VIII. Разбор дела Небогатова на суде

"Все служебное дело во флоте сводилось к одному принципу: "Не возражай старшему". Пускай на глазах твоих происходит кража, пускай начальник обнаруживает трусость или непонимание, или забвение чести, пускай гибнет Родина; — молчи, в ты будешь "честный" служака; ты своевременно получишь 20-го числа то жалованье, которое, по словам адмирала Небогатова, накладывает на получателя лишь одно требование: "Не рассуждать".

("Русские Вед.", 1906, № 295).

Остается дополнить все вышеприведенные данные краткой передачей того, что дал русскому обществу разбор дела Небогатова на суде. В приложении к № 11 "Морского Сборника" за 1907 г. помещен подробный "отчет по делу о сдаче 15 мая 1905 г. неприятелю судов отряда бывшего адмирала Небогатова". Этот отчет содержит в себе 41 лист печатного текста. Из него здесь делаются в сжатом виде только наиболее существенные выдержки, дополненные отчасти также и отголосками прессы.

22 ноября 1906 г. в особом присутствии военно-морского суда кронштадтского порта слушалось дело "о сдаче неприятелю эскадры в Японском море 15 мая 1905 г." Приведем сначала краткие данные обвинительного акта.

15 мая 1905 г., около 10 ч. утра, броненосцы "Николай I", "Орел", "Апраксин" и "Сенявин", будучи настигнуты в Японском море, близ Корейского пролива, японской эскадрой, без боя спустили перед неприятелем флаг и были отведены в плен. При производстве по этому делу предварительного следствия выяснилось, что сдача наших судов произошла так:

14 мая, около 6 ч. вечера, миноносец "Буйный", принявший тяжелораненого адм. Рожественского, поднял снгнал: "Адмирал передает командование адм. Небогатову", а некоторое время спустя, миноносец "Безупречный", пройдя вдоль линии наших судов, передал семафором, что адмирал предписывает эскадре взять курс на Владивосток. В течение вечера и части ночи суда наши подвергались непрерывным минным атакам. Офицеры и команды были донельзя утомлены и почти не спали. К утру в составе эскадры адм. Небогатова оказались только брон. "Николай I", "Орел", "Апраксин" Сенявин" и крейсер "Изумруд". Остальные наши корабли частью погибли, частью же отстали и укрылись в нейтральные порты. На рассвете на горизонте появились дымки, и часов около 8 утра японские суда обрисовались ясно. Часть неприятельских кораблей, которых собралось до 28, обогнув нашу эскадру, взяла ей на пересечку курса и к 10 час. окружила ее со всех сторон. Безвыходность положения стала для всех очевидной. Все ждали приказаний, готовые исполнить последний свой долг. Орудия заряжались и наводились. Роковая мысль о сдаче, однако, зародилась. Часов около 9 утра кап. 1-го р. Смирнов высказал флаг-кап. Кроссу, что, по его мнению, остается сдаться, и просил доложить об этом адмиралу. Кросс прошел в боевую рубку и передал адмиралу на ухо слова Смирнова. "Ну, это еще посмотрим", — сказал адмирал; но через некоторое время он потребовал к себе командира, который, видимо, и убедил адмирала в необходимости сдачи. Сообщив затем чинам штаба о безвыходности положения, адмирал приказал поднять белый флаг и сигнал о сдаче. По настоянию старшего офицера, кап. 2-го р. Ведерникова, адмирал созвал затем офицеров и объявил им о принятом решении. Установить в точности все происходившее на этом совещании свидетельскими показаниями не удалось.

Квартирмейстер Туров и матрос Киреев удостоверили, что на совещании этом первым высказался за сдачу командир. Большинство офицеров, по словам врача Виттенбурга и квартирмейстера Родионова, молчало, и только немногие, и в том числе мичман Волковицкий и прапорщики Шамие и Балкашин, стояли за бой или уничтожение броненосца. Длилось совещание недолго. Японцы открыли по флагманскому кораблю огонь и заставили всех разойтись по местам. Сигнал о сдаче, набранный, по свидетельству кондуктора Гаврилова, флаг-кап. Кроссом и лейт. Глазовым, был поднят еще до созыва офицеров после первого предварительного совещания адмирала с командиром и чинами штаба. Открыв огонь, неприятель продолжал сближаться. Сигнальщик Максимов говорит, что первые выстрелы были произведены Японцами с расстояния около 60 кабельт., а последние — с 25 кабельт. На выстрелы адмирал приказал не отвечать. Лейт. Жаринцев, по возвращении с совещания, распорядился поэтому повернуть орудия в сторону, противоположную неприятелю, а лейт. Северин приказал сигнальщику Богоненко просемафорить "Орлу", что "Николай I" окружен неприятелем и сдается. Невзирая на поднятый сигнал и белый флаг, Японцы не прекращали стрельбы. В течение каких-нибудь 10 мин. броненосец получил до 6 пробоин. Адмирал, по свидетельству сигнальщиков Степанова, Киреева и Терентьева, распорядился тогда поднять японский флаг. Стеньговые и кормовой флаги были, по свидетельству кондуктора Гаврилова, спущены ранее, при первом же неприятельском выстреле. Весть о сдаче быстро разнеслась по броненосцу и произвела удручающее впечатление. По словам санитара Завеева, вся почти команда негодовала. Нижние чины и офицеры плакали. Многие требовали затопления или взрыва броненосца. Находились на это дело и охотники, но старший офицер, кап. Ведерников, возражавший сначала против сдачи, доказывал, что раз японский флаг поднят, что-либо предпринимать уже поздно.

Говорили офицеры и о затоплении, и о взрыве, но от слов к делу никто не переходил. Машинист Петров, узнав о сдаче, хотел было открыть кингстоны, но старший инженер-мех. Хватов закричал на него и выгнал на верхнюю палубу. В машине хотели взорвать цилиндры; Хватов остановил это распоряжение, а младшие механики Дмитраш и Бекман запретили машинной команде портить др. имущество. Командир, по свидетельству матроса Осипова, приказал позвать к себе ревизора, мичмана Четверухина, и поручил тому раздать офицерам судовые деньги. Адм. собрал затем команду и обратился к ней с речью, в которой высказал, что он решился на сдачу ради спасения свыше 2,000 молодых жизней. По свидетельству матросов Шевченко, Сипайлова, Пестова и Дюка, часть команды была сдачей довольна и одобряла действия адмирала. Около 11 час. к борту "Николая I" подошел неприятельский миноносец, который пригласил адмирала со штабом на японский флагманский корабль "Миказа", а на "Николае I" оставил стражу. Адм. Того спросил адм. Небогатова, на каких условиях сдается эскадра, на что адмирал Небогатов ответил, что никаких условий он ставить не может, но хотел бы, чтоб офицерам и нижним чинам было сохранено их имущество, и чтоб офицерам было разрешено на честное слово возвратиться в Россию. Адм. Того, со своей стороны, потребовал, чтобы суда с момента сдачи порче не подвергались, и предложил адм. Небогатову собрать на "Николае I" командиров и объявить им об условиях сдачи. Возвратившись на свой корабль, адмирал потребовал к себе командиров и протеста с их стороны не встретил. Часть офицеров и команды была затем свезена на японский корабль "Фуджи". Среди оставшихся на "Николае I" произошла полная деморализация; команда перепилась…

Чтение обвинительного акта тянулось три часа.

На вопрос о виновности, Небогатов и все остальные штаб- и обер-офицеры виновными себя не признали. Лейтенант Шишко I и мичман Кульнев признали себя виновными в том, что не оказали открытого сопротивления предложению о сдаче.

После опроса подсудимых приступили к оглашению показаний не явившихся свидетелей. Показания крайне разноречивы и вызвали протесты обвиняемых.

Из числа 198 свидетелей нижних чинов матросов явилось всего только 10. Главные свидетели, высшие представители морской бюрократии, не были вызваны ввиду отказа суда.

Во второй день суда, по соблюдении ряда формальностей, суд приступил к слушанью объяснений адмирала Небогатова, которое и составляет важнейший момент всего процесса. Объяснение адмирала сводится к следующему:

"Николай I" начал бой, занимая девятое место в строю. Через 3/4 часа, по выбытии из строя броненосца "Ослябя", его отряд занял место второго военного отряда. Броненосец "Николай І" очутился пятым в строю, a по выбытии "Суворова" из строя, броненосец этот очутился четвертым; еще через час, по выбытии "Александра III", оказался третьим в строю и последнюю четверть часа боя, после гибели броненосца "Бородино", сражался уже вторым и окончил дневное сражение, заняв место головного, поставив за собой броненосец "Орел" и два минных крейсера. Атаку неприятеля отбивал, будучи во главе отряда. Утром, около 10 часов, отряд оказался окруженным со всех сторон всем неприятельским флотом, участвовавшим в сражении накануне, в числе 28 судов, не считая миноносцев, причем неприятель держался на расстоянии, недосягаемом для орудий броненосца "Николай I", а малочисленная крупная артиллерия броненосцев "Орел", "Апраксин" и "Сенявин" отчасти уже искалеченных в бою накануне, хотя и могла бы добросить свои оставшиеся снаряды, но недоброкачественность их и плохая стрельба с нашей стороны, что ясно показал бой накануне, несомненно, не нанесла бы никакого вреда неприятелю, между тем, как тот в какие-нибудь четверть часа, без всякого сомнения, уничтожил бы не только все суда отряда, но и весь личный состав его. Одним словом, отряд находился в условиях, предусмотренных законом в ст. 354 морск. уст., которая при данных обстоятельствах предписывает употребить все возможные средства для спасения команды вплоть до сдачи судов. Основываясь на этой статье и не имея решительно никаких средств для исполнения требований закона спасти команду без сдачи, Небогатов решился на сдачу судов, считая в то же время, что никакой — ни Божеский, ни человеческий закон не разрешают отнимать жизнь, дарованную законодателем, и при том без всякой пользы для России".

При классификации подсудимых по степени их виновности, при определении — кто только не нашел в себе мужества ослушаться воли начальства, а кто активно содействовал акту сдачи, путем ли убеждения, или действием семафора или поднятием флага, важным материалом служили показания матросов, нижних чинов. Свидетель Мицевич показал следующее: "Когда увидели неприятельские суда, сперва около 11 штук, Небогатов сказал: "не сдамся им", а потом, когда их подошло 28 кораблей, все в полном порядке, адмирал сказал: "мне за 60 лет, мне осталось жить всего 2–3 года, а вас, молодых, мне жалко. Так, вот, как вы думаете: если примем бой, все погибнем, а если я сдамся, все будут спасены. В ответе буду только я. Весь позор падет на мою голову". Команда ничего не сказала. На судне было такое мнение, что командир "Николая I", капитан 1-го ранга Смирнов, был за сдачу. Когда команду после сдачи посадили на японское судно "Шикишима", все стали с любопытством смотреть, какие повреждения успела нанести этому судну наша артиллерия; оказалось — почти никаких. Судно было чистенькое, как будто вышло на парад. Палуба была вымыта так, как у нас и в мирное не бывает. На пушках краска даже не потрескалась, a у нас пушки были заржавелые. Словом, больно было смотреть, до чего у них все в порядке, a у нас нет. Конечно, если бы мы и думали сопротивляться, Японцы потопили бы нас шутя. В это время Японцы позволяли команде еще расхаживать по судну, но потом они стали запирать нас"… Свидетель Шевченко идет дальше. Он рисует момент, предшествовавший сдаче так, что Небогатов вовсе не решал вопроса о сдаче, но, собрав команду и изложив положение дела, спросил мнения: хотят ли сражаться или предпочитают сдачу, не скрыв, что сражение — значит гибель всех. Команда нашла, что всего правильнее будет сдаться. После этого адмирал велел поднять флаг о сдаче. Все же Японцы продолжали некоторое время стрелять. Прекратилась стрельба лишь тогда, когда подняли японский флаг по международному своду.

Из допроса свидетелей выяснилось, что на броненосцах отряда Небогатова орудия были старые, образца 77 года, спасательных средств было мало, шлюпки были разбиты, и единственно, чего было достаточно, это патронов для ружей и пулеметов.

По вопросу о самой сдаче свидетели показывают вообще сходно. Но один свидетель очень оригинален: на вопрос, что ему известно по настоящему делу, он ответил, что ему ничего неизвестно. Если бы не было удостоверено, что он служил подносчиком для снарядов при орудии на броненосце "Николай I" в день Цусимского боя, то можно было бы подумать, что он там никогда не был, — так мало запечатлелись в его мозгу происшедшие на его глазах события! А между тем это — грамотный и очень видный малый; подпись свою на показании следственной комиссии он узнал, а что говорил и что видел, все накрепко позабыл и, по-видимому, вполне искренно.

На суде выяснился затем еще следующий курьез: — "Возвратившись с первой разведки 15 мая кр. "Изумруд" передал в рупор, что на горизонте виднеются "Наварин", "Нахимов", "Олег" и рядом с ними французские суда"… (показание прап. Шамие).

Флагманский артиллерийский офицер, кап. II р. Курош открыто заявил на суде, что хорошо знает всю историю снаряжения Балт. — Цусимской эскадры, и хотел было уже рассказывать, как "Морской Технический Комитет… спал", когда это ему не следовало бы делать; но председатель суда не допустил сделать этих разоблачений.

Из показаний оф. Куроша и Беляева выяснилось, что отряд Небогатова два раза пробовал стрелять в Индийском океане на расстояние до 60 кабельт. В первый раз снаряды долетали только до половины этого расстояния, а во второй раз удалось разбить два плавучих щита.

На суде тем не менее выяснилось затем, что перед уходом в поход старый бр. "Николай I", возвращенный из-за границы из-за негодности, ремонтировался плохо и в течении всего трех месяцев, тогда как, напр., ремонтом нового бр. "Александр III" занимались полтора года. Перед сдачей Японцам котлы на "Николае" были умышленно, яко-бы испорчены: в них была пущена морская вода вместо пресной.

Далее выяснилось: 1) что на флагманском бр. "Николай I" только предполагали поставить новые орудия, а поставили все-таки старые шести-дюймовые, образца 1877 года; 2) что в Либавском порте снаряды при выгрузке из вагонов клали прямо на снег, a в погреб грузили уже потом по мере возможности; точно также снаряды выгружались прямо в снег даже и тогда, когда надо было их грузить на броненосцы, но подвозные пути к ним были временно заняты; это делалось "из экономии", чтобы не платить за простой вагонов лишние сутки; а затем нанимались мастеровые, чтобы грузить те же самые снаряды на портовые платформы, на которых снаряды уже впоследствии подвозились к месту стоянки броненосцев.

Лейт. Пеликан о снарядах рассказывал на суде следующее: — "Нас учили, и я сам учил этому других, что снаряды при ударе о препятствие не должны разрываться, они должны только пробивать его. Настала война. Появилось в газетах известие, что японские снаряды никуда не годятся, они рвутся при ударе о броню и воду, наши же снаряды великолепны… И мы были твердо в этом убеждены. Действия наших снарядов ранее мы никогда не видели; в артиллерийском отряде ими не стреляли; не было на это разрешения, "дорого стоит"… Правила стрельбы были такие: при расстояниях свыше 20 кабельт. стрельба из пушек по броненосным судам должна была вестись фугасными снарядами; при расстояниях между 20–10 кабельт. 12-дюймовые орудия переходят на стрельбу бронебойными снарядами; пушки же 6-дюйм. и 120-миллиметровые начинают стрелять бронебойными снарядами только при уменьшении расстояния до 10 кабельт. Для пушек "Николая" и это расстояние в 10 кабельт. было велико"… И это был флагманский броненосец. Этим и объясняется, что бронебойных снарядов утром 15 мая оставалось на "Николае" еще изрядное количество: "12-дюймовых из 60 штук было израсходовано только 18; 9-дюймовых из 100 штук было израсходовано только 23; 6-дюймовых из 578 было выпущено 318, оставалось 260 (показание лейт. Пеликана); фугасных же оставалось очень немного: 12-дюйм. были выпущены все 72 штуки; 9-дюйм. оставалось только 12 шт. из 250; 6-дюйм. был еще запас в 138 шт. из 882".

В помещениях для хранения снарядов температура бывала выше нормы; принимались меры для устранения этого, но они этой цели не достигали; эти обстоятельства оказали свою долю влияния на качества пороха, и снаряды получали поэтому недолет против установленных норм; величину недолета при выстреле из 10-дюйм. орудия оценивали, примерно, в 5 кабельт. при заданной дистанции в 55 кабельт.

Вооружение "Сенявина" происходило во время забастовок Обуховского и Путиловского заводов, прошло очень спешно и неудовлетворительно; пришлось многое исправлять и налаживать уже в походе; при таких условиях "не шли, а бедствовали", т. к. работать в это время было очень трудно.

Вопрос о повреждениях, полученных японской эскадрой от наших снарядов, со слов гг. офицеров, бывших в плену, был дополнен и освещен такими данными:

На бр. "Mikasa", на котором был сосредоточен весь огонь Балт. — Цус. эскадры, лейт. Степанов видел "выше брони одну круглую пробоину, по-видимому, от 10-дюймового снаряда; пробоина была заделана согнутой койкой и закрашена красной краской; вторая пробоина была в трубе, — сквозное круглое отверстие на вылет; такелаж, рея, — все было цело, невредимо; все было в такой чистоте, как будто корабль вышел на смотр, а не участвовал в 8-часовом бою; на бр. "Fuji" который во время боя ходил вторым, т. е. следовал за "Mikasa", была пробоина от снаряда, попавшего в командирскую каюту; снаряд ударился в дверь, повреждена деревянная переборка; следов взрыва нет, все цело". Лейтенанты Четвертухин и Трухачев видели повреждения, полученные кр. "Jdzumo", который шел под флагом адм. Камимуры; "корабль имел 4 пробоины, из коих одна была серьезная; палуба кают-компании и две переборки были пробиты; один снаряд разорвался как раз в каюте; но все дерево там было цело, ни одна из щепок не была обожжена"… "На кр. "Takiwa" было одно отверстие от 6-дюйм. снаряда, который пробил оба борта и не разорвался"…

Относительно спасательных средств выяснилось на суде, что спасательных поясов на бр. "Николай" было всего 44; но они были старые, испорченные, и на о-ве Крите их сами чинили на корабле; спасательных кругов было 20 шт., тоже старые, чиненые; койки и матрацы были исправны, — одна треть новых, две трети старых. Около двух третей всех матросов плавать не умели, были взяты из Вологодской и Вятской губерний. Это — показание шкипера Преображенского с "Николая"; сам он — нижегородец, с Волги, но ему стоило больших трудов попасть во флот. "Набирали команду отовсюду и очень разнородную; тут были повара, конюхи, а матросов очень мало. Офицерам стоило большого труда создать из этих людей боевую единицу".

Общая картина, вырисовавшаяся из допроса всех свидетелей обвинения, такова: средств спасти экипаж не было никаких, так как, помимо повреждения в судах, сами спасательные средства (шлюпки, буи, спасательные круги) находились в весьма жалком состоянии. Тогда Небогатов, руководствуясь законом, решил сдачу, предварительно посоветовавшись со своими офицерами. Небогатов выставляет себя полновластным начальником, который руководствовался своим разумом и чувствами, который в ту трагическую минуту был гораздо хладнокровнее, чем теперь на суде.

Следуют свидетели защиты — все по "Николаю I", вызванные отдельными подсудимыми для установления или опровержения отдельных подробностей (как например, находился ли тот или другой из подсудимых в момент совещания адмирала Небогатова со штабом в боевой рубке). Свидетели в большинстве случаев повторяют точно заученный урок. Толку от них добиться трудно. Подсудимый старший инженер-мех. Хватов дает объяснение по поводу вопроса о скорости "Николая I". В официальной справочной книжке скорость его показана — 14 узлов, между тем из показаний всех свидетелей видно, что скорость хода броненосца была 11,2 узла: 14 узлов — это скорость, развиваемая во время официального испытания, когда специально чистятся котлы, берется специальный уголь, набирается специальная команда. Но самая главная причина уменьшения скорости хода — в том, что разбита была носовая дымовая труба, листы были разворочены, и труба лопнула; а затем все время было залито носовое отделение, почему получился крен на нос. Рассыльный Лясов удостоверил весьма важное обстоятельство, что уже после сигнала о сдаче с "Орла" были произведены 3 выстрела.

Выделялось из всех показание свидетеля корабельного инженера капитана Костенко. Это один из серьезно образованных морских офицеров; говорил он образно и красноречиво. Костенко, служил на сдавшемся броненосце "Орел" и был очевидцем цусимской катастрофы; ему отлично известны боевые и прочие недостатки судна, а также все обстоятельства и настроение команды до сдачи, во время сдачи судна, в плавании и после сдачи. Свидетель был ранен еще до боя, разгромившего нашу эскадру. Услыхав известие о состоявшейся сдаче броненосца, Костенко с помощью мичмана Карпова поднялся на верхнюю палубу, но увидел, что все 4 броненосца небогатовского отряда тесным кольцом окружены японской эскадрой. Свидетель без всякого наводящего вопроса со стороны защиты, откровенно заявил, что, окинув взором суда неприятельской эскадры и обратив внимание на их число, блестящую внешность и отсутствие повреждений, он пришел к убеждению, что иного выхода, как сдача, адмиралу Небогатову не было.

Это же убеждение должна была разделять и команда, которой 15-го мая овладело какое-то подавленное настроение, состояние полнейшей апатии, вследствие безрезультатности нашей орудийной стрельбы накануне по неприятельским судам. Из ответов инженера Костенко, на ряд вопросов, предложенных прис. пов. Волькенштейном, между прочим выяснилось, что броненосец "Орел" отправился в плавание без предварительных испытаний, хотя еще в Кронштадте обнаружил свою плавательную неблагонадежность, опрокинувшись при каком-то повороте и едва не утонув. Потребовалось две недели для того, чтобы снова поставить броненосец в подобающее ему положение; эти двухнедельные работы однако создали для "Орла" великолепную трюмную команду, которая и спасла броненосец во время продолжительного и трудного плавания. Зато остальная судовая команда была совершенно не подготовлена не только в боевом смысле, но и просто для плавания. Ее пришлось обучать во время пути. В пути же обучали орудийную прислугу стрельбе, которая производилась всего 3 раза и дали очень печальные результаты.

Показаниями кораб. инж. Костенко между прочим установлены следующие факты:

"Крытая броневая палуба у броненосца "Николай І-й" вследствие перегрузки была у ватерлинии, хотя должна была быть на 3 фута над водой; запас пресной воды был взят на него 2100 тонн вместо нормы в 1000 тонн. В палубе этого броненосца было всего 6 переборок; и 2–3 пробоины близ ватерлинии грозили опрокинуть корабль. Перегрузка для него была крайне опасна. Если бы вода зашла в палубу, то судно опрокинулось бы. В носовом отделении броненосец имел уже две пробоины, и положение его считалось весьма серьезным."

"Во время постройки "Орла" Рожественский три раза посетил его, но не осматривал… Рулевой аппарат этого броненосца был в неисправности еще при выходе из Либавы; при неосторожном обращении с ним, когда руль приходилось класть на борт, броненосец легко можно было опрокинуть… Перегрузка на "Орле" была в 1700 тонн. На пробе перед уходом в поход корабль давал 17,6 узлов; в походе шли на 11 узлах; в бою на "Орле" один котел вышел из строя, дымовые трубы были пробиты, особенно кормовые, и ход мог быть у броненосца не более 15 1/2 — 16 узлов. В "Орел" попало 14 мая до 150 больших снарядов, из них 42 были 12-дюймового калибра. В очень короткий промежуток времени с 7 час. до 7 ч. 20 м. в правый борт броненосца попало около пятнадцати штук 12-дюйм. снарядов, из этих попаданий было шесть парных, из чего можно заключить, что Японцы стреляли залпами. В левом борту "Орла" было 30 попаданий за 10 минут; причем около 12 снарядов было 12-дюймовых, а концентрировались они около боевой рубки, которая представляла незначительную защиту, и находившиеся в ней не были укрыты от осколков… Образцы постройки боевых рубок за 20 лет у нас не изменились, хотя нам известны были и лучшие образцы. На "Николае" все 6-д. и 9-д. орудия были поставлены без защиты отдельно по палубе, как ставили их на судах в 80-х годах"…

"Наши суда страдали от перегрузки, а также от типа бронирования. Броня японскими снарядами не разрушалась. На "Орле" броня выдерживала 8-д. снаряды. Единственный случай, где броня была пробита, это — на "Суворове"; да и то возможно предположить, что она была пробита случайно попавшим русским снарядом, а не японским… Главная сила японских снарядов была в том, что, во 1-х, они разрушали наружную часть судна, против чего русские суда были беззащитны, а во 2-х, они давали сильные сотрясения. Разрушительная сила японских снарядов, как и в минах, была одна и та же на расстоянии 15 кабельт. и 70 кабельт.; наши же снаряды были рассчитаны на пробивание бронированных частей известной толщины, на пробивание брони, а живая сила снаряда падает по мере увеличения дистанции".

Сравнивая типы наших броненосцев с японскими, корабельный инженер Костенко сообщил такие данные:

Броненосец нашего типа "Ослябя" (спуска 1898 г.) уступал японскому типу "Asahi" (спуска 1899 г.); но "Mikasa" (спуска 1900 г.) перевернулся бы скорее чем наш "Орел" (спуска 1902 г.), если бы оба они получили одинаковые критические повреждения, п. ч. тот имеет только один броневой пояс, а наши два; а вышло наоборот, благодаря перегрузке наших броненосцев, при которой для них делался особенно губительным тип японских снарядов. Наши броненосцы типа "Бородино" не были приспособлены к дальнему плаванию; а совершив таковое, были мало пригодны к бою. На броненосцах типа "Mikasa" сильная и прекрасно защищенная артиллерия, и все предусмотрено, чтобы сделать большой переход (не менее 5000 миль): есть большие угольные ямы, есть большие запасы пресной воды. Типы "Ослябя" и "Пересвет" (спуска 1898-99 гг.) были приспособлены для больших переходов лучше, чем позднейший тип "Бородино". Этот тип дал бы нам преимущество, если бы ему пришлось работать в узком районе, на близких расстояниях, т. е. если бы, не перегружая корабля, надо было использовать его броневую защиту. Так и было бы, если бы наши броненосцы типа "Бородино" пришли в П.-Артур своевременно, без наших запаздываний в выполнении строительной программы. А раз этого не случилось, Японцы не допустили нас иметь на нашей стороне еще и это преимущество и поспешили с войной.

Свидетельскими показаниями подтверждено, что позор русского флота был естественным следствием всего режима, а не отдельных лиц, имевших несчастье командовать русскими судами.

"Лейт. Тросницкий с броненосца "Николай І-й" подтвердил, напр., что на судне годных снарядов на 15-е мая оставалось незначительное количество, артиллерийское оборудование корабля было крайне неудовлетворительно, качество орудий плохое. Оптическими инструментами на судне было пользоваться невозможно: все они давали сильный прогиб. На судне не было полного комплекта боевых снарядов; приходилось сильно экономить, и команду стрельбе почти не обучали". Лейт. Пеликан допросом свидетелей установил, что на "Николае" орудия были старого образца, наводчики при стрельбе орудий поворачивать их не могли; пушки были снабжены гальваническими трубками, но батареи были испорчены. Лейт. Курош обратил внимание суда на то, что "наши дальномеры были совершенно непригодны для определения больших расстояний".

Таково было состояние эскадры, отправленной для подкрепления адм. Рожественского. Все это не было тайной для морского министерства; и у него, следовательно, не могло быть ни малейшего сомнения относительно участи, которая ожидает эскадру в случае столкновения с японским флотом.

В качестве свидетеля вызван был в суд и вице-адмирал Рожественский. Председатель объявил суду, что он вызван по ходатайству защиты для дачи показаний, относящихся к вопросу о сдаче эскадры Небогатовым. Рожественский начинает свое выступление с заявления: "Мне помнится, что некоторые защитники хотят основываться на обвинениях, предъявленных мне. Совместно ли с этим намерением принятие мной присяги?" Председатель разъясняет Рожественскому, что на вопросы, которые клонятся к обвинению свидетеля, он не обязан отвечать". После этого Рожественский принимает присягу и дает свои ответы на вопросы целого ряда защитников. Эту часть допросов я передам здесь в виде сжатой выдержки из опубликованного официального "отчета". На вопросы о способах обучения, которые были приняты на эскадре, Рожественский отвечал: "Комендоров обучали стрелять на 25–30 кабельтов., но так, что из тысячи комендоров 50 стреляли сами, а остальные смотрели как другие стреляют; стреляли не только учебными снарядами, но и боевыми, только в очень ограниченном числе". Соблюдалась экономия.

На вопросы прис. пов. Карабчевского об отряде Небогатова Рожественский высказался так: как только прибыл на о-в Мадагаскар, я узнал, что придет на помощь эскадре еще отряд Небогатова; принужден был его ждать; помощь от него была надежная, но вопрос, когда она пришла; если бы идти раньше, хотя и с меньшим числом судов, то мы были бы совершенно в ином положении, чем когда мы пошли позже с большим числом судов; тогда японский флот не успел бы еще придти в порядок; броненосцы отряда Небогатова были столь же приличны, как и "Наварин", "Сисой", "Нахимов" во 2-м отряде; у них были очень хорошие орудия, современные 10-дюймовые, хотя несколько слабее орудий последнего образца, не особенно скорострельные, но все-таки имеющие большие преимущества перед 8-дюймовыми орудиями японских крейсеров и броненосцев; на "Николае 1-м" были еще орудия крупные, 12-дюймовые, устаревшей системы; те стреляли тихо, но здесь речь идет не о них, a о 10-дюймовых новых[310], но вот рулевой привод на "Николае" портился в походе раз пятьдесят…

По вопросу о курсе эскадры: "14-го числа курс менялся два раза и последний был NO 23°, к средине Корейского пролива. Было ли в моих приказах от 10 мая указание, что ближайшей целью движения эскадры должен быть Владивосток, не помню; но всякий знал, что мы идем именно во Владивосток, и никуда в другое место идти не можем".

По вопросу о том, когда именно Рожественским был покинут "Суворов", "он точно установить не может, но думает, что это было около 5 ч. 30 мин".

Прис. повер. Маргулиес. Было Вами дано какое-нибудь распоряжение о передаче командования эскадрой после того, как Вас, больного, перенесли на миноносец, или же Вы считали себя еще командующим эскадрой? — Вице-адм. Рожественский. Когда я был в бессознательном состоянии?.. — Маргулиес. Я и хочу это установить. Я прошу Вас сказать, могли ли Вы командовать в это время? — Рожественский. Я полагаю, что как только получилась возможность передать командование, это и было сделано. — Маргулиес. Впоследствии Вы не узнали, как это было передано? — Рожественский. Тотчас по пересадке штаба со мной на миноносец, сигналом было дано знать о передаче командования адм. Небогатову. — Маргулиес. Это сообщил миноносец? — Рожественский. Кто сообщил, в точности сказать трудно, почти все суда эскадры репетовали этот сигнал, в том числе и суда отряда Небогатова, хотя может быть "Николай І-й" и не отрепетовал его. По выяснившимся впоследствии данным, сигнал был передан еще одним из транспортных судов и миноносцем, специально посланным подтвердить его на словах и указать курс, которому надо следовать. — Маргулиес. He предполагалось ли по первоначальным Вашим распоряжениям, что в случае Вашей пересадки и флаг Ваш будет перенесен на миноносец? — Рожественский. Да, предполагалось.

По вопросу о дисциплинарных отношениях Рожественский отвечал прис. пов. Адамову, что в служебной сфере он требовал беспрекословного, безусловного подчинения его воле; никакого протеста, никакой анархии он не допустил бы, даже если бы приказ был неправилен; отвечать за него должен тогда начальник, a не подчиненный, который исполняет приказ. "У меня не было таких подчиненных, которые не исполняли бы приказаний".

Прис. пов. Коровиченко. Если бы Вы пришли к выводу, что Вам, во избежание бесполезного кровопролития, надлежит сдать эскадру и подняли бы об этом сигнал, считали бы Вы этот сигнал обязательным для командиров отдельных судов или нет? — Рожественский. Считал бы.

Прокурор. Вам, свидетель, известно, что по смыслу закона подчиненные не только не обязаны, но не имеют права исполнять таких приказаний, коими предписывается им нарушить присягу и верность службы, или совершить деяние явно преступное; если бы Вы отдали такое именно приказание, если бы подчиненные видели, сознавали незаконность Вашего приказания, обязаны ли они были повиноваться Вам, или должны были следовать воле законодателя? — Рожественский. Они обязаны были исполнять мое приказание, т. к. подчиненные не могут надлежащим образом оценить всех соображений начальника. — Прокурор. Это Ваше личное мнение? — Рожественский. Да. — Прис. пов. Адамов. Приказание может казаться незаконным, а в действительности быть вполне законным; г-н прокурор поставил вопрос так, как будто бы приказание адм. Небогатова противоречило закону; я же стараюсь доказать противное. — Рожественский. Позвольте задать вопрос г-ну прокурору. Если бы, напр., при отступлении под Лаояном, воинские части отказались отступать; они, по мнению г-на прокурора, поступили бы правильно? Отступление могло ведь входить в дальнейшие планы главнокомандующего, а подчиненным оно могло казаться незаконным?…..

Молчание… Председатель. Ответа на Ваш вопрос не будет.

Прис. пов. Адамов. He говорили-ли Вы, что русский народ ждет, что суд не только не разрушит своим приговором дисциплины, но и покажет, что нельзя карать людей невинных, лишь исполнивших приказ начальника? — Рожественский. Да, я это говорил. — Адамов. Прошу удержать в памяти знаменательные слова адмирала, доказывающие, что офицеры посажены на скамью подсудимых по одному недоразумению.

Прис. пов. Аронсон. Если бы Вы отдали приказание отступить или сдаться, но нашелся бы один мужественный офицер, который, вопреки Вашему приказанию, стал бы увлекать команду не повиноваться Вам. Как бы Вы поступили в таком случае? — Рожественский. Я бы его застрелил…

Капитан 1-го ранга Лишин подробно выясняет на суде инвалидность бр. "Апраксин". Года за три до Цусимского боя этот корабль "во время плаваний во льдах помял себе носовую часть и сильно ее ослабил; затем он долго сидел на мели Гогланда и расшатал себе весь корпус; носовая башня была сдвинута с места, да так и осталась кривой. Корабль тек всей верхней палубой, которая не менялась, несмотря на то, что об этом просили много раз. В Бискайском заливе в течение целых шести дней корабль был наполовину наполнен водой, даже в офицерских каютах. Башни уходили под воду почти целиком. Пришли в Суду, и 6 дней чинили корабль собственными средствами, чеканили стыки листов и заклепки, которые текли; а где нельзя было чеканить, заливали цементом… В бою 14 мая от сотрясения при выстрелах из своих орудий и от разрыва японских снарядов, которые падали близ борта, швы корабля и все заклепки сдали, броня совершенно отошла от борта… Все время на всех палубах стояла вода. После сдачи 15 мая корабль был настолько плох, что по прибытии в Сасебо почти тонул, и Японцы поторопились ввести его в док". А Рожественский и его также считал в числе "приличных" броненосцев.

Подобную же характеристику инвалидности и бр. "Сенявин" пришлось выслушать суду от старшего офицера этого корабля. "Перед выходом производили пробную стрельбу залпами из башен, поэтому вся палуба в пазах разошлась, и болты сдали. Жилая палуба очутилась в воде, а спускать воду было некуда… Надо было выкачивать воду ведрами. Люди шли неохотно на эту работу; приводили их за шиворот… Только придя к Скагену, законопатили и заделали палубу. А там опять началась свежая погода. На крупной зыби размахи "Сенявина" доходили до 25–28°; были и такие моменты, когда броненосец лежал на боку… Руль был неисправен еще и в Либаве, а в пути испортилась рулевая машина, пришлось переходить на ручное управление. По счастью в пути не было настоящего шторма; его наши старые броненосцы не выдержали бы… Но и без этого на корабле не было ни одной вещи сухой, везде вода… He доходя до Скагена, пришлось стать в море на якорь; но заложить кат никто из матросов не решался, — "утонешь"; баковый лейтенант, перенесший перед этим простудную болезнь, должен был лезть сам; при этом он окунулся в холодную воду"… И эту старую "калошу" на официальном языке тоже называют приличным броненосцем.

При одном посещении "Апраксина" в Либаве во время его ремонта и снаряжения контр-адм. Ирецким командир сделал ему представление о том, что старая палуба у броненосца течет и что следовало бы ее сменить. Ответом на это было только грубое непечатное ругательство и упрек: — "Вам бы все отстаиваться" (показание мичм. Тивяшева).

Для выяснения вопроса о быстроте спуска шлюпок и катеров на воду с корабля, который шел не на шлюпочное учение, а в бой, старший офицер с "Сенявина" сделал объяснение всей этой операции и дал подробный подсчет минимального времени, необходимого на это. По его данным надо было на эту работу употребить на "Сенявине" никак не менее полутора часов времени, п. ч. шлюпки были залиты водой, на них были надеты в бою чехлы и наложены найтовы, а затем они были обмотаны сетями минных заграждений; стрелы не были вооружены, отводные блоки и подъемные тали были все убраны для того, чтобы они в бою не были перебиты, и чтобы осколками их не были ранены люди. Все приспособления для спуска были первобытны и в недостаточном числе; хлопотали перед походом об устранении этих недостатков, но на это никто свыше не обратил внимания…

Защитники подробно расспрашивали всех свидетелей относительно снаряжения эскадры Небогатова. Выяснилось, что Технический Комитет отнесся к снаряжению эскадры без достаточного внимания (см. стр. 315 официального "Отчета по делу о сдаче"). Председателем этого Комитета был адм. Дубасов. Защита ходатайствовала о его вызове в качестве свидетеля. Суд постановил отказать защите в этой просьбе на тех же формальных основаниях, как и раньше по поводу ее ходатайства о вызове в суд адм. Бирилева: о причинах, приведших нас к поражению под Цусимой, ведется особое дело, которое поручено следственной комиссии под председательством адм. Дикова.

Один из судей задал адмиралу Небогатову вопрос: В своем объяснении вы сказали, что, когда вы очутились окруженным кольцом неприятельских кораблей и у вас не оставалось никакой надежды на спасение, то вы обратились к руководству закона и нашли в нем статью 354 морск. уст., позволяющую сдать корабль. Вы говорили при этом, что вы рассуждали хладнокровно; но обратили-ли вы внимание на то, что законодатель допускает сдачу корабля только при одном условии, а именно: при соглашении всех офицеров экипажа? Испросили-ли вы у офицеров этого требуемого в законе согласия? — Небогатов ответил: "Я понимал это выражение закона в том смысле, что я должен сообразоваться — действительно ли я нахожусь в положении, указанном законом. Я позволяю себе предложить обратный вопрос: как-бы я должен был поступить, если-бы хоть один офицер не согласился с решением о сдаче? Должен ли я был-бы подчиниться велению закона или решению этого офицера?" — По окончании допроса свидетелей председатель предложил обвиняемым дополнить судебное следствие своими объяснениями. Небогатов пожелал объяснить, почему именно он пошел с третьей эскадрой против Японцев, хотя знал о состоянии порученной ему эскадры.

Осенью 1904 г. телеграммой управляющего морским министерством из Черноморского флота, где заведовал учебно-артиллерийским отрядом, он был вызван в Петербург, где адм. Авелан поручил ему особое дело, которое он и вел, между прочим имея в качестве помощника кап. 2-го р. Кросса. Через несколько дней он был приглашен в заседание комиссии из высших чинов, в том числе и адм. Бирилева, бывшего тогда главным командиром кронштадтского порта. Комиссия обсуждала вопрос о 3-й эскадре. Председатель комиссии адм. Авелан тут же предложил Небогатову, не покидая порученного дела, помочь в вооружении и отправке эскадры. Считая предложение для себя лестным, Небогатов его принял и через два часа выехал в Либаву, где увидел, что по снаряжению судов третьей эскадры работа идет во всю. Начальника эскадры однако не назначили. Когда ей нужно было начать компанию, контр-адм. Небогатову из Петербурга предложено было поднять на эскадре свой флаг. Он его поднял. За пять дней до отхода эскадры на Дальний Восток Небогатов получил телеграмму: "Прибыть в Петербург, сдать командование эскадрой контр-адм. Данилевскому". "Я собрал свои чемоданы, — рассказывает Небогатов, — собрался ехать, как вдруг опять телеграмма: "Данилевский отказался, все по-старому"; значит, оставалось идти; рассуждать тут было некогда; да и что за рассуждения? Поступая на службу во флот, я дал себе слово никогда ничего не просить и ни от каких поручений не отказываться. Прослужив 40 лет, аккуратно получая 20-го числа то, что мне полагалось, что было еще рассуждать. Я пошел; мне было приказано идти на соединение с эскадрой адм. Рожественского. Задачу свою я исполнил так, как только мог ее исполнить. Порученную мне эскадру привел в наилучшем виде, какой она могла иметь, к назначенному месту. Зачем я шел? He знаю; быть может, меня послали с целью демонстрации; быть может, еще из каких-либо соображений, — это мне неизвестно; но собака не может исполнять то, что требуется от лошади, а для лошади невыполнимо требование, предъявляемое к собаке. Суда, составившие мою эскадру, я знал отлично как по прежней моей службе в Балтийском флоте, так и по новой работе по их вооружению. Знал и тем не менее пошел; я делал то, что было приказано. Дальнейшее меня не касается"…

Далее обсуждались сенсационные подробности по поводу покупки парохода "Русь". Это был старый хлам, купленный у немецкой компании торгового пароходства. Осмотрев его, Небогатов убедился, что на один котлы потребуется поставить 260 заплат. Он подумал, зачем он мне? А ему говорят, — для воздухоплавательного парка; вам без воздушных шаров никак невозможно. Поехал на "Русь", посмотрел и приказал, чтобы завтра ему показали, как это они поднимают шары. Вечером является к нему воздухоплавательный полковник и докладывает, что завтра шары смотреть нельзя. Почему? Дело в том, что наполнение шаров газом у них предполагалось двумя способами, — электрическим и химическим; так вот оказалось, что по первому способу не могут, так как машина сломалась, а химическим способом, оказывается, опасно. Нескольким лицам уж и так физиономии опалило; а дальше, говорят, боимся, что весь корабль сожжем. Хотели оставить это судно в России; но, помилуйте, говорят, что скажет общественное мнение! Пришлось взять его с собой. Дошли с "Русью" до Скагена, составили из своих офицеров комиссию, "Русь" осмотрели, нашли у нее деревянные пробки в трубках холодильника, составили протокол и марш ее в Либаву.

Этот рассказ, сбивавшийся на анекдот трагикомического свойства, возбуждает спор о том, сколько уплачено за "Русь". Одни говорят, что миллион, другие — тысяч на двести меньше. Небогатов разъясняет, что граф Строганов отдал за "Русь" собственных денег миллион, да потом казна приплатила еще тысяч 250 или триста.

Ходатайство прис. пов. Маргулиеса о приобщении к делу отчета адм. Мессера о состоянии судов, которые вошли в эскадру Небогатова, и письма адм. Бирилева, в котором он ужасается плохому состоянию эскадры, судом было отклонено. Тогда газеты "Русь" и "Бирж. Вед." напечатали 2.XII.06 следующее письмо адм. Бирилева к адм. Мессеру:

"Глубокоуважаемый Владимир Павлович! С несказанным ужасом прочел ваш отчет. Что-же это такое? Флота нет, a то, что строится — выходит негодным. Я чувствовал всю зловредность работ Верховского, что рано или поздно придется рассчитываться за веру в этого человека; и, к несчастью, вижу, что не ошибся. Конечно, предстоит рассчитываться во время войны, когда на карте будет стоять честь, а может быть, и целость страны. Нет более разнузданной расточительности, как глупо поставленная экономия. Все интересы флота сведены к личным интересам одного человека, да и в этом еще было бы пол-беды, а беда в том нравственном разложения, которое из этого вытекает. Умный, но не нравственный Верховский сделал карьеру на экономии, а за ним все дураки бросились в экономию, и началась экономическая вакханалия, в которой и деньги зря растрачиваются, и дело не делается. He понимаю управляющего (бывш. морск. министра П. П. Тыртова), его дело — пока еще сторона, а как бы стал он высоко, если бы сейчас-же назначили следственную комиссию из независимых лиц для выяснения строительных безобразий и нахождения путей, как выйти из такого неестественного положения. Ведь строила-же казна верфи; строили дорого, но крепко, а теперь строят не дешевле, и так-же долго, и из рук вон скверно. На достройку "Гангута" истрачено 350 тыс. руб., а экономия была всего в 200 тыс. руб. На исправление и достройку "Сисоя" израсходовано 900 тыс. франков. Это ли не осязательные доказательства неразумной экономии, возведенной выше цели затрат? Я читал ваш отчет с поглощающим интересом. Все правда, и правда, высказанная таким языком, которым должны говорить уважающие себя люди. Бедный Павел Петрович (Тыртов): в один год получить 2 отчета по вопросам наиважнейшим для флота и оба удручающие, и не иметь в наличии сил пресечь зло. Нет, лучше не быть властью, чем не уметь ею пользоваться. Посылаю вам мой отчет, который так-же грустен, как и ваш. Я думаю, что и все прочие отрасли управления не лучше, если в них разберутся люди, умеющие говорить правду не стесняясь… Алексей Бирилев, 1898 г. 16-го февр.; СПб. Знаменская, 15".

Для полной характеристики этого судебного разбирательства здесь приведены далее выдержки из речей прокурора и защитников. Эти выдержки составлены мною на основании официального "Отчета", опуская в них все второстепенные подробности и концентрируя сущность самых положений, имеющих общий интерес.

Приведем здесь сначала речь военно-морского прокурора ген.-м. Вогак; он говорил З 1/3 часа, делая истолкование сурового закона, написанного еще во времена парусного флота, когда личная храбрость моряков имела господствующее над всем значение. В кратком извлечении главнейшие места этой речи сводились к следующему:

Сдача 3-ей эскадры является заключительным эпизодом Цусимского разгрома. О причинах, вызвавших его, ведется особое следствие. Предварить его результаты неполным разбором теперь было бы напрасно. Неразрывна, конечно, связь событий всего боя и последнего эпизода. Но с точки зрения военно-морской, вопрос о виновности Небогатова и его подчиненных может быть рассмотрен отдельно. Как бы ни была легкомысленна посылка нашей плохо снабженной эскадры, сдавшейся без боя неприятелю, отвечать за сдачу должны. Допустим, что сама посылка эскадры была ошибкой, что суда ее были стары, орудия и снаряды хуже японских, что образованных в военно-морском отношении офицеров не было, команда не обучена, что соединение в одну эскадру судов разных типов и скоростей было пагубно, что наконец адм. Рожественский наделал в качестве флотоводца ряд самых грубых ошибок. Допустим все это и посмотрим, изменит ли это в существе вопрос о преступности самой сдачи судов отряда адм. Небогатова. По смыслу ст. 354 морск. уст. сдача корабля допустима лишь в самых крайних случаях. При полной невозможности оказать врагу сопротивление следует искать спасения команды на берегу или в шлюпках. С точки зрения закона, при обсуждении вопроса об ответственности командира за сдачу не важно поэтому знать, дурен ли или хорош был данный корабль в боевом отношении, отвечал ли он требованиям современной техники, был ли надлежащим образом снабжен, имел ли хорошо обученную команду и т. д. С точки зрения закона должно лишь знать, в каком состоянии находился данный корабль непосредственно перед сдачей. В сколь бы ужасные, безвыходные условия ни был поставлен командир корабля, он обязан оказать врагу сопротивление, раз не все средства обороны истощены; и сдать корабль, имея возможность искать спасения команды на берегу или в шлюпках, он уже во всяком случае права не имеет.

Но настоящему делу Верховным Вождем флота преданы суду не только бывший адм. Небогатов и командиры сдавшихся судов, но и все офицеры, на этих судах находившиеся. Освобождены от суда только те лица, которые, по мнению следственной комиссии, были тяжко ранены и никакого участия в деле принимать поэтому не могли. По делу о сдаче миноносца "Бедовый" особое присутствие кронштадт. военно-моск. суда, а засим и главный военно-морской суд признали, что за сдачу корабля при известных условиях могут отвечать не только флагманы, начальники отряда и командиры, но и другие офицеры. Когда незаконная сдача состоялась по предварительному на то соглашению командира и офицеров, как это было при сдаче миноносца "Бедовый", когда преступный характер действий офицеров стоит таким образом вне сомнений, тогда к виновным в соглашении на сдачу бесспорно может быть применена ст. 279 в.-м. у. Если сдача произошла без предварительного на то соглашения адмирала и командиров с офицерами, как это было на всех почти судах отряда Небогатова, то обвинение по указанной 279 ст. в.-м. у. может быть предъявлено лишь тем из офицеров, кои сознавали или не могли не сознавать незаконности сдачи и того, что своими действиями или непротивлением они способствуют осуществлению таковой незаконной сдачи. Вне этих условий, сколь бы предосудительно поведение офицеров не было, они по суду отвечать не могут. Но офицер, исполнивший приказание начальника, направленное к осуществлению незаконной сдачи и тем превысивший предоставленную ему по закону власть, а равно и офицер, не оказавший такой сдаче противодействия, должны отвечать, как участники или попустители преступления, что предусмотрено ст. 279 в.-м. у… если только они сознавали или не могли не сознавать, что своей деятельностью они способствовали осуществлению незаконной сдачи.

Я позволю себе остановиться несколько подробнее на значении приказаний начальника и на тех способах, которыми подчиненный может протестовать против явно незаконных действий начальства. Вопрос о влиянии приказа начальника на ответственность подчиненного за деяния, совершенные во исполнение приказа, один из труднейших вопросов военно-уголовного права. Он разрешался в различные эпохи и в отдельных законодательствах далеко не одинаково. Повиновение признавалось всегда жизненным началом войска, но слепым, безотчетным это повиновение быть не должно. Каждый воин обязан направлять свою деятельность только к таким целям, которые указаны Верховным Вождем в Его повелениях и законах. Воин должен подчиняться не личной воле начальника, а воле Верховного Вождя, выраженной через посредство начальника. Приказание начальника воли законодателя отменять не может. Полное, безотчетное подчинение воле начальника было бы рабством, ничего общего с воинской дисциплиной не имеющим.

Раз сдача корабля происходит без созыва совета офицеров и в условиях 354 ст. морск. уст., - приказание об этой сдаче есть преступление и исполняемо быть не должно. С момента же спуска флага флагманом он более не начальник. Еще Наполеон I сказал о генерале, сдавшемся по приказанию другого, также сдавшегося: "он, очевидно, спутал понятие о воинской дисциплине: пленник не может приказывать и кто исполнит его приказание — изменник". Что было делать младшим офицерам адм. Небогатова? Морской уст. (ст. 14) дает возможность каждому принять на свою ответственность какую-либо особую меру, необходимость которой в видах государственной пользы предоставляется доказать потом. И не в забитости офицеров дело, а в слабом сознании у них чувства долга.

К этой сдаче эскадры многие офицеры являются лишь "прикосновенными" — понятие, хорошо разработанное нашей военно-юридической практикой. Каждый случай повреждения или крушения военного судна подлежит суду, причем часто случается, что вполне безукоризненные офицеры только при помощи суда получают возможность доказать правильность своих распоряжений и выйти из суда не только оправданными, но и "вознесенными по службе".

Несомненно этими соображениями руководствовался Верховный Вождь флота, предавая суду всех офицеров эскадры. От суда теперь ждут не обвинения во что бы то ни стало, а всестороннего и справедливого расследования, которое бы сняло тень с тех, кто свято исполнил свой долг, и дало нашему подрастающему поколению моряков напутственный руководящий взгляд в их будущей деятельности.

Переходя от соображений общих к фактическим давным, обвинитель допустил в качестве предположения все, что установить домогалась на следствие защита: все преимущества Японцев. Могли ли наши суда быть признаны неспособными нанести какой-либо вред неприятелю, можно ли было им спасать команду в шлюпках? В смысле расстояния орудия наши в момент сдачи были дееспособны, тем более, что неприятель шел на нашу эскадру; снаряды были даже на избитом "Орле". Спасательные средства и шлюпки были, море было спокойно, времени для пересадки людей со всех кораблей на один было достаточно. Быть может всех людей не удалось бы спасти, но тогда ведь каждый корабль, застигнутый в море, не истощив средств борьбы, вправе сдаться!

После разгрома 14 мая, бывшего на глазах у адм. Небогатова, последний мог думать, что его догонят Японцы, и имел время приготовиться к затоплению, если уже сознавал безнадежность боя, тем более, что ему это предлагали.

Предусмотрительный и опытный адмирал не позаботился узнать даже о судьбе других русских судов и "большой дорогой" дал полный ход броненосцу, на котором шел сам, не справляясь, поспевают ли за ним подбитые.

Мысль о сдаче зародилась и осуществилась на "Николае I", сигнал которого адмирал не считал обязательным для других судов, как написал сам адмирал в своем первоначальном показании.

Но на суде он показал обратное. Почему? Можно догадываться, что адм. Небогатов не думал о спасении 2000 человек, как теперь стараются доказать: на "Николае" команды было гораздо меньше… Если бы человеколюбие играло столь значительную роль в решении адм. Небогатова, то он не думал бы о спасении людей в течение ночи, когда он не мог не предполагать, что его догоняют Японцы. Тогда он наконец решительно и смело сдал бы весь свой отряд; он ведь утверждал, что сдал только свой броненосец. Как смотрел он на свое деяние? "Мне честь, мне и позор!" — говорил он команде. Он знал, что совершает преступление. Объяснить его поведение можно лишь так: истомленный нравственно и физически, адм. Небогатов, подготовленный малодушным докладом командира "Николая I" Смирнова, поддался охватившему его ужасу и приказал поднять роковой сигнал.

Из четырех сдавшихся кораблей один "Орел" мог бы быть сочтен находящимся в условиях, допускающих сдачу (354 ст, морск. уст.), если бы он был один, но он мог также пересадить людей на другие корабли и затопиться (что также предлагал мичман Сакеллари командовавшему броненосцем кап. 2 ранга Шведе).

Сколько славных геройских подвигов померкло и забыто из-за роковой сдачи! Немало матерей и отцов, потерявших сыновей, которые свято выполнили свой долг на войне, проклинают тот день и час, когда адм. Небогатовым было принято его человеколюбивое решение. Нельзя поверить, чтобы нашлось много матерей, которые радовались бы спасению их сыновей на З-й эскадре; русская женщина сильна духом; веления долга и чести она чтит свято… Целесообразная, быть может, с гражданской точки зрения, сдача адмирала Небогатова с точки зрения военной преступна. Инициатором сдачи был командир брон. "Николай 1" кап. I ранга Смирнов, сам признавший, что за сдачу он должен отвечать, так как по его словам, "не будь сдача решена, офицеры и команда с готовностью пожертвовали бы жизнью". Командиру "Сенявина" кап. I ранга Григорьеву все напоминают о его долге; позорной сдачи у него на броненосце никто не хотел; но слабовольный вообще командир на этот раз настоял на своем, приказал сдаться; из плена он неудачно пытался донести, что сдача произошла с согласия офицеров. Это достаточно характеризует г. Григорьева.

Подсудимые Небогатов, Смирнов, Григорьев являются безусловно виновными.

Командовавший броненосцем "Орел" кап. 2 ранга Шведе не мог не видеть, что приказ адмирала преступен, и тем не менее он принял его. Совета офицеров кап. Шведе не собрал. Конечно он виновен, но нельзя не признать, что "Орел" находился в условиях неизмеримо худших, чем другие броненосцы.

Из остальных офицеров, обвиняемых за соучастие в сдаче, первенствующее место принадлежит офицерам флота, а следующее офицерам корпусов. Из первых имеются основания к предъявлению обвинения лишь следующим офицерам: 1) кап. 2-го ранга Кроссу (начальник штаба); 2) лейт. Глазову (флаг-оф. адмирала); 3) лейт. Хоментовскому (минный оф. "Николая I") кап, 2-го ранга Артшвагер (ст. оф. "Сенявина").

Некоторые еще менее значительные данные имеются для предъявления обвинения к пяти офицерам (лейт. Северин, Сергеев, кап. 2-го ранга Ведерников, лейт. Макаров и Фридовский). Эти, не содействуя сдаче, по-видимому на нее согласились.

Остальные офицеры, по мнению прокурора, не могут быть обвиняемы в соучастии в сдаче.

Приговор суда, по заключительным словам прокурора, не только решит участь подсудимых, но и покажет, вправе ли воин, прикрываясь принципами человеколюбия, отступать малодушно от тех начал, что всегда считались жизненными принципами войска.

Размер наказания не важен. Важно слово осуждения, которое не дало бы виновным выйти из суда с гордо поднятой головой и заставило бы офицеров поглубже вникнуть в задачи войска и воспитать в себе чувства долга.

* * *

Затем следовали речи защитников. В речи прис. пов. Базунова, который защищал Небогатова, отметим следующие места:

"Из всех свидетелей на суде только один адм. Рожественский заметил, что наш флот был вовсе не так дурен, как об этом думают. Однако и он не отрицал, что во время учений ни одна из пушек не пробивала щитов на расстоянии 15 кабельт.; а на такое расстояние Японцы не подпускали вас к себе… Г-н прокурор указывает, что Небогатов сдал суда без боя; но он не считает ни во что день 14 мая, весь проведенный в бою, не считает удачного отражения минных атак в ночь на 15-е мая. Это все было одно сражение, начавшееся 14-го, продолжавшееся ночью и возобновившееся 15-го… Долг начальника предотвратить гибель тысячи жизней, если гибель эта никому не нужна, если борьба невозможна и бесполезна. Команда, за спасение ее от бесцельной смерти, хотела поднести адмиралу адрес, но он был остановлен, хотя 800 подписей было уже собрано… Если бы погибли корабли Небогатова, сам адмирал и его экипаж, и это не спасло бы чести России. Японцы, весь мир уже убедились, что наши пушки безвредны врагам, что ваши снаряды не опасны для их кораблей, что наши бронированные суда горят в бою, как крестьянские избы, и весь героизм наш сводится к пассивной, бесславной смерти"…

* * *

Второй защитник Небогатова прис. пов. Квашнин-Самарин в своей речи выразил следующие мысли:

"План Небогатова 15 мая 1905 г. был простой, — во что бы то ни стало скрыться в тумане. Он не знал, что в бою 14-го мая ранен Рожественский, умер Фелькерзам, ушел Энквист, что русский флот уже более не существует и его собственные суда таким образом обречены на верную гибель. Что мог знать Небогатов, не имевший в своем распоряжении разведочного отряда? Вы, господа судьи, хорошо понимаете, что, знай он все это, он сумел бы для своих судов найти почетное кладбище в Японском море. Посылка третьей и даже 2-й эскадры есть не более, как авантюра. Только на заре истории в юности своей народ, когда ему недостает опыта, устремляется в рискованные предприятия. Поход Рожественского и Небогатова — это вторая молодость, которую пережил русский народ. Г-н прокурор выразил сомнение, что Небогатов руководился исключительно желанием спасти 2,000 человек от бесполезной и мучительной смерти; я же полагаю, что этот мотив был единственным, и что справедливо сам прокурор свои предположения называет догадками. Вообще его взгляд на участие Небогатова в этом деле следующий. Россия накопила много славы, и слава эта накопилась на исключительной черте русского солдата — его полной готовности умереть; и он не изменил своим традициям и в этот раз, он покорно шел на бойню; но Небогатов не допустил этого бессмысленного убийства. Он протестовал; и по моему мнению, это должен был сделать всякий военачальник, в котором бьется честное сердце. Сдача — позор, — твердили печать, правящие лица и официальная Россия. Позор — Цусима, занесет в свои скрижали история. Цусима шире 15-го мая. Она, гг. судьи, началась не 14-го мая 1905 г.; она началась в тот момент, когда на безмолвии народном, дерзко попирая народные блага, воцарились те эгоистические принципы, которые, как вихрь, смели народное благосостояние и расхитили народную славу. До сих пор Россия побеждала, благодаря мужеству русского солдата, его непоколебимой верности своему долгу, способности его жертвовать собой, его выносливости и геройству. Все это осталось за русским солдатом и теперь, но мы забыли отличительную особенность современных способов войны, где личное геройство отступает на задний план, а главное место занимают культура народа, его техника и машины. Мы дорого поплатились за незнание этого и свою забывчивость. Небогатов, сознавая, что идет не в бой, а на бойню, поступил так именно, как ему и следовало поступить; он не смел поступить иначе… От Небогатова требуют героизма большего, чем от простого солдата, так как он — адмирал эскадры. Но бойня не родит героев, и вдохновляться ему было нечем".

* * *

Взявший на себя юридическую часть защиты Небогатова, прис. пов. Маргулиес сказал следующее:

Анализировать законы, на которых обвинение строит свои доказательства преступности сдачи Небогатовым четырех кораблей, задача неблагодарная. Законы эти не прошли еще через аналитическое горнило тех законоистолковательных лабораторий, из которых закон выходит ясным и понятным. To простое в сущности положение, которым резюмируется психологически деяние Небогатова, покрыто таким густым слоем многовековых предрассудков, отзвуков, давно отошедших в область истории, положений и отношений, что путь к истине в Небогатовском деле можно приравнять к плаванию судна, киль которого вследствие многолетнего пребывания на воде обильно покрылся водорослями и ракушками. Первое, что нужно сделать для облегчения плавания, это ввести судно в док и почистить его киль. Разве военным может быть разрешено сдаваться? Когда исход сражения зависел почти исключительно от того, дрогнут ли ряды неприятеля и побегут или нет, могущественным средством обратить их в бегство была засвидетельствованная перед неприятелем готовность не уйти с поля битвы и сражаться до смерти. Но теперь бой в рукопашную отошел в область преданий: абордаж в морском деле — предание.

При условиях современной техники в бою, смерть уносит сотни людей, но этого не видит и не знает противник. Подвиги мужества и самоотверженности совершаются в глубине колоссальных семиэтажных подвижных домов. Но кортик — оружие абордажа — пережил создавшую его технику морского боя и до сих пор входит в боевое снаряжение моряка. Так и боевые аксиомы прежнего времени, пережив свое содержание, до сих пор рекомендуются, как непререкаемая истина. Никакой подвиг личной храбрости не может устрашить неприятеля, — он его не увидит; его может устрашить лишь меткий удар из дальнобойной и скорострельной пушки и разрушительная сила снаряда[311]… Суд сделает полезное дело для воспитания в будущем хороших моряков, если приговором своим внушит им, что при современных условиях боя на первый план выдвигается не готовность пожертвовать собою и вверенными их попечению людьми, a хорошее оружие и уменье пользоваться им… Адмирал Рожественский сказал, что нас победила опытность Японцев в стрельбе. Прибавьте к этому — более быстроходные суда, лучшие пушки, лучшие снаряды и обучение команды. Вот выводы из неслыханной победы Японцев над нами. Заметьте, что мужеству, готовности умереть отведено в этой победе самое ничтожное место; эта готовность была у нас не в меньшей мере, чем у Японцев, и сдача произошла уже после полного нашего поражения. Сдачей, по словам прокурора, мы усилили неприятельский флот и ослабили свой. Сомнительно, чтобы 4 старых корабля стоили дороже 2,000 молодых, работоспособных людей. Наконец, что же говорить о 4 старых броненосцах, когда десятки кораблей остаются в карманах посредников при постройке или покупке военных судов. И неужели только эти призы достались Японцам? — Перехожу к закону. Статьей 354 военно-морск. уст. во избежание бесполезного кровопролития разрешается сдаться. Разрешение равно приказанию, ибо первая обязанность военачальника беречь драгоценную жизнь вверенных ему солдат. Статья 354 военно-морск. уст. не исчерпывает условий, при каких разрешается сдаться, тем более, что в нашем законодательстве можно проследить, как в этой статье к первоначальным условиям (течь, отсутствие средств обороны) с течением времени прибавилось новое условие: пожар. Вместо перечисления отдельных случаев, в которых допустима сдача, не своевременно ли было бы поставить общее выражение: "когда способы обороны истощены?" Конечно, и в последнем случае сдача по требованию закона должна быть произведена не иначе, как с согласия всех офицеров. Что это значит? Должна ли быть поименная перекличка: "согласен — не согласен", или же устроен формальный военный совет? Осуществимо ли это было, напр., на "Орле", где все трапы были перебиты и сообщение между многими частями корабля уничтожено. Еще менее осуществимо подобное требование закона по отношению к офицерам целой эскадры. Трудно представить, как удалось бы адм. Небогатову собрать офицеров со всех судов на военный совет. А сдавал он эскадру, чему не противоречит заявление его на предварительном следствии, что сигнал его о сдаче не был обязателен для других: обязательно ведь то, неисполнение чего наказуемо. Между тем никому в голову не пришло бы наказывать командира "Изумруда" за то, что он ушел. Затем обвинение предъявлено в сдаче без боя. Так ли это? Накануне днем — бой, с наступлением темноты — минные атаки и… несколько часов передышки. Разве это без боя? Наконец утром 15 мая с "Орла" даны были три выстрела, а с "Апраксина" один; броненосец "Николай I" получил 6 неприятельских снарядов, которыми ему были причинены повреждения и потери… Разве это не бой?

В обвинительной речи г. Небогатов услыхал обвинение, которого не предъявлялось ему ни на предварительном следствии, ни в обвинительном акте: ответственность за гибель "Сисоя", "Нахимова", "Наварина" и пр. Да ведь он не считал себя командующим остатками русского флота, он не знал ничего об адм. Рожественском, кроме приказания "идти во Владивосток".

При сдаче судов шифры, документы, флаги были уничтожены. Полное уважение офицеров и команды осталось за адм. Небогатовым. Напрасно думать, что нижние чины эскадры сохранили доброе отношение к Небогатову только потому, что он разделил с ними общее несчастье: лишение воинского звания. Г. Небогатов исключен был со службы 22 августа, а нижние чины 26 сентября 1905 года. Но и гораздо позже от них это скрывали, так как в плену при слухах о лишении их воинского звания матросы волновались. В январе 1906 г. на телеграмму лейт. Белавенца о волнении команды вследствие этого слуха, переданного каким-то "судейским капитаном", ген. Данилов, заведовавший эвакуацией пленных, успокоительно ответил, советуя "больше верить русскому генералу, чем судейскому капитану".

Прис. пов. Маргулиес вспоминает затем известное письмо (в декабре 1904 г.) адм. Бирилева о второй эскадре. "Что такое вторая эскадра? Это огромная, хорошо сформированная и укомплектованная сила, равная с силами японского флота и имеющая все шансы на полный успех, — писал адм. Бирилев; — умный, твердый, бравый и настойчивый начальник этой эскадры не прикроется никакими инструкциями, а пойдет, и уничтожит врага. Он не будет подыскивать коэффициент сил, а примет наш русский коэффициент, что сила не в силе, а в решимости" и т. д. Итак, снабдив флот русским коэффициентом в лице Рожественского и не дав из экономии снарядов, отправили на гибель в Японское море 12,000 чел. и десятки судов…

Небогатов узнал в Японии, что он исключен из службы и немедленно приехал в Россию, чтобы бороться за свою поруганную честь. Г-н обвинитель предложил суду не отнимать жизни у Небогатова на том основании, что до сих пор никогда в аналогичных положениях ее не отнимали у виновных. Но никогда обвиняемый и не находился в таких условиях, как Небогатов.

* * *

Отметим затем речь Карабчевского. Защищая капитана 2-го ранга Ведерникова (ст. оф. брон. "Николай I"), прис. пов. Карабчевский говорил о всех офицерах сдавшейся эскадры, начиная с бывшего адмирала, так как, по мнению защитника, выделить кого-либо из этого дела невозможно.

Несмотря на множество доказательств того, что эскадра адм. Небогатова поставлена была в необходимость сдаться, самое событие сдачи все-таки налицо; и это слово "сдались!" как бы там ни было, звучит обидой и позором. Заключительный акт великой драмы, картинами которой были Тюренчен, Лаоян, П.-Артур и Мукден, последняя отчаянная ставка проигравшегося игрока, сдача небогатовской эскадры явилась для России тем ударом судьбы, который заставляет против воли оглянуться на себя. След этого удара навсегда сохранит униженная и оскорбленная Родина, но виновны ли те, кто были так сказать посредниками при передаче этого удара? Для государства сдача позорна всегда, для сдающихся — лишь в тех случаях, когда она производится по соображениям корысти, трусости или в нарушение как бы договора между сдающимися и государством. Под Севастополем артиллерийский офицер, который не мог по нервности перенести без поклона падения или полета вблизи него снаряда, до конца доблестно исполнил свой долг, подбадривая себя, как только слышал звук летящего снаряда: "нет, ты стой, такой-сякой, двадцать лет получал жалованье, так теперь стой!". Вот вкратце существо договорных отношений. Исполнены ли они офицерами 3-й эскадры? Несомненно. Припекаемые тропическим солнцем, поджариваемые котлами старых броненосцев, офицеры не щадили себя, совершая беспримерный по трудности переход. Переходу Рожественского изумлялся мир; разве Небогатов не сделал того же с гораздо худшими средствами? Что касается работы офицеров, то, не говоря о прочем, достаточно вспомнить одну погрузку угля. Нет, договор с правительством и государством был исполнен, — тем более, что шли без малейшей надежды на успех. Если так, если шли с единственной целью погибнуть в Японском море, была ли тут трусость? А бой накануне сдачи, безнадежный опять-таки бой ввиду гибели сильнейших наших судов? Нет, трусости в этой сдаче тоже не было… Была ли тут корысть? Но кому, какая, в каком размере? Механики и артиллеристы утешаются, что напустили соленой воды в котлы и налили кислоты в каналы орудий сдавшихся судов, — пусть! Южная часть Сахалина и суммы, "уплаченные за содержание русских пленных", вот корыстная сторона русско-японской войны, а не какое-то там ничтожество. He мог также этот старый хлам в виде сдавшейся эскадры усилить японский флот: он без подобных приобретений усилился. Итак, не корыстная, не трусливая, не нарушившая договорных отношений с государством, сдача 3-й эскадры не должна быть считаема позорной для тех, кто сдался, как бы ни была она горька Родине. Напрасно приводить петