ИНЖЕНЕР-МЕХАНИК Александр Николаевич МИХАЙЛОВ

На все соблазны и уверения, что он имеет право пользоваться жизнью и своей молодостью, не принося жертв, Александр Николаевич, сознавая долг гражданина, скромно отвечал всем, что тому, кто обязан служить, "неудобно сидеть дома во время войны"…

МИХАЙЛОВ, A. Н., родился в гор. Казани 1 марта 1880 года. Он сын потомственного почетного гражданина Николая Ивановича Михайлова. Своей матери A. Н. лишился, когда ему не было еще и двух лет.

Среднее образование A. Н. получил в реальном училище, до III класса — в Перми, куда с 1888 г. переселился его отец для управления делами одного крупного торгово-промышленного предприятия, а с III класса — в Казани. Живой, впечатлительный мальчик обладал хорошими способностями и большой любовью к математике. Курс реального училища он окончил одним из первых учеников.

В И. Т. У-ще A. Н. по конкурсу поступил в 1899 г., а окончил полный курс со званием инженер-механика в 1904 г. Благодаря хорошим способностям, при прохождении курса в Техническом У-ще все обошлось "без запинки"; даже переход со II на III курс, камень преткновения для многих, был сделан им без переэкзаменовок.

A. Н. в И. Т. У-ще был любим товарищами за прямой характер и никогда не покидавшие его юмор и веселость. Учение давалось ему легко; хорошая память и быстрая сообразительность позволяли ему овладевать предметом без больших усилий; A. Н. мог похвалиться энциклопедичностью своих знаний: ни один предмет не овладевал его вниманием в ущерб прочим. Ближе всего ему было железнодорожное дело; он изучал его практически в течение нескольких школьных вакаций на Пермь-Котласской жел. дор. Последнюю из вакаций он работал уже машинистом.

Благодаря своему общительному живому характеру, A. Н. с удовольствием посещал бывавшие у его знакомых вечеринки, принимая живое участие так же и в танцах; но самое большое удовольствие всем доставляли его юмор, его необыкновенное уменье рассказывать "в лицах". На этот случай у него всегда был наготове неистощимый запас новых рассказов "страшных", "смешных" и проч. Ha этих маленьких собраниях A. Н. являлся душою общества, всегда желанным гостем.

Здоровье его было не из крепких. В 1904 г. ему пришлось много выстрадать от длительной тяжелой болезни. Исцеление от нее, благодаря счастливой операции, он получил незадолго лишь до выступления своего в поход.

Воинскую повинность A. Н. пожелал отбывать по жребию. Душою он рвался во флот, на корабли, отбывающие на театр военных действий. Большого труда стоило удержать его в И. Т. У-ще до полного окончания курса и сдачи всех работ. Он готов был оставить Училище перед самым выпускным экзаменом: так велик был его страх, что "эскадра Рожественского уйдет без него"… Крепка еще была в то время вера наша в силу и могущество русского флота!..

И в Москве, и в СПб. очень многие советовали Александру Николаевичу не идти на войну, ставили ему на вид, что "Русско-Японская война — не идейна, не пользуется популярностью в обществе, и что после тяжелых учебных лет он имеет право на отдых"… Никакие заманчивые перспективы в этом направлении не поколебали решимости A. Н. На все соблазны и уверения, что он имеет право пользоваться жизнью и своей молодостью, не принося жертв, A. Н., сознавая долг гражданина, скромно отвечал всем, что тому, кто обязан служить, "неудобно сидеть дома во время войны"…

Кроме того, интересуясь механическим делом, A. Н. желал использовать представлявшийся ему случай пополнить свои знания путем ознакомления себя с судовыми машинами и механизмами. Опасности он не боялся, говоря, что будет всегда около машин, — так сказать, в сердце корабля, защищенном более других частей его.

Зачисленный младшим механиком на броненосец "Наварин", A. Н. почувствовал сильный приступ своей хронической болезни, которой он страдал с детского возраста и которая неоднократно посещала его и во времена студенчества.

По воинскому уставу, как страдавший аппендицитом, A. Н. мог быть всегда освобожден от обязанностей по отбыванию воинской повинности; но он не пожелал воспользоваться этим правом, взял только отпуск, необходимый для выполнения операции; a по выздоровлении тотчас же вернулся на место своего служения во флоте.

На броненосце "Наварин", очевидно, не ожидали, что A. Н. скоро вернется туда после своей тяжкой болезни, и весь штат механиков был уже снова заполнен ко времени его возвращения. Поэтому кому-нибудь надо было уходить, перевестись на другие корабли, остающиеся в водах внутреннего плавания. Уход с броненосца по жребию выпал на долю Александра Николаевича, который однако стремился к этому менее всего и был очень сильно огорчен выпавшим ему на долю жребием. Только благодаря содействию командира броненосца, оценившего порыв и стремления нашего товарища, ему удалось остаться на своем месте и пойти в поход… Судьба указывала ему его роковой путь.

В письме его к одному из наших товарищей от 20 июня 1904 г. читаем следующее:

"Зачислен я на один из самых старых броненосцев "Наварин"… На днях налетел на нас броненосный корабль "Не тронь меня" и таранил нам корму; появилась течь, придется чиниться… Затонула в Кронштадте подводная лодка "Дельфин". Шли с открытым люком; захотели немного опуститься в воду, открыли кингстоны для впуска воды, а люк закрыть забыли… Под коммерческим флагом вместе с эскадрой пойдет один корабль (следует название). На нем будут поселены наши соплавательницы; они будут значиться по спискам сестрами милосердия… Комплект в 400 человек уже весь сформирован".

В письме его от 28 июня 1904 г., читаем: "Недавно был такой случай: один из крейсеров арестовал в море судно подозрительного вида, шедшее под норвежским флагом; оказалось, что это подводная лодка "Protector", проданная американцами русскому правительству… Теперь и нас посылают в море осматривать подозрительные суда ввиду "маловероятной, но возможной минной атаки противника", как было сказано в приказе".

Из письма от 13 августа 1904 г.: "Броненосец "Орел" все еще не готов; приходится нам его ждать. Судя но всему, на нем завелись какие-то изменники. Весной вытащили пробки я он затонул. Теперь он был готов и хотел уже идти на пробу машин, но вовремя заметили, что во все подшипники гребного вала были насыпаны наждак и медные опилки, чтобы заставить расплавиться вкладыши и ободрать вал. Теперь перебирают у него подшипники"…

Далее в том же письме следует подробное описание "поведения" священника, который был прикомандирован к броненосцу и оказался совершенно не на высоте своего сана и своего призвания[346].

Из письма от 3 сентября 1904 г.: "Ходили в Биорк. Стояли 2 дня. Ночью была тревога. На ночь были высланы 8 катеров охранять вход в гавань; на каждом было по пушке. На случай нападения Японцев расположились цепью, ограждающей вход в гавань. Был отдан приказ — в гавань никого не пускать. Часа в 2 ночи на 4-м катере заметили лайбу под парусами; катер выстрелом потребовал ее остановки. Лайба пустилась на утек. Катер погнался за ней и начал по ней палить разрывными снарядами. Темнота и ветер помогли лайбе удрать в море. После этого она рассчитывала пробраться в гавань по берегу, но нарвалась на катер № 8; и тот начал по ней налить. Лайба хотела опять удрать, но "Д. Донской" осветил ее прожектором; и тогда все катеры бросились на нее, окружили и открыли огонь со всех сторон, рискуя попасть в своих. Оказалось, что это — лайба контрабандистов. Когда все катера бросились на лайбу, то Японцы, если бы они были здесь на своих миноносцах, могли смело войти в гавань и наделать бед. За такой промах молодые и неопытные офицеры на катерах получили от адмирала по фитилю"…

