в августе 1906 г. в журнале Scientific American. В сносках, сделанных при этом описании, для большей полноты картины я помещаю некоторые эпизоды, освещенные в русской литературе участниками боя.

С БАЛТИЙСКИМ ФЛОТОМ ПРИ ЦУСИМЕ

СТАТЬЯ ЛЕЙТ. МОРСКОГО ФЛОТА С.AM.С.ШТ. УАЙТА.[277]

Утренняя заря 14 мая 1905 г. была холодной и нерадостной для Балтийского флота, подвигавшегося медленно к северо-востоку по направлению к Цусимскому проливу. Холодный ветер дул с юго-запада, пронизывая до костей русских матросов, которые, под впечатлением еще недавней тропической жары, собирались вокруг топочных люков или искали укрытия на подветренной стороне палубы. Серый туман висел над ними и не давал возможности ясно видеть горизонт. Позднее полил дождь, холодный, пронизывающий.

Да, это был день, не обещавший надежды безнадежным…

Co дня отплытия из Либавы не было ничего предвещавшего что-нибудь хорошее, — ничего, кроме труда, неудобств, волнений… Никто не мог предугадать момент, когда флот будет атакован. Русские были уверены, что Японцы имели сведения о всех их передвижениях, тогда как сами они ничего не могли узнать о местонахождении своего противника. Слухи указывали, что он и тут, и там, и всюду; но положительных сведений получить было нельзя. Казалось, что он пропал с лица земли; но они отлично знали, что он должен вновь явиться. Вопрос был только — где, когда, как? He проходило ни одной ночи по отплытии от Мадагаскара без мысли — "в эту ночь мы будем атакованы миноносцами", ни одной ночи, которая не оставила бы следов изнуряющей бдительности мысли и духа. Да и какая надобность была в этой бдительности. Результатом их бдительности у Доггербанки было пока только посмешище, которым они сделались во всем мире. Да, начало не предзнаменовало надежды на победу. И все, к чему они стремились, — это Владивосток, безопасность, отдых… Ближайшее прошлое не давало никаких надежд впереди.

При первом просвете дня русские головные корабли увидели сквозь туман неясные очертания одного японского вспомогательного крейсера. Он был на виду лишь несколько секунд, описав петлю в туманной дали, после чего он исчез; и все впечатление, которое осталось о нем, это были нервные удары беспроволочного телеграфа на непонятном для русских шифре. To было послание к адмиралу Того, извещавшее его, что ожидаемый им день наконец настал.

Русский флот имел одно судно с беспроволочным телеграфом, могущим работать на расстояние 600 миль. Почему оно не прервало это донесение и все последующие, остается загадкой[278]; и факт неисполнения этого должен служить доказательством неспособности русского адмирала пользоваться современными усовершенствованиями[279]. Без всяких препятствий со стороны Русских, японские разведчики донесли своему командующему не только о местонахождении противника, но и о курсе, которого он держался, о скорости и построении судов.

Следующее судно, которое увидели Русские, был — крейсер "Идзуми"; в течение двух часов он шел вместе с русской эскадрой справа от нее. Когда расстояние между ними достигло 8000 ярдов (около 7 в.), Рожественский приказал навести на него орудия задних башен всех судов. Немного погодя, с левой стороны показался отряд легких японских крейсеров и отряд старых судов, перешедших к Японии после войны ее с Китаем. На этот раз все орудия передних башен были направлены на противника, но, как и в 1-м случае, артиллеристы были разочарованы: приказа открыть огонь не последовало…[280]

Когда один из кораблей приблизился к эскадре на расстояние 6400 ярдов (ок. 5,5 в.), раздался выстрел с "Орла". Был ли произведен этот выстрел по ошибке механизма, последовал ли он, благодаря нервному состоянию кого-либо из наводчиков, или слишком велик был соблазн, — неизвестно. Несколько других судов, полагая, что это было следствие приказа адмирала, также открыли огонь. Но Рожественский немедленно дал эскадре сигнал: "огонь прекратить, снарядов даром не бросать"…

Когда японские разведчики впервые заметили русский флот, он шел в две колонны. Первый отряд (правую колонну) составляли 4 новых броненосца; флаг Рожественского развевался на "Суворове"; за ними шел отряд Фелькерзама с его флагом на "Ослябя", хотя сам Фелькерзам уже скончался за несколько дней перед этим. Левую колонну составлял отряд Небогатова с его флагом на "Николае" и отряд крейсеров с флагом Энквиста на "Олеге". Разведчики шли впереди по обеим сторонам, и вся армада подвигалась со скоростью не более 10 узлов. В течение утра был произведен один маневр. Скорость первого отряда была увеличена до 11 узлов, он был выдвинут вперед и поставлен во главе левой колонны. Нужно заметить, что для исполнения этой простой эволюции потребовалось около часа времени. После этого русский флот уменьшил скорость до девяти узлов (ок. 15 в.), и при этой скорости вел всю битву[281].

В полдень первому отряду был дан приказ к последовательному, один за другим повороту всего отряда вправо и когда последнее судно сделало этот поворот, был дан сигнал к последовательному повороту всей колонны влево; и тогда прежний строй опять был восстановлен. Затем, увеличивая скорость до 11 узлов, последнее судно этого отряда было выведено вперед головного судна левой колонны, и опять был дан ход в девять узлов. В таком построении и произошла встреча с противником.

В 1 ч. 25 м. пополудни с правой стороны показалась соединенная японская эскадра из 12 кораблей, идущих кильватерным строем наперерез русской эскадре. Узнать суда Японцев было не трудно, ибо каждая деталь формы и оснастки их изучалась Русскими по картинам в течение многих месяцев. "Миказа", развевая флаг Того, был во главе; флаг Камимуры был на крейсере "Идзумо", третий флаг развевался на "Ниссине", но чей — Русские не знали. Построение судов неприятеля было безукоризненно по своей точности. Каждый корабль, казалось был связан со следующим, идущим впереди его; и даже на таком большом расстоянии вся эта масса казалась несущейся по морю со страшной быстротой. Скорость хода у них была только в 16 узлов, но каждый, наблюдавший за ними Русский определил бы ее по крайней мере в 20 узлов. Это известный самообман, которому подвержен всякий, долго плывший по морю.

Но для наблюдений времени было мало. Приказ командам — занять свои места — вернул всех к действительности. Дела было много, и несущаяся по морю серая линия заставляла торопиться… Если Рожественский желал когда-нибудь осуществить перестроение своей эскадры, то теперь он желал этого всем сердцем. Перестроить эскадру ему было необходимо, эскадра Того скоро будет у него во фланге. Блестящий утренний маневр, потребовавший час времени на свое исполнение, пришел ему на память. Он повторил этот маневр. Первому отряду он приказал дать опять 11-узловой ход и т. д.

Это было в 1 ч. 38 м. Середина японского боевого отряда приходилась совершенно против "Суворова" и вымеренное расстояние равнялось как раз 12.000 ярдам (ок. 10,5 в.)[282]. Перейдя на левую сторону нашей эскадры, Того всеми своими кораблями своевременно и с удивительной точностью сделал последовательный поворот и, описав петлю, пошел в одном с нами направлении. Проделывая этот контр-марш[283], Того бросил в действие весь свой флот, открыв огонь на расстоянии 6000 ярдов (ок. 5 в.). Каждое японское судно, делая поворот, открывало свой огонь по "Ослябя", который, согласуя свои движения с начавшимся перестроением, должен был задержать свой ход и представлял в это время отличную мишень для Японцев.

Первоначальный маневр Русских оказался расстроенным; через 12 мин. "Суворов" изменил курс вправо и продолжал идти со скоростью девяти узлов, полагая, что левая колонна последует за кормой І-го отряда. Изменяя курс, "Суворов" дал сигнал — стрелять всем по головному кораблю японской эскадры. "Ослябя" тоже взял курс вправо, рассчитывая идти в кильватер "Орла"; но перед этим "Ослябя" далеко забежал вперед и должен был приостановиться, чтобы избежать столкновения; тем самым он привел в замешательство все следующие за ним суда. Несчастный "Ослябя"! Его передняя башня сделала только три выстрела. Японский снаряд попал в амбразуру одной из пушек и, разорвавшись, чрезвычайно высоко приподнял орудие и сорвал крышку башни. Надо заметить, что броня у "Ослябя" оканчивается около этой именно башни, а передняя часть корабля вовсе не бронирована. Поэтому, когда два снаряда ударили близ ватерлинии в носовой части корабля, они попали в легко пробиваемые места судна. Каждый из этих снарядов пробил свое отверстие громадных размеров; и хлынувшая в них вода накренила судно вперед. Двенадцати дюймовый снаряд ударил в одну из плит брони в середине судна по ватерлинии и ослабил ее болты; второй 12-д. снаряд ударил в ту же плиту и сбросил ее в воду. Третий снаряд попал в место, с которого была сорвана броня, сделав громадную пробоину, и участь броненосца была решена[284]. Передняя часть корабля была окончательно затоплена, и он вышел из строя. На повороте судна его кормовая башня послала Японцам еще один прощальный выстрел, свидетельствующий о неумирающем духе, — как бы вызов, брошенный презренным "макакам"… Некоторое время "Ослябя" продержался на боку, его трубы еще были видны над водой; но затем, медленно опрокидываясь[285], он затонул в 2 ч. 52 мин. Подплыл миноносец, но спасти удалось лишь небольшую часть команды.

Когда японский отряд прошел мимо "Ослябя" и покончил с ним, весь огонь его был перенесен на "Суворова"[286]; в 2 ч. 5 м. он сильно начал терпеть от огня. Корабль повернул вправо в надежде, что Японцы потеряют расстояние прицела, которое было тогда равно 5000 ярдов (ок. 4,5 в.). Спустя 7 минут, он взял свой прежний курс… Этот маневр только сбил с толку своих же канониров. Подтвердилось старое правило: "гораздо опаснее бежать, чем нападать". В 1904 году 28 июля, когда "Ретвизан" атаковал Янонцев, сам он почти не пострадал. Все снаряды летели через него. Но теперь, когда "Суворов" хотел уйти от неприятельского огня, он пострадал более всего; действие японского концентрированного огня сказалось на нем неописуемо; буквально дождь снарядов поливал его[287]. Лейтенант, командовавший передней башней, получил удар осколком в шею, силой которого едва не снесло ему голову. В то время, как его переносили вниз, в него попал другой снаряд и буквально разорвал его пополам. Третий снаряд попал в амбразуру передней башни, разорвался и произвел взрыв нескольких мешков пороха. Крыша была сорвана и упала на палубу. В броневую рубку тоже попало несколько снарядов. Рожественский был ранен осколком в голову и лишился сознания (в 2 ч. 20 м.)… Вся броня с передней части судна была сорвана, оно стало похоже на монитор. Пожар на корме заставил броню осесть и преградил доступ к помещению под верхней бронированной палубой, в котором была устроена операционная. В 2 ч. 25 м. "Суворов" вышел из строя, пылающий спереди и сзади, не могущий выдерживать долее убийственной бомбардировки. Но и после этого все же он не был в безопасности: позднее ему было суждено вынести дальнейшие испытания.

После выхода "Суворова" из строя[288] во главе нашего отряда стал "Александр III"; на нем теперь сосредоточился весь огонь японского флота, который к этому времени продвинулся вперед, владея тактическим преимуществом: весь японский флот мог сконцентрировать свой огонь на головном корабле русского флота при расстоянии для выстрелов от 5100 до 5600 ярдов (до 4,5 в.); тогда как задние корабли русского флота должны были наводить прицелы, имея на пути выстрелов свои же корабли. Кроме того, черный порох, который употреблялся для больших орудий старого образца на "Николае", "Нахимове" и "Наварине", окутывал дымом их самих и все суда, следовавшие за ними, что также мешало стрелять. Продолжать битву при таких условиях, значило готовить верную гибель для "Александра ІІІ-го". В 2 ч. 30 м. он повернул на восток; за ним последовали и все другие суда. Хотя этот маневр облегчил на время положение "Александра", но зато каждое следовавшее за ним судно при повороте испытывало на себе действие сосредоточенного огня всей японской эскадры.

Туман в это время сгустился, и это вместе с дымом от пылающих русских судов на время укрыло их от Японцев. Если вырисовывался силуэт какого-нибудь корабля Японцы стреляли по нему, но при этом более уже не было сосредоточенного огня.

Число пожаров, возникавших в это время на палубах русских боевых судов, было поразительно[289], особенно же принимая во внимание то, что деревянных частей на них должно было бы быть очень ограниченное количество, указываемое современной теорией судостроения. Это замечание относится главным образом к 4-м новым броненосцам. На "Орле" в течение дня возникло 34 разных пожара. Три раза начинали гореть койки, сложенные как раз у броневой рубки; и каждый раз пожар заставлял находившихся в броневой рубке людей выходить оттуда. Канаты, загорались легко, но тушить их было трудно. Дым от одних горевших сзади рубки канатов еще раз принудил всех находившихся в ней покинуть свой пост. Дым, расстилающийся по судну, втягивался вентиляторами и проникал во всю переднюю часть судна, и люди должны были покидать свои помещения. Заполнив переднюю 6-дюймовую башню, дым проник и в нижние палубы; находившиеся там люди, полагая, что в башне произошел взрыв, и что пожар распространялся по направлению к магазину, побросали свои места и начали убегать из магазина, пока офицер, заметив прекращение подачи снарядов снизу, не остановил это бегство. От каждого удара снаряда в броневые плиты от последних летели по всем направлениям куски горящей окраски, весьма опасной для людей.

В 2 ч. 40 м. "Александр" вышел из строя, имея один бок весь в огне. Это горела окраска, и огонь был потушен лишь тогда, когда большая часть окраски сгорела, причем сурик под окраской не горел и после пожара имел вид только что наложенного.

Во главе русского флота шел теперь бр. "Бородино"…

Серый цвет, в который был окрашен японский флот, так хорошо сливался с окружающим туманом, что их флот был едва заметен для Русских. Местонахождение японских судов определялось главным образом по огневым вспышкам при выстрелах орудий. Японская эскадра далеко подалась на восток. Последнее судно ее находилось уже впереди головного судна Русских, и для них было очень соблазнительно скрыться под кормою у Японцев в тумане.

В 2 ч. 50 м. "Бородино" направил свой ход к северу, остальные суда последовали за ним. Русские рассчитывали уйти незамеченными, но они упустили из виду то именно, что их дымовые трубы блестящего желтого цвета выделялись в тумане, как маяки. Японцы заметили их движение еще в самом начале; две минуты спустя, шесть судов их головного отряда повернули одновременно и пошли на запад, пересекая опять курс русских кораблей. В свое время отряд японских броненосных крейсеров повторил маневр своего головного отряда.

В 2 ч. 58 м. "Бородино" изменил свой курс, пошел на восток, и обе неприятельские эскадры прошли одна мимо другой в противоположных направлениях. В это время "Орел" был намечен главной целью. В течение шести минут в него попало двенадцать 12-дюймовых снарядов и от тридцати до сорока шести- и 8-дюймовых[290].

Броненосец "Орел" после Цусимского боя.

Чтобы представить себе убийственное действие такой бомбардировки, нужно знать, что снаряд, начиненный порохом Shimose, имеет силу небольшой мины, что каждый 12-дюймовый снаряд, попавший в незащищенную часть судна, взорвавшись, делал пробоину в семь футов высотой и шесть футов шириной, что осколками от взорвавшегося снаряда окружающее пространство как бы насыщалось, что после каждого взрыва все кругом наполнялось густым черным дымом, от которого люди слепли и задыхались.

Да, при таких обстоятельствах положение людей на палубе "Орла" было отчаянным… Один из матросов получил 130 ран осколками от разорвавшегося снаряда. Один снаряд попал в амбразуру орудия на "Сисое" и сделал ему пожар; объятый пламенем, он должен был выйти из строя в 3 ч. 20 м., но скоро оправился и занял место в конце отряда.

Броненосец "Орел" после Цусимского боя. Вид с кормового мостика на спардек.

В 3 ч. 19 м. "японский флот сделал опять поворот в своем ходе и пошел на восток параллельным курсом с русским флотом. В это время головным кораблем у нас был опять уже "Александр", успевший оправиться[291]. До 3 ч. 40 м. он склонял движение наших отрядов все на юг, а затем вновь повернул на восток.

В 3 ч. 30 м. "Суворов", потерявший способность управляться, беспорядочно плыл на северо-восток со скоростью около семи узлов и прошел около строя русских отрядов близ "Апраксина". Он был легко опознан близ находящимися судами; но появившись вдруг со стороны японского флота, с одной мачтой и с одной трубой, он был принят некоторыми русскими судами, шедшими во главе отрядов, за одно из японских судов типа "Matsushima", и по нему с них был открыт огонь[292]. В 3 ч. 40 м. он был атакован миноносной флотилией "Hirose", но эта атака была легко отбита близ находящимися русскими судами. Тогда подошел японский флот и еще раз сосредоточил на "Суворове" свой огонь. Под перекрестным огнем товарищей и противника он бросился на юг через русский строй и здесь еще раз подвергся расстрелу русскими орудиями… В 4 ч. 45 м. его настигла минная флотилия "Suzuki". От нее он отбивался одним только орудием. Позднее к ней на помощь подошла еще флотилия "Fujimoto". При совместном их действии "Суворов" получил 4 удара минами, но пошел ко дну только в 7 ч. 10 м. вечера, что говорит о прекрасной постройке этого судна и делает честь его строителям.

Пользуясь густым туманом, в 4 ч. 15 м. Русские взяли курс на юг, потом они его опять изменили и пошли на запад, а после 5 ч. круто повернули по направлению к Владивостоку, окончательно уклонившись на время от преследования неприятеля. Японцы видели, как Русские пошли на юг в 4 ч. 15 м.; желая отрезать им путь отступления, они забежали на юг слишком далеко и совсем было потеряли из виду главные русские силы, но затем они повернули тоже на север, к 6 ч, вечера догнали их; и бой возобновился…

Во время передышки, которую получил русский боевой отряд, произошли некоторые изменения в его построении. "Александр" на время вышел из строя, но затем вернулся и занял место за "Сенявиным", а "Нахимов" отпал на последнее место в строю. После 5 ч. дня их нагнал миноносец под флагом адмирала Рожественского и подал адмиралу Небогатову сигнал — принять команду, 2-й по счету сигнал, отданный Рожественским с самого начала боя.

Курс был взят на северо-восток. Путь казался свободным. Явилась надежда уйти от противника… Но уже в 6 ч. вечера эта надежда была разбита и на этот раз окончательно. Японцы разделились на два отряда, правый и левый; правый шел впереди Русских, левый — несколько сзади. В 6 ч. правый отряд открыл меткий огонь по "Александру". Меткость стрельбы была достойна удивления, несмотря на дальность расстояния (6000 ярдов, или около 5 в.). Ничто не могло противостоять такой бомбардировке, поразительной по точности выполнения. Накренившись на правую сторону, "Александр ІІІ-й" вышел из строя, затем лег на бок, опрокинулся и затонул вскоре после 7 час. веч.

Следующим неизбежно должен был погибнуть обожженный и разбитый "Бородино". В 7 ч. 15 м. произошел страшный взрыв его порохового погреба. Броненосец перевернулся, не успев выйти из строя, и быстро пошел ко дну[293].

Броненосец "Орел" после Цусимского боя.

"Орел", вышедший вперед, чтобы обойти утопавший "Бородино", сделался следующей мишенью. Бомбардировка продолжалась 8 мин., но в этот короткий промежуток в "Орел" попало пятнадцать 12-дюймовых снарядов, т. е. по два снаряда в минуту. В адмиральской части броненосца вспыхнул пожар, пламя которого служило для японских наводчиков прекрасным прицелом, — тем более, что день быстро угасал, и для прицела надо было иметь что-нибудь более ясно видимое.

"Николай" круто повернул здесь к западу, и за ним в полном беспорядке последовали остальные суда эскадры[294]. Видя это, головной японский отряд, шедший далеко впереди Русских, склонился на восток и очистил в это время дорогу миноносной флотилии. Японские миноносцы в количестве около 100 штук надвигались на Русских с севера, востока и запада, "бросаясь вперед и назад, как стая собак", по словам одного Русского.

Описанием сражения между отрядами легких крейсеров обыкновенно пренебрегали, так как оно не имело никакого влияния на тактику или исход главной битвы. Но тем не менее о нем можно сказать следующее:

В начале битвы три японских отряда были посланы на юг для атаки Русских с тыла. Атака состоялась, и русские крейсеры и вспомогательные суда были рассеяны[295]. Около 5 ч. на помощь русским крейсерам пришли возвратившиеся с юга главные силы; и в это время некоторые японские крейсеры получили повреждения, причем больше всех пострадал крейсер "Kasagi" (американской постройки, 1898 г.). После 6 час. левый броненосный отряд Камимуры, настигавший Русских при последнем движении их с юга на север, открыл огонь по легким русским крейсерам; но ни один из них не был затоплен.

Много писалось об атаках японских миноносцев в ночь после этой битвы. Главный успех этих атак[296] объясняется тем, что команда русских судов, изнуренная дневной работой, должна была и тут держать вахту до самой поздней ночи. Мин было выпущено много, но появляющееся из трубы при выбрасывании мины пламя обнаруживало присутствие атакующего миноносца. При отбое атаки миноносцев, "Николай" направлялся в сторону показавшегося пламени из минной трубы, — маневр, целесообразность которого является еще вопросом. Ни в "Орла", ни в "Николая" не попало ни одной мины, хотя одна прошла очень близко от "Орла". Сильно поврежденный еще днем многими снарядами, попавшими в носовую часть, "Сисой" имел большой крен вперед и мог давать только 4 узла хода. На его счастье в корму попала мина; в корму вошла вода, винты погрузились в воду, и "Сисой" начал давать до 12 узлов хода. Потоплен он был на следующий день своей же командой, открывшей кингстоны; уцелевшая с него команда 570 ч. села в шлюпки; убитых 25 чел. Трофеем для всех атакующих миноносцев был один только "Наварин". Его окружили около 20 миноносцев; он отбивал атаку от них в течение нескольких часов, но получил в конце концов 4 мины[297]…

Состояние духа команды на японских броненосцах было прекрасное, но оно было еще лучше на миноносцах. Свет прожектора, брошенный на один из японских миноносцев, однажды обнаружил капитана, который, облокотясь на перила мостика, казалось, всецело было поглощен делом истребления большой сигары, которую он спокойно курил. Его судно было тут же потоплено… Что-бы выпустить мину, каждый миноносец приостанавливался, а затем он быстро удирал на всех парах, открыв огонь по мостику или другим менее защищенным местам атакованного корабля.

Русские миноносцы служили только для усугубления беспокойства команды на русских судах, и без того сильно измученной, т. к. было крайне трудно различить свои миноносцы от неприятельских. "Сисой" заметил ночью подозрительное судно и подал особый сигнал. Судно, которое оказалось японским миноносцем, искусно повторило этот сигнал; "Сисой" был введен в заблуждение, подпустил к себе миноносец на расстояние 100 ярдов и… получил пробоину в корму, о которой упоминалось выше.

Вечером 14 мая адмирал Того отдал приказ своему флоту — собраться на следующее утро к острову Ul-leung, далеко на север от места сражения первого дня. Это было исполнено; и образовалась вторая цепь, через которую остатки русского флота должны были снова прорываться, чтобы попасть во Владивосток. Не мудрено, что на другой день в 10 ч. 30 м. отряд Небогатова оказался окруженным неприятелем со всех сторон… Во главе отряда шел "Николай І-й", за ним следовали "Орел", "Апраксин", "Сенявин" и крейсер "Изумруд". День был чистый, ясный, идеальный для артиллерийской стрельбы. В 10 ч. 30 м. Японцы открыли по "Николаю" огонь с броненосного крейсера "Касуга", который находился на расстоянии 10.000 ярдов (ок. 8,5 верст). Первый снаряд дал перелет, второй — недолет, третий попал в дымовую трубу. Последовало, еще несколько ударов. Сопротивления не было… Четыре разбитых, оставшихся у русских судна стояли против двенадцати свежих, неповрежденных японских боевых судов. Одно из них теперь стреляло с такого расстояния, дать ответ на какое могло лишь одно орудие на всех Русских судах Балтийско-Цусимской эскадры, но и это орудие сослужило свою службу и давно уже смолкло. Русская команда была измучена, запас снарядов был уже на исходе. Что оставалось делать?… Небогатов приказал поднять флаг, возвещающий о сдаче. Может ли кто назвать такой поступок неразумным?

Так кончилась битва… Повторим же краткую историю гибели каждого из судов[298].

Броненосец "Князь Суворов", флагманский корабль адмирала Рожественского, приведен в совершенную негодность орудийным огнем; затонул 14 мая в 7 ч. 15 м. веч., вследствие орудийного огня и минных атак. Команды на нем было более 900 человек. Кроме адмирала и личного персонала его штаба, никто не спасся.

Броненосец "Александр ІІІ-й" приведен в негодность орудийным огнем и потоплен 14 мая окодо 7 час. веч. Команды на нем было 900 чел. Все погибли…

Броненосец "Бородино" затонул 14 мая в 7 ч. 20 м. веч. от орудийного огня и вызванного им взрыва порохового погреба. Команды было 900 человек. Известно о спасении одного. Когда судно опрокинулось, этот человек ощупью нашел выход через амбразуру своего орудия, вылез через нее, выплыл на поверхность и держался за обломки разбитого судна. Он был подобран Японцами и взят в плен. Опрокинутый броненосец некоторое время держался на поверхности воды килем кверху. Около 15 человек команды тоже выбрались еще наружу и отчаянно боролись с волнами. Полагают, что никто из них не был спасен. Следовавшие за броненосцем "Бородино" суда проходили мимо него, не останавливаясь…

Броненосец "Орел", жестоко пострадавший от орудийного огня сдался 15 мая соединенным силам противника.

Броненосец Ослябя" затонул 14 мая в 2 ч. 52 м. пополудни от орудийного огня.

Броненосец "Сисой Великий" был поврежден 14 мая орудийным огнем. Ночью получил минную пробоину. Был затоплен Русскими в открытом море. Команда открыла кингстоны и пересела в шлюпки.

Броненосец "Наварин" был поврежден орудийным огнем 14 мая; ночью был потоплен миноносцами.

Броненосец "Адмирал Нахимов" пострадал 14 мая от орудийного огня. Дальнейшие повреждения получил ночью от миноносцев. Продержался на воде до 10 ч. утра 15 мая и затем затонул.

Броненосец "Император Николай І-й" пострадал 14 мая от орудийного огня; от того же огня получил дальнейшие повреждения утром 15 мая, перед сдачей соединенному флоту Японцев.

Броненосец береговой обороны "Сенявин" поврежден орудийным огнем. Сдался 15 мая. Личный состав весь уцелел…

Броненосец берег. обор. "Апраксин" поврежден орудийным огнем. Сдался 15 мая.

Броненосец "Ушаков" потоплен вечером 15 мая орудийным огнем крейсеров "Ивате" и "Якумо", когда не пожелал им сдаться.

Крейсер "Дмитрий Донской" поврежден орудийным огнем 14 мая. Выдержал преследование и битву с отрядом легких крейсеров, ушел от них и был потоплен Русскими утром 16 мая. Команда была высажена на остров и подобрана Японцами.

Крейсеры "Олег", "Аврора" и "Жемчуг" повреждены орудийным огнем японских крейсеров 14 мая. Скрылись в Манилле, где и были задержаны до окончания войны[299].

Крейсер "Светлана" затонул в полдень 15 мая от орудийного огня японских крейсеров "Отава" и "Нийтака".

Крейсер "Изумруд" удрал от Японцев 15 мая во время сдачи отряда, но наскочил на камень и потерпел аварию близ Владивостока.

Крейсер "Алмаз" дошел до Владивостока.

* * *

Знание артиллерии и тактики всегда будет решающим фактором в морских сражениях между одинаковыми силами. Настоящий случай не составляет исключения. Но Японцы на своей стороне имели громадное преимущество в этом.

За свою артиллерийскую подготовку Японцы заслуживают самой высокой похвалы, в особенности, если вспомнить, как еще сравнительно плохо действовала их артиллерия 28 июля 1904 г. в бою с нашей Артурской эскадрой. Но после этого ими были употреблены все усилия на приведение их артиллерии в состояние совершенства: сколько было у них практических учений, и как регулярно японские морские артиллеристы, вне своего служебного времени, отправлялись в артиллерийскую школу на суше для получения там инструкций! Стрельба в цель производилась у них в последний раз всего за два дня до битвы 14 мая. Каждое изобретение, известное в области артиллерийской науки, у них было применено и притом успешно. В течение первого дня битвы броненосец "Орел" получил 42 удара 12-дюймовыми снарядами и более 100 ударов 6-и 8-дюймовыми. "Суворов" должен был получить свыше 100 ударов одними 12-дюймовыми снарядами. При самом умеренном подсчете оказывается, что Японцы дали около 20 % попаданий. Имея в виду среднюю дальность боя в 5000 ярдов (ок. 4,5 в.) и туманное состояние атмосферы, нельзя не признать, что эта цифра достаточно выразительна.

С другой стороны, теперь это не подлежит сомнению, Японцы понесли весьма небольшой ущерб. Броненосец "Миказа" получил только 4 удара. На его палубе один английский капитан провел все время битвы, сидя в кресле, и остался невредим. При этом нужно помнить, что первый сигнал Рожественского был приказом — сосредоточить весь огонь русского флота на броненосце "Миказа". Другие японские суда получили еще меньше ударов.

У Русских совершенно отсутствовала артиллерийская подготовка. Во время стоянки флота у Мадагаскара практической стрельбой занимались только 2 раза, расстояние было взято небольшое, расход снарядов был скудный, и результаты получались неудовлетворительные. В другой раз отделили от флота и послали в открытое море один крейсер с целью испытать дальномеры; один из них показывал расстояние 8000 ярдов, а другой — 12000 ярдов, т. е. разница в 4000 ярдов.; а Японцы в бою при расстоянии в 5000 ярд. с первого же выстрела делали иногда ошибку только в 150 ярдов[300].

Если тяжелая артиллерия русского флота ничуть не деморализовала Японцев, то как раз обратное надо сказать о действии японских снарядов на Русских. Осколки японских снарядов залетали в дула орудий, которые разрывало от этого при следующих же выстрелах. От взрыва снарядов на палубах русских кораблей поднималась клубами угольная пыль и мешала видеть. Падающие близ судна снаряды, разрываясь, обдавали его массою брызг и делали некоторое время невозможным пользование оптическими трубами… Один русский офицер, как нам известно, скомандовал в машинное отделение — "открыть огонь", а батарее дал сигнал — "полным ходом".

Но одной хорошей артиллерийской подготовки еще мало, с нею одной нельзя выиграть сражения. Адмирал Джон Фишер (Fisher) сказал: "человек у орудия — великий фактор; но как бы велик он ни был, его значение пропадает сразу, если над ним нет адмирала, который в должный момент дает ему указания, какие следует". Тактика Японцев была изумительна; все их построения, эволюции делались с правильностью часового механизма и выполнялись быстро. Только одно японское судно было выведено из строя, и не было с японскими судами ни одного случая таких повреждений, которые заставили бы их уменьшить свою скорость. Все маневры исполнялись по сигналам флагами; и они, вероятно, передавались бы не так успешно, если бы стрельба Русских имела надлежащую меткость.

Что же касается тактики у Русских, то таковая отсутствовала. Адм. Рожественский был ранен в начале битвы и находился в бессознательном состоянии. Ho если бы даже он и сохранил свою работоспособность, нет оснований думать, что он мог бы оказаться даровитым флотоводцем. Первые практические учения всей его эскадры происходили почти накануне битвы. Он не имел никакого военного совета; и если был у него какой-нибудь план действия, то таковой остался неизвестным даже для командующих отдельными отрядами эскадры. Во время всей битвы Рожественский дал только два сигнала, о которых мы уже упоминали выше.

О том, что сделал бы на его месте Небогатов, можно только гадать. Он не пользовался доверием Рожественского и на флагманском судне был всего один раз в Камранской бухте в продолжение нескольких минут. Так как "Суворов" в бою продолжал находиться у всех на виду с развевающимся на нем флагом почти до 5 ч. дня 14 мая, Небогатов, даже при всем его желании, не мог, конечно, принять на себя управление флотом. После же того, как командование перешло к Небогатому, противник не топил уже больше головных судов его отряда. Но и это, может быть, не зависело ли скорее от командиров этих передовых судов?

Невольно напрашивается вопрос: был ли, действительно, хоть один человек, подходящий для командования русским военным флотом? Я знаю, на это каждый Русский сейчас же ответит; "Ах, если бы адмирал Макаров был там!"… Да; но это, ведь, имя человека, которого нет уже в живых"…

Лейтенант Уайт.

* * *

О последних минутах боя при наступлении темноты в письме одного из наших товарищей, которое было доставлено мне только перед 2-м изданием книги, содержатся следующие строки:

"С заходом солнца, на севере от "Олега" выступило несколько групп японских миноносцев. Пробовали в них стрелять, но безуспешно; они были слишком далеко от нас. Для истребления их могли бы отделиться три крейсера, которые стояли без дела на левом траверсе у "Олега". К адмиралу Энквисту обращена была просьба — отдать приказ этим судам пойти в атаку; но у него на этот случай не было никаких инструкций от Рожественского, а сам он…. ничего не решился сделать. Японские миноносцы постояли немного и расползлись… С наступлением темноты у нас началась невообразимая безалаберщина. Каждый шел куда заблагорассудится. В темноте не могли отличить своих от чужих. Беспрестанно меняли курс: то шли на юг, то поворачивали на север, то склонялись к северо-западу, то сразу бросались на восток… В конце концов так запутались, что решительно не знали своего места. Мы шли страшно быстро; и японские миноносцы, пытавшиеся взорвать нас, терпели неудачи: волна отклоняла мину, и она не достигала борта. Атаки были многочисленны; на мостике слышали прямо что-то вроде ружейной трескотни, а это миноноски выпускали свои мины… Отражать орудиями эти атаки крейсера не имели возможности: все прожекторы у них были подбиты, а главное боялись выпалить по своим миноносцам. Поэтому решено было — не стрелять и беспрестанно менять курс, лететь на всех парах… Крейсера кружились на месте, примерно, до 9 1/2 ч. вечера; все старались прорваться на север; пять или шесть раз были у них попытки прорваться, но каждый раз они встречали на своем пути массу огней и не решались к ним подходить: и Японцы, и наши свободно могли расстрелять их. Во время дневного боя с крейсерами не было ничего подобного, бой шел тогда вдали от них. А тут нас обуял прямо ужас. Видишь вдали со всех сторон огни, прожекторы, слышишь гром пушек и не знаешь, кто это, — свои или чужие. Видишь совсем близко нападающие миноносцы и не можешь от них защищаться.

Кружение сильно способствовало, конечно, усилению этого ощущения. Пойдешь на мостик, на вопрос "куда идем" там отвечают "на север"; через 10 мин. получаешь ответ "на юг" и т. д.; и все летим на полных парах. От жары и усталости кочегары падали в обморок. Приходилось хлопотать о новой смене; с трудом получалось разрешение; приходилось разыскивать кочегаров по снарядным погребам, где они помогали в бою при подаче снарядов.

Слишком пунктуально защищая собой транспорты, "Олег" еще засветло получил от японского бронированного отряда массу снарядов, едва не погубивших этот крейсер. К тому же в бою у него обнаружилась серьезная неисправность в машине, a именно — заметная утечка свежего, рабочего пара в ту "рубашку", которая окружает паровой цилиндр; это обстоятельство заметно уменьшало ему ход. Но главные повреждения "Олег" получил тогда именно, когда, по приказанию Энквиста, наши крейсера, защищая собой транспорты, вздумали было прогуляться вдоль бронированного японского отряда. Эта затея длилась не более 5-10 мин., но и этого было достаточно; за это время "Олег", шедший под адмиральским флагом успел получить в одно место, в нос, до десяти снарядов; начался пожар, образовался крен на правый борт до 15 градусов; удалось уйти из-под расстрела "Ниссина" и "Касуги", только дав самый полный ход… С японскими крейсерами одной с ним силы "Олег" в дневном бою сражался в течение нескольких часов, а тут под вечер на 5-10 мин. только он показался неосторожно "Касуге" и за это самое так пострадал, что придется стоять ему в ремонте месяца четыре; да и то еще спасибо командиру за его находчивость, а то и вовсе загубила бы крейсер неосторожность адмирала… He имея возможности прорваться на север и уходя в темноте на юг, "Олег" с его бортами, развороченными "Касугой", мог идти, только благодаря счастливой случайности, а именно удивительному затишью, наступившему после боя. По зеркальной поверхности моря крейсер скользил 16–17 узловым ходом. Воду, которая заливалась в пробоины, имевшие площадь до 40 квадр. фут., можно было выкачивать из этих отделений только ручными насосами и с большим трудом"…

"Придя в Манилу и разоружившись, "Олег" начал ремонтировать свою машину и ее паровой цилиндр. Соединение цилиндра с его рубашкой оказалось неплотным; через эту неплотность и совершалась утечка пара. Когда ремонт цилиндра был закончен, начали испытывать плотность ремонтированного соединения гидравлическим давлением; но едва успели произвести давление до 25 фунтов, как внешняя оболочка цилиндра вверху его дала продольную трещину в 12 дюйм. длиной, а на верхнем флянце получилась радиальная трещина до 3 миллиметров шириною"…

"Очень горько и обидно было, пишет товарищ, читать в "Нов. Bp." статью Кладо, в которой он обвиняет Энквиста в уходе от эскадры еще засветло. Как это объяснено уже выше, это обвинение ни на чем не основано и безусловно неверно. Его можно было упрекнуть и обвинять в незнакомстве с тактикой, в слепом исполнении приказов Рожественского, в полном отсутствии у него инициативы, но в трусости, в нежелании идти на север обвинять его немыслимо. Защищая "Олегом" транспорты, Энквист проявил немалую храбрость, отвагу и едва ли не излишне подвергал такой большой опасности свой крейсер; а на юг после 9 час. веч. он пошел во 1-х, потому, что несколько предыдущих попыток прорваться на север не увенчались успехом; во 2-х, потому, что надо было начать уходить, спасаясь от наседавшего броненосного отряда, а идти больше было некуда; и в 3-х, наконец, потому, что и Небогатов, укрываясь от неприятеля, шел сначала на юг и только потом уже повернул на север, благодаря чему и попал утром 15 мая в расставленную Японцами ловушку"…

Чтобы покончить с описанием Цусимского боя, мне остается дополнить его еще несколькими эпизодами, касающимися главным образом сдачи Рожественского и Небогатова Японцам.

По собственной инициативе, к жалким остаткам "Суворова" подходит, случайно проходивший мимо него, наш миноносец "Буйный", который транспортировал команду, снятую им ранее с "Ослябя". Руками ему делают сигналы, чтобы он принял на себя адмирала… По расписанию эта роль должна была бы принадлежать миноносцу "Бедовый", но его "поведение" в этом случае обвинительный акт в судебном процессе Рожественского (июнь 1906 г.) обрисовывает в следующих словах: он "болтался неизвестно где, не получив повреждений, не понеся потерь и не выпустив ни одного снаряда; а с погибающего броненосца снял адмирала со штабом, рискуя собой, другой миноносец, не знавший даже, что этот пылающий остов — "Суворов", и что на нем — раненый адмирал"…

Под огнем неприятеля, около 5 час. вечера, серьезно раненого Рожественского с большими трудностями удалось передать на миноносец "Буйный". Вместе с адмиралом пересел туда же и весь его штаб[301]… Картина его передачи была обрисована самим адмиралом в его речи на суде (в июне 1906 г.) в следующих словах:

"Суворов" горел… Ни на нем, ни на миноносце не было уже шлюпок. Языки огня не позволяли миноносцу пристать с подветренной стороны. Флаг-капитан решился приказать миноносцу пристать на большой зыби к наветренному борту, где торчащими орудиями и перебитыми стрелами сетевого ограждения, исковерканными выстрелами, легко могли быть причинены опасные пробоины тонкому борту миноносца. Представилось зрелище, деморализовавшее всех свидетелей. С риском разбиться и утопить, кроме своего экипажа, еще около 200 человек с броненосца "Ослябя", выловленных из воды, миноносец "Буйный" под огнем неприятеля пристал к "Суворову", чтобы принять впавшего в забытье командующего эскадрой. Зрелище это устраняло представление о переносе флага. Все прониклись впечатлением, что старшее начальство бежит с броненосца, близкого к гибели, что оно спасает жизнь только подбитого адмирала, рискуя сотнями других жизней"… He принадлежащие к составу штаба, три судовых офицера броненосца "Суворов" благородно отказались бежать со своего корабля вместе с перегруженным ими адмиралом… Другие раненые с "Суворова" остались на нем. О них некому и некогда было думать… "Если бы в приказе моем, — говорит Рожественский, — было выражено определенно, что выведенный из строя адмирал разделяет участь экипажа флагманского корабля, то в летописи Цусимского боя не было бы этой грустной страницы, не было бы и суда за позорную сдачу Японцам миноносца, на котором увозили из боя адмирала и его штаб"…

По приказанию начальника штаба, капитана І-го ранга Колонга, тоже уезжавшего на миноносце "Буйный" вместе с адмиралом, был поднят сигнал: — "Адмирал Рожественский передает командование адмиралу Небогатову". Передача этого сигнала была поручена миноносцу "Безупречный", который должен был приблизиться к флагманскому кораблю "Николай І-й" и поставить Небогатова в известность о вступлении его в командование всей оставшейся "эскадрой", т. е. серией частью горевших еще, частью уже потушенных плавучих костров. Об оставшихся на "Суворове" раненых матросах и офицерах "Безупречному" не было отдано никого приказа.

Как только миноносец "Буйный" принял на себя Рожественского с его штабом, он получил от японского снаряда пробоину в носовую часть; но это не помешало ему выйти из сферы неприятельского огня и быстро скрыться.

Утром 15 мая в распоряжении Небогатова было уже только два миноносца, четыре старых полуразбитых броненосца и остатки разбитого "Орла". Команда на судах была неимоверно утомлена и морально, и физически: перед боем шли бесконечные погрузки угля, материалов, провизии; но это не избавляло команду от бессонных ночных вахт: 13 мая учились маневрировать; с раннего утра весь день 14 мая прошел в волнении, в крайне напряженной работе, без проблеска надежды на счастливый исход боя, в чаду от постоянных пожаров, в убийственном дыму от разрывных японских снарядов, с запекшимися губами, с мучительной, ни чем неутолимой жаждой; — после захода солнца шло непрерывное отбивание отчаянных минных атак; тревожная ночь с 14 на 15 мая, когда каждая минута грозила им смертью, была опять без сна, без минуты роздыха… Утром 15 мая большинство людей у Небогатова было в таком состоянии, что они в изнеможении от угара и удушья валились на ходу, не могли даже и двигаться[302].

И вот при таких-то условиях около 10 час. утра Небогатов увидал свой мизерный, измученный отряд окруженным грозной эскадрой адмирала Того из 28 самых сильных судов, готовых вступить опять в бой…

"Апраскин" и "Сенявин", подбитые, обессиленные, сильно отстали, следуя за головой отряда; от прежней боевой мощи броненосца "Орел" после сражения 14 мая остались одни только воспоминания; и длительного сопротивления он оказать не мог. Большинство команды было решительно не способно к какой-либо осмысленной работе, быстро не могло бы выполнить даже и потопления судов, — тем более, что и всей-то работы для японской эскадры над расстрелом нашего отряда едва ли хватило бы и на полчаса. Щадя своих людей, измученных всей предшествовавшей этому непосильной работой, под начавшимся уже расстрелом Небогатов со своим отрядом сдался в плен Японцам, не приняв последнего боя… Спасены были им от верной гибели около 2000 человек[303]. Сдались: "Николай І-й", два миноносца и донельзя избитые[304] "Орел", "Апраксин" и "Сенявин".

В бою 14 мая около 5 ч. дня командир "Николая" был ранен в висок. Его обязанности в дальнейшем пришлось исполнять Небогатову самому. К вечеру этот броненосец имел уже две серьезные пробоины; одно 12-дюймовое орудие было у него испорчено; фугасных снарядов совсем не было. "Орел" в бою 14 мая был избит до крайней степени; командир судна был уже убит; из 30 офицеров на корабле в живых осталось только шесть; старший офицер возбуждал даже вопрос, не затопить ли лучше броненосец в виду полной неспособности его к бою; ствол одного из 12-дюймовых орудий у него был перешиблен пополам (!) японским снарядом.

Вскоре после боя было помещено в лондонских газетах письмо одного из японских офицеров из Майдзуру, куда был приведен "Орел". Он писал тогда: "Мы сами были испуганы, когда увидали результаты нашей стрельбы. На корабль почти невозможно было войти. На каждом шагу можно было провалиться в настоящую пропасть. Ha палубе не осталось сплошного, целого, нетронутого снарядами пространства более 4 квадр. сантиметров подряд. Все было избито, исковеркано; всюду обломки железа, труб, орудий. Потребовалось 4 дня упорной работы, чтобы сделать возможным свободный вход внутрь корабля" (см. "Нов. Bp.", 1905, № 10.544). Из всего состава строевых офицеров на броненосце осталось к утру 15 мая только двое.

В брошюре А. Затертого, матроса с броненосца "Орел", на стр. 53–54 по поводу этого напечатано следующее:

"Наш броненосец имел страшный вид. Всюду бросались в глаза ужасающие следы артиллерийского огня. Палубы, борта, пушки, дымовые трубы, мачты, ходовые рубки, — все, положительно все было разбито, исковеркано, искрошено, расшатано, исцарапано, согнуто. Все шлюпки оказались сожженными; от них остались только обгорелые головешки. Миноноски, на которых Рожественский мечтал сразиться с Японцами, совершенно развалились; железная обшивка на них, сдернутая и свернутая, висела жалкими лохмотьями, а изнутри выглядывали поломанные части разбитых машин. Элеваторы для подачи снарядов в башни были проломлены; стальные тросы в них были перебиты, вследствие этого электрические подъемники не могли уже больше подавать снаряды. Все снасти оборвало так, что не было возможности поднять сигнала. Мостики покоробило до неузнаваемости. Трапы снесло или свернуло винтом. Весь нос корабля разворотило так, что хоть въезжай на тройке. Некоторые пробоины были величиной больше квадратной сажени. Всех пробоин, и крупных и мелких, было на "Орле" более трехсот. На сплошь продырявленных палубах валялись куски железа, обрывки снастей, обгорелые лоскуты коек, обломки от приборов, разметанный уголь, сплавленные осколки роковых неприятельских бомб… А среди всего этого валялись изуродованные, растерзанные трупы людей, прокопченные, обгорелые… И куда ни взглянешь, все тот же бесформенный хаос. Не верилось, что все это могло быть делом японских бомб. Думалось, что здесь свирепствовали и все разрушали какие-то неземные, стихийные силы. Уцелевшие от боя, покрытые копотью и грязью, изнуренные непосильной работой матросы молча и с болью в душе бесцельно бродили по кораблю взад и вперед, уныло понуря голову и как бы соображая, какие еще новые бедствия может принести им с собой новый начавшийся день, 15 мая"…

На "Сенявине" 15-го мая утром некоторые орудия были в таком состоянии, что стволы у них оказались насквозь простреленными Японцами, и через сделанные таким образом отверстия можно было видеть свет через всю толщу ствола…[305]

"Апраксин" имел поврежденной свою кормовую башню. Гребные суда у всех кораблей были избиты и попорчены; уцелевшие из них спустить под огнем неприятеля было немыслимо; других спасательных средств никаких; койки заранее были употреблены для устройства блиндажей и для защиты наиболее уязвимых частей корабля.

В 10 ч. 30 м. "Касуга" начал обстреливать "Николая" с расстояния около девяти верст. За дальностью расстояния "Николай" отвечать не мог и обратился, след., просто в мишень для вражеских снарядов. Попадание началось с 3-го же выстрела: пробило уже борт у ватерлинии на носу, вода затопила отделение динамо, электричество погасло, доступ к боевому погребу был прекращен[306]. Спасение людей с корабля было уже неосуществимо, боевое сопротивление и одному "Касуге" было бы бесцельно и повело бы только к гибели офицеров и команды, а тут была налицо вся эскадра адмирала Того, свежая и сильная…

Небогатов сдался…[307]

В свое оправдание он говорит следующее:

"С точки зрения моих судей, приговоривших меня к позорному наказанию[308], я должен был бы взорвать суда в открытом море и обратить 2000 матросов в окровавленные клочья; я должен был бы открыть кингстоны и утопить 2000 человек в течение нескольких минут. Во имя чего?.. Во имя чести Андреевского флага! Но, ведь, этот флаг является символом той России, которая, в проникновенном сознании обязанностей великой страны, бережет достоинство и жизнь своих сынов, а не посылает людей на смерть на старых кораблях для того, чтобы скрыть и утопить в море свое нравственное банкротство и хищение, свое бездарное служение, ошибки, умственную слепоту и мрак неведения элементарнейших начал морского дела. Для представителей такой Россин я не имел права топить людей"…

Из отряда Небогатова не сдался добровольно один только броненосец "Адмирал Ушаков"; на предложение сдаться он геройски отвечал выстрелами, которые заставили японские крейсеры отойти дальше и только издали начать его бомбардировку. В конце концов "Ушаков" без особого труда был потоплен Японцами, не нанеся им никакого существенного вреда.

Светлым пятном на этом безотрадном фоне поражений является также геройский подвиг крейсера "Дмитрий Донской". С наступлением темноты наш отряд крейсеров под командой Энквиста решил отделиться от нашей эскадры и прорваться на юг. "Донской" должен был следовать за ними; но, как тихоход, он не мог этого выполнить и скоро отстал. Тогда он решил один, самостоятельно, идти во Владивосток; идя ночью со всеми предосторожностями, крейсер благополучно миновал Цусиму. Утром он нагнал наш миноносец "Буйный" с испорченной машиной, снял с него экипаж, а само судно расстрелял. Идя далее "Донской" встретил другой миноносец. Это был "Бедовый"; на него под утро с "Буйного" перевели адмирала, его штаб и остатки команды, подобранной с "Ослябя" и сильно обременявшей миноносец. Встречей с "Донским" штаб прекрасно для себя воспользовался: с крейсера взяли уголь, а ему сдали весь "лишний груз", команду с "Ослябя". Эти долгие задержки в пути сделали то, что японская погоня, высланная за "Донским" к вечеру 15 мая его настигла. Это были шесть легких японских крейсеров и 4 миноносца. В течение полутора часов "Донской" удачно отбивался от неприятельских крейсеров, сделал всем им пожары и заставил их отойти. Они отошли… И это было его счастьем, п. ч. к этому времени снаряды за два дня боя у него были почти все уже израсходованы, a главное — комендоры были все перебиты… Подступившие к "Донскому" японские миноносцы все дали промах и тоже отошли. Надо было продолжать путь; но до Владивостока такому тихоходу оставалось идти с возможными случайностями не менее суток. Машины и котлы на крейсере были в исправности; но без артиллерии нечем было бы отбиваться от дальнейшей погони, которую надо было ожидать непременно. Решили пристать к ближайшему острову, перевести на него всех людей, а крейсер потопить. До рассвета все это было сделано; но только потопить этот старый и заслуженный корабль оказалось не так легко: корпус крейсера очень медленно погружался, не перевертываясь… Когда вслед за этим пришла японская погоня, ей можно было взять в плен только людей…

Задержав "Донского" на несколько часов на месте перегрузки, обессилив его погрузкой на него команды и отнятием у него угля и оставив его в критическом положении в ожидании с минуты на минуты погони за ним, миноносец "Бедовий", увозивший адмирала с его штабом, сам ушел очень недалеко. Спутником "Бедового" был миноносец "Грозный". В погоне за ними обоими Японцы выслали два своих миноносца. Предстояло вступить в бой. С "Бедового" был отдан "Грозному" приказ — идти во Владивосток, что тот и сделал, прибавив хода. Японские миноносцы после этого также отделились один от другого. Один из них погнался за "Грозным" и вступил с ним в бой; примерно через два часа от начала боя "Грозный" потопил его, сам пошел во Владивосток и счастливо достиг его. А все начальство на "Бедовом" как это выяснилось на суде (в июне 1906 г.), заранее имело намерение без боя сдаться в плен японскому миноносцу, у которого водоизмещение было на 11 % меньше, чем у нашего. Это намерение и было приведено в исполнение.

Из крейсеров также геройски погибла "Светлана", самый престарелый из наших легких крейсеров. Этот полу-крейсер, полу-яхта, один из капризов нашего несчастного судостроения, получил подводную пробоину в носовой части еще днем 14 мая и лишился из-за этого хода; перед закатом солнца он долго кружился беспомощно на одном месте, но все-таки самостоятельно справился со своей аварией; с наступлением сумерек он ни за кем поспеть не мог, ни за крейсерами, уходившими на юг, ни за отрядом Небогатова, продвигавшимся на север. Что было со "Светланой" ночью, остается неизвестным; утром этот крейсер оказался… в одиночестве идущим во Владивосток; два японских крейсера нашли и добили "Светлану", и она погибла с честью, все время продолжая отбиваться от неприятеля и не спуская своего флага…

Для 2-го издания книги от наших товарищей были получены еще следующие добавления к этому месту текста:

"К крейсеру "Олег", на котором до его повреждения в бою, держал свой флаг адмирал Эвквист, был прикомандирован миноносец "Блестящий"; все время в бою он держался у борта "Олега", за исключением разве того только промежутка времени, когда он отходил для вылавливания из воды погибавшей команды с броненосца "Ослябя", и когда ему на время пришлось выйти из строя, благодаря полученным им самим двум пробоинам в носовую часть и носовую кочегарню. Носовое отделение миноносца было затоплено в 1–2 минуты, а кочегарное затапливалось медленно, так что являлась возможность откачивать оттуда воду при помощи электрической помпы и двух брандспойтов. Когда крейсера Энквиста по окончании дневного боя пошли на юг (с адмиралом на "Авроре") вместе с ними ушел тогда и миноносец "Блестящий", а ночью его догнал прикомандированный к нему миноносец "Бодрый". При большом ходе волна затапливала почти половину "Блестящего", из-за этого миноносцу нельзя было развивать более 13–14 узлов хода; а крейсера, идя полным ходом, скрылись от него очень быстро, не заботясь о его судьбе… Догнав весьма серьезно раненый миноносец "Блестящий", который безуспешно боролся с заливавшей его волной, "Бодрый" оказал ему помощь, снял с него всю команду и затем самостоятельно продолжал курс на юг, намереваясь попасть в Шанхай. К несчастью мичман, исполнявший на "Бодром" обязанности штурмана, дал миноносцу совершенно неправильный курс; и "Бодрый" удаляясь от Шанхая в сторону, сделал миль сто лишних и почти на столько же миль не дошел до своей цели, истратив весь свой последний запас угля… После этого "Бодрый" остался в открытом море, ожидая какой-нибудь случайной встречи… Мудрено однако было ждать этой встречи, очутившись около широкой (до 20 саж.) банки, которая тянулась почти вплоть до пустынного берега. Сделали наблюдения над береговыми течениями и отчасти использовали их, продвинувшись миль на 30 ближе к цели. Пробовали ставить паруса, сделанные из тентов, но безуспешно… В таких занятиях прошло времени около недели. Истощались уже запасы пресной воды и провизии; их оставалось не более как дня на три… Наконец однажды ночью в виду "Бодрого" случайно проходил небольшой английский пассажирский пароход, который по сигналу с миноносца и подошел к нему для оказания помощи. Миноносец был взят на буксир и приведен в Шанхай, а его команда была спасена от угрожавшей ей голодной смерти"…

"В это время крейсеры Энквиста были уже в тихой пристани Манилы. Проходя мимо Шанхая, они обогнали буксирный пароход "Свирь"; он принял на себя команду с расстрелянного в дневном бою крейсера "Урал", затем удачно выпутался из боевого кольца и ушел на юг. По приказу Энквиста "Свирь" должна была приблизиться к флагманскому кораблю отряда. С мостика сам адмирал в рупор спрашивал: "Где наша эскадра, и что с ней?"… На "Свири" среди других офицеров был также и Ширинский-Шахматов, старший офицер с крейсера "Урал"; он и ответил Энквисту: — "Вам, Ваше Превосходительство лучше знать, где наша эскадра"… Получив такой ответ, адмирал пошел на юг, в полной уверенности, что, рано или поздно, а уж непременно и от других он узнает, где наша эскадра"…

Из всей нашей Цусимской эскадры достигли Владивостока только небольшая яхта-крейсер[309] "Алмаз" и два миноносца — "Грозный" и "Бравый". В нейтральных портах укрылись три, пострадавших в бою, крейсера ("Олег", "Аврора", "Жемчуг"), один миноносец и несколько транспортов.

Добивание остатков Балт. — Цусимской эскадры было закончено Японцами 15 мая, а подбирание ими случайно уцелевших людей с нее, окоченевших, голодных и беспомощных, которых прибивало к японским берегам на утлых обломках нашего флота, продолжалось и в течение следующего дня.

Бой закончился… Его результат никогда не снился даже и победителю. Наше поражение оказалось беспримерным в истории и по его позорности, и по его полноте.

Одна часть сражавшихся с нашей стороны за свое невольное участие в этом бою заплатила своей жизнью, своей кровью, а другая, в качестве "позорно сдавшихся", обречена была на тяжкие моральные муки, унижения и материальные лишения…

Бой выяснил, что неосведомленность наша по всем вопросам, касающимся морских сил врага, была прямо чудовищной, и что Цусимский разгром — это результат нашей технической отсталости и заносчивости, технической неумелости, нерадивости. Ужасны подробности этого поражения… И не хотелось бы думать, говорить и писать о них… Но следует и думать, и говорить, и писать. Это нужно для того, чтобы скорбные результаты всей этой прискорбной морской войны не пропали без пользы для будущего.