Из письма от 7 сентября 1904 г.: "Старший офицер сообщил нам сегодня в кают-кампании, что крейсер "Дон" пришел в Либаву пораженный миной Уайтхеда в Балтийском море. Должно быть, и в самом деле Японцы поджидают здесь нашу эскадру"…

Из письма от 16 сентября 1904 г.: "Дело оказалось проще, крейсер "Дон" сам напоролся на камни… Ход у него 20 узлов: он слабее других из его кампании, приобретенной у Немцев. По общему мнению, эти вспомогательные крейсеры все-таки лучше, чем наши "Изумруд", "Светлана" и др. одно только нехорошо, много на них дерева, в бою надо ждать на них пожаров"…

Из письма от 21 сентября 1904 г" из Ревеля:

"В моем ведении находятся между прочим ледоделательные машины. Разобрался в них не сразу; спасибо, помог старший механик… Состав команды у нас весьма плох; так и норовят как бы кого обмануть, как бы что стащить, соврать и проч. Не так давно двое из команды нашего броненосца обругали офицера. Их присудили к четырем годам каторги. На суде они с наглостью грубо заявили, что приговором суда они очень довольны, "тем лучше, по крайней мере на войну не идти"… Тогда состоялось новое постановление суда, и приговор был изменен на бессрочную каторгу. Нашивки и ленточку с фуражки у них срывали перед всем фронтом"…

В письме от 28 сентября 1904 г. из Ревеля читаем следующее: "С 17-го началось посещение эскадры Высочайшими особами. Сначала приезжала Государыня-мать Мария Федоровна, с нею вместе Ксения Александровна и королева греческая Ольга Константиновна; a 26 был смотр эскадры Государем. У нас на броненосце Он милостиво разговаривал с каждым из офицеров, в том числе и со мной; а затем Государь обратился к команде с речью, в которой выразил уверенность, что наша эскадра сумеет постоять за Отечество и за Него, что наша эскадра будет столь же доблестна, как и Артурская, и добавил, что непременно нужно сломить дерзкого врага, который первый начал войну"…

Из Па-де-Кале от 10 октября 1904 г.: "Плывем нельзя сказать, чтобы благополучно… Накануне выхода из Либавы купеческий пароход таранил Наваринский катер, разбил ему борт, и катер затонул. При переходе к Лангеланду миноносец наскочил на "Сисоя Великого", помял себе борт, но продолжает идти с нами. Во время стоянки у Лангеланда катер у "Жемчуга" оборвался со шлюп-балки и затонул. В Скагене адмирал стрелял по ледоколу "Ермак" за то, что он не сразу отвечал на сигнал адмирала… Из Скагена вышли спешно: вдали были замечены 2 воздушных шара, и узнали, что из Норвежских бухт вышли якобы японские миноносцы. Наш отряд вышел первым, а на довольно значительном расстоянии шли другие 2 отряда. Чрез сутки, когда мы были уже уже в Немецком море, около полуночи "Наварин" поймал беспроволочным телеграфом такую депешу: "Камчатку преследуют 8 миноносцев". Все приготовились к отражению минной атаки. Вдруг слышим вдали канонаду во 2-м отряде; где-то на горизонте мелькают огни. Чрез несколько времени аппарат поймал такую депешу: "Аврора" получила 4 пробоины; две от 47-миллиметровых снарядов, одну от 75-миллиметрового снаряда, и найдены осколки 6-дюймового снаряда; ранен легко комендор, и у священника оторвало руку". Выходит, что своя своих не познаша, и "Суворов" залепил четырежды в "Аврору". Отчего так вышло, не знаю, ибо мы все плывем и ни с кем не сообщаемся".

Броненосец "Наварин" на рейде Владивостока, 1901 г.

Из Канеи от 6 ноября 1904 года: "В Средиземном море плыли благополучно и без скандалов. Когда же пришли в Суду, то команду с "Наварина" гоняли грузить уголь на другие суда. Матросам это казалось весьма обидным; и однажды, когда один прапорщик запаса обругал их за нерасторопность при погрузке, они ответили ему тем же. Обиженный таким образом прапорщик донес нашему командиру, что его команда отказывается грузить уголь. Команду всю вызвали во фронт, и командир начал переписывать тех, которые якобы отказались грузить уголь. Поднялся всеобщий ропот. Командир держал речь и заметил одного разговаривающего матроса. Этим обстоятельством командир особенно возмутился, вытащил матроса вперед и ударил его по уху. Поднялся форменный бунт, и в командира было брошено два камня довольно солидных размеров; но оба пролетели мимо. Пробили боевую тревогу, и караулу были выданы боевые патроны и винтовки. Команде же было приказано встать всем по своим местам. Она медленно расходилась, хотя и кричала, чтобы не расходиться. Когда все встали по местам, командир обошел весь броненосец, опрашивая претензии и разыскивая недовольных. Понятно, таких не нашлось"…

Из писем 20 и 27 ноября 1904 г. из Джибути:

"Большие броненосцы с Рожественским пошли вокруг Африки, a наш "Наварин" присоединили к отряду легких крейсеров, идущих через Суэц. — Стоим здесь уже более недели. "Наварин" вчера устроил бал, на который из Джибути были приглашены все французы с женами и дочерьми (человек полтораста, среди них около 20 дам). Истратили на этот бал около 5000 франков… Простоим неизвестно сколько!"…

"От Крита плывем благополучно, и никаких недоразумений не было, если не считать того, что на о. Крите пускали команду на берег; упившись вином, она вступила в драку друг с другом. Как раз в это время от туберкулеза мозга умер матрос "Наварина", и его хоронили. В иностранных газетах писали по этому поводу, что пьяная команда русских кораблей безобразничала и передралась, и что один матрос был даже убит… Суэцким каналом шли все время с музыкой"…

Из Нози-бей от 22 декабря 1905 г.: "Рождество придется встретить в море во время похода; после завтра снимается с якоря и уходим на соединение с Рожественским. Пока он огибал Африку, мы плыли не торопясь, делая продолжительные остановки и направляясь к Диего-Суарецу, как того хотел Рожественский. Но в Джибути командующий нашим отрядом адмирал Фелькерзам получил приказ от Штаба из С.-Петербурга, чтобы мы шли на Нози-бэй, где мы и очутились. Между тем Рожественский, обогнув Африку, пришел в Антонгиль. Думая, что мы в Диего-Суареце, он послал туда за нами крейсер "Кубань"; но нас там не было. Наконец мы получили от Рожественского телеграмму: "Идти немедленно в Антонгиль". Но это "немедленно" исполнить было нельзя; уход пришлось отложить на 4 дня, ибо у многих кораблей ремонтировались машины, и нужно было их собрать. Но с другой стороны, как слышно, Японцы приближаются к нам во главе с адмиралом Того, и терять времени нельзя. Местное население ожидает боя у берегов Мадагаскара. Адмирал Того может напасть на наш слабый отряд именно в то время, когда мы пойдем, чтобы соединиться с Рожественеким. Что-то будет?.. Затем мы не знаем, где находятся наши крейсеры "Олег" и "Изумруд" с 8-ю миноносцами. Предполагаем, что они идут от Джибути к Мадагаскару. Они тоже могут нарваться на эскадру Того. И все это в Питере мудрят и подводят нас"…

"На Мадагаскаре страшная жара. Страдаем от тропической сыпи на теле. Днем печет, ночью — гроза и дождь проливной. Многие европейцы заражаются здесь лихорадкой, которая уносит человека в могилу в несколько дней. В предупреждение заражения принимаем ежедневно хину. Из нас пока никто еще не болел. Капитан же французского крейсера "Каприкорн" умер от нее в 4 дня. Растительность здесь роскошная. Но при такой богатой фауне остров буквально кишит крокодилами, змеями, и вообще пресмыкающимися. Ходили гулять в лес, и многие из ружей и палками убивали змей солидных размеров. При погрузке пива с берега в соломе навезли на корабль скорпионов, но их скоро переловили и перебили"…

Из письма от 28 и 29 декабря 1904 г. из Нози-бэй к нашим товарищам: "Офицеры с "Авроры", "Донского" и "Нахимова" рассказывали про их плавание вокруг Африки. Рожественский был строг и требователен невообразимо… но зато и привел свою эскадру в надлежащий примерный вид. Недавно был такой случай: с "Наварина" был послан катер с поручениями; был свежий ветер и прилив; катер занесло на рифы; наш командир, наблюдавший за ним с корабля в бинокль, думал, что он попал на камни, и поэтому поднял сигнал — "прислать паровые катеры на помощь". Корабли отряда Фелькерзама долго еще разбирали сигнал, а с кораблей отряда Рожественского в это время уже успели их прислать"…

"Соединение отрядов на Мадагаскаре произошло не без инцидентов. Фелькерзам прошел прямо в Нози-бей, как и следовало по маршруту из СПб.; а Рожественский остановился сначала у острова St.-Mary, и все ждал, что Ф. придет к нему на соединение: но тот не шел. Озлобление Рожественского было неописуемо. Когда это с ним бывает, он "выскакивает на палубу, и сперва из груди его, как у зверя, вырываются дикие звуки: У-у-у у-у!!.. или О-о-о-о!!.. Присутствующим кажется, что этот рев должен быть слышен на всей эскадре. А затем начинается отборная ругань". Так было и в данном случае. Послали крейсеры отыскивать Фелькерзама; те долго его искали и наконец нашли спокойно стоящим в Нози-бее, куда и нам следовало идти. Когда сообщили об этом P., что тут только было… Вцепился себе руками в волосы и орал грому подобно… (фразы, неудобные в печати)… А все-таки ему надо было идти в Нози-бей"… Официальная встреча адмиралов была самая умилительная, даже лобызались"…

"Рожественский за все время плавания до Мадагаскара не разрешал сообщения с берегом. He пускал на берег даже ревизора, чтобы разменять деньги, так что они с выхода из России не получали жалованья. Не пускал на берег, чтобы купить свежей провизии; и его эскадра два месяца шла на солонине… Сообщение с кораблями разрешалось на стоянках только с двенадцати до часу дня. И вся публика валила тогда на "корабль Икс" (следует название) к сестрам милосердия… A то был и такой случай. Одна из сестер милосердия утром приехала на "Донской" завтракать; но пробыла на этом корабле не до часу дня, а до часу ночи. Думали незаметно перевезти ее потом на "корабль Икс" ночью, пока не взошла еще луна, чтобы не увидал Рожественский. После спуска флага ни одна шлюпка не смеет показать носа без разрешения адмирала и без особо уважительной причины. У Рожественского выбраны сигнальщики с таким удивительно острым зрением, что в какую-угодно темную ночь они видят все, что делается на эскадре… Ну, и попались молодцы! He успели они пристать к трапу "корабля Икс", как уже там был получен с "Суворова" сигнал: "арестовать паровой катер с "Донского" и прислать его ко мне со всеми, кто там находится"… А было там три офицера: один из них сын известного адмирала… Рожественский разжаловал их в матросы, отдал под суд; и для отбывания наказания они будут отосланы в Россию. На другой день командир с "Донского" приехал просить прощения за своих офицеров; но адмирал его не принял. Потом поехал адмирал Энквист, который плавает на "Донском", и добился аудиенции: по его ходатайству Рожественский смягчил участь провинившихся, удалил их со службы без мундира и пенсии; дали им денег на дорогу на билет II класса, но без продовольствия"…

"Кто не скоро разбирает сигналы в его отряде, вахтенного офицера Рожественский сажает под арест на четверо суток. Для броненосцев у него свои названия: одного он называет "идиотом", другого — "горничной", третьего — "женщиной легкого поведения" и т. д. Так и приказы отдает: "поднять сигнал — прибавить ходу такой-то особе"…

"К главному морскому штабу у адмирала тоже очень своеобразные отношения. Оттуда приходят иногда несуразные приказы. Прочитав один из них, адмирал изрек "словечко", а ответа никакого не дал. Флаг-офицер приходит 2-й раз за ответом. Адмирал вторично говорит, чтобы ответили тем же "словечком", что и ранее. Разумеется, такого ответа не посылали. Штаб шесть раз спрашивал об одном и том же, но ответа так и не получил"…

Из Нози-бея в письме к родителям от 21 января 1905 г. Александр Николаевич сообщил им, что он только что теперь наконец получил первое письмо от них.

"В свободное время занимаюсь изучением французского языка и электротехники. На днях свободно сделал перевод интересной статьи из газеты "Matin"; в ней описана обстановка заседания Совета Министров, состоявшегося в Царском Селе 15 декабря 1904 г. под председательством Государя, и подробно передано содержание всех речей, которые были произнесены за и против манифеста, якобы заготовленного ко дню рождения Государя и поставленного в тесную связь с охватившим Россию движением"…

"Рожественский продолжает подтягивать всех на эскадре. В минуты его наивысшей свирепости на рейде все притихает, и слышен лишь один властный голос адмирала"…

"На днях ходили в море на стрельбу. В машинном помещении было больше 40°Р; воздух пропитан был парами горелого масла и пылью угля до такой степени, что я, стоя на вахте в машине, чуть было не потерял сознание. Мне казалось, что нечем было дышать"…

Из Нози-бея от 28 января 1905 г.; "Адмирал начал производить маневры. Шли кильватерной колонной; дан был сигнал — повернуть на 8 румбов вправо, и получилось такое безобразие, что теперь Рожественский начал ходить на ученье чуть не ежедневно и добился более или менее хороших результатов. Рожественский, все-таки человек решительный и умный; а вот если он погибнет в бою с Японцами, тогда мы останемся без руководителя, ибо два других адмирала посланы не из-за боевых способностей… He повторилось бы того же самого, что было после смерти Витгефта… Капитану Кладо на эскадре все сочувствуют и посылают ему приветственные телеграммы… На "Нахимове" повторилась история вроде той, какая у нас была в Суде. Только результат другой: у нас все дело предали забвению, и здесь двоих арестовали и приговорили к расстрелу… Сегодня адмирал арестовал весь броненосец "Бородино" за то, что на маневрах тот отказался дать ход более 11-ти узлов. А откуда он их возьмет?.. Этого не хочет понять наш "большой барин"…

Из Гельвиля от 2 марта 1905 года: "Завтра мы уходим в поход, и в море пробудем 36 дней, как об этом сегодня объявил нам командир. Куда идем — неизвестно. Знаем только, что к Японии… Лихорадками на эскадре переболели почти все офицеры, за небольшим исключением; я не болел, и вообще после операции аппендицита все болезни как рукой сняло".

Из бухты Ван-Фонг от 10 апреля 1905 г.: "Христос Воскресе! Вот уже 3 недели как мы пришли в Китайское море и мечемся по нему подобно летучему Голландцу; заходим по временам во французские гавани; где простоим несколько дней, туда является французский крейсер или миноносец и предъявляет нам требование, чтобы в силу нейтралитета мы уходили оттуда; мы идем в соседнюю бухту и т. д. Против такого образа действий Французы ничего не имеют"…

"По выходе с Мадагаскара совершили поход большой трудности, так как грузиться углем приходилось в открытом море при волне. Кроме того, мы шесть месяцев имели солнце в зените; по телу у всех пошла тропическая сыпь; теперь начали страдать ею почти все поголовно… Рожественский у нас без особых затруднений и быстро устраняет все недоразумения на эскадре. На днях команда одного броненосца попробовала было выразить неудовольствие; но Рожественский сумел всех их так осадить, начиная с матросов и кончая командиром, что более таких случаев не повторялось; и порядок теперь на эскадре примерный. Все исполняется быстро и хорошо. Кроме того, он внушил всем нам, что мы разобьем Японцев… У нас занемог один инженер-механик, его отвезли на госпитальное судно. Почти вся его часть перешла в ведение ко мне; работы намного прибавилось, чему я весьма рад. Одно лишь не особенно приятно — это из кочегарки, где я буду во время боя, все выходы задраиваются железными дверями и запираются снаружи".

Последнее письмо Александра Николаевича к родителям — без даты; оно все покрыто налетом каменноугольной пыли:

"Ваши письма от 20 и 30 января получил 29 апреля. Их привезла эскадра Небогатова. Но отослать ответ представляется случай только теперь. Мы находимся сейчас близ острова Формоза и грузимся в море с транспортов углем; после этого транспорты отправят в Шанхай, и вот это письмо я отдам на один из них… Существует предположение, что пройдем во Владивосток без боя, так как Японцы будто бы не хотят его… Но адмирал утверждает, что бой будет! До сего дня никаких столкновений не было… От Мадагаскара переход был очень трудный. Изводили нас главным образом погрузка угля в открытом море и тропическая жара… Пасхальную ночь провели на якоре во французской бухте Ван-Фонг; оттуда нас вышиб французский адмирал, пришедший на крейсере, ибо Японцы чуть ли не ультиматум поставили Французам — или нас вышибить или за них заступится по договору Англия. Мы тогда ушли в другую бухту по-севернее, но через три дня и оттуда нас вышибли. Мы ушли в море, поболтались дня два около берега; а потом, когда французский крейсер ушел, мы опять вошли в бухту и встали на якорь. Теперь, соединившись с Небогатовым, пошли во Владивосток. Письмо грязное от того, что идет погрузка угля и на корабле нет места, на которое не сыпала бы угольная пыль"…

Это было последнее письмо Александра Николаевича, написанное всего за несколько дней перед Цусимским боем, но полученное отцом его уже спустя два месяца после этого злосчастного сражения.

Справка, которая была выдана из главного морского штаба только 4-го июля 1905 г., гласила следующее:

"Корпуса Инженер-Механиков поручик Александр Михайлов считается погибшим вместе со всем личным составом броненосца "Наварин".

Краткие известия о последнем дне жизни Александра Николаевича удалось получить его родителям от матроса Седова, работавшего на "Наварине" и выловленного Японцами из воды 15 мая в единственном числе… В этом письме Седов выражает, что "отношения Александра Николаевича к нижним чинам были самые безукоризненные; он вел себя просто, не заносился, старался сблизиться со своими подчиненными и за это пользовался от всех матросов общим уважением и любовью"…

Отправленный на войну с плохими котлами, престарелый броненосец "Наварин", на котором работал A. Н., в бою 14 мая шел все-таки не хуже других тихоходов. В начале боя ему было дано 7-е место, через 2 часа ему пришлось идти уже на 4-м месте, а в начале седьмого часа вечера перед гибелью "Бородино" он занимал 3-е место, т. е. шел сейчас же за "Орлом"; из строя не выходил, броня пробита у него не была.

К великому несчастью, перед наступлением ночи у "Наварина" лопнула паровая труба и Японцы разбили ему дымовую трубу; пришлось вывести из строя три котла; ход убавился. "Наварин" быстро начал отставать, остался один и был атакован целым отрядом миноносцев; 1-я мина попала ему в корму, но он все продолжал еще идти. До 2 час. ночи он успел получить еще три мины, положение его сделалось совершенно безнадежным; и весь личный состав корабля переживал тяжелые минуты сознания, что корабль сейчас должен погибнуть. Командир и старший артиллерийский офицер были серьезно ранены. Перед расставаньем вся семья собралась, чтобы проститься и приготовиться к мученической кончине за Царя и родину, так как спасательных средств никаких уже не было; все или сгорело, или было испорчено… Офицеры братски перецеловались с выстроившейся командой… Корабль между тем неудержимо погружался в воду. Спасался, кто мог и как мог. Команда начала бросаться в воду. Во мраке ночи раздавались голоса погибавших… За одну деревянную крышку ящика из-под талей ухватилось восемь человек; но скоро их стало уже шестеро потом четверо; а к утру осталось только двое, остальные ослабли и отпали… Этих двоих подобрал английский корабль и доставил в Шанхай. Ночью же Японцы расстреливали всех, кто с "Наварина" бросался в воду и, держась на ней, голосом обнаруживал свое местонахождение[347].

С броненосца "Наварин" чудом спаслось всего трое матросов; весь же остальной персонал погиб. Среди этих погибших был и Александр Николаевич…

Убитый горем отец нашего товарища заканчивает свое последнее письмо ко мне следующими словами:

"Вечная память погибшим… Итак, свершилось… Свершилось беспримерное, неслыханное, ужаснейшее событие. Прокатилось оно по всей России широкой волной слез и горя. Пали невинные жертвы чужой вины. Где же бессердечные виновники гибели этих невинных жертв? Они до сих пор остаются безнаказанными. Они, может быть, благодушествуют и не чувствуют угрызений давно потерянной ими совести. Но их знает русский народ. Он заклеймит их своим презрением на вечные времена. А героев, сложивших свои головы за родную страну, он увековечит в своих песнях; и долго-долго на Руси баяны будут воспевать их доблестные подвиги"…

Приведем здесь одну из весьма многочисленных этих песен[348].

Вкруг Африки мрачной, по бурной равнине

Безбрежных тропических вод,

К далекой стране Восходящего Солнца

Семья броненосцев плывет.

Прекрасны и грозны стальные гиганты,

Окрашены в цвет боевой,

И жерлами сотен орудий зияют,

Готовые ринуться в бой.

Но странно безмолвны они, как гробницы:

Ни кликов, ни песен живых;

Недвижнее статуй угрюмые люди

Стоят у лафетов стальных.

Так узник стоит перед плахой кровавой…

— "Погибель верна впереди,

И те, кто послал нас на подвиг ужасный, —

Без сердца в железной груди!"…

"Мы — жертвы… Мы гневным отмечены роком"…

Но бьет искупления час —

И рушатся своды отжившего мира,

Опорой избравшего нас.

— О, день лучезарный свободы родимой,

He мы твой увидим восход,

Но если так нужно, возьми наши жизни…

Вперед, на погибель, вперед!"…

И вот зашумели восточные воды.

Седой буревестник кричит…..

Привет тебе, грозное Желтое море!

Чу! выстрел далекий гремит…..

"Не флот ли Артура?.. Взгляни: Петропавловск,

Полтава, Победа, Баян…

To старый Макаров к нам едет навстречу,

Салют отдает "Ретвизан"…

* * *

Безумная грёза!.. Уж гордо не грянет

Огонь из его амбразур;

В развалинах дымных, кровавою раной

Зияет погибший Артур!

И путь туда русскому флагу заказан…

— Смелее ж направо! Вперед

К безвестным утесам враждебной Цусимы,

В зловещий Корейский проход!

— "Ты сжалишься, сжалишься, праведный Боже,

И волю изменишь Свою:

Пусть чудо, великое чудо свершится —

Врага поразим мы в бою! —

* * *

Свершилось!.. На дне ледяном океана

Стальные красавцы лежат,

И чуда морские, акулы и спруты,

На них в изумленьи глядят.

Разбиты, истерзаны, кровью залиты

Грот-мачты, лафеты, рули…..

Ни стона, ни звука… В могильном покое,

Недвижимы, спят корабли…

Но бурею весть по отчизне далекой

Промчится, темна и грозна —

И кличем могучим: "Довольно!" ответит

Одетая в траур страна.

Довольно! Довольно! Герои Цусимы,

Вы жертвой последней легли:

Рассвет уже близок…. Она у порога —

Свобода родимой земли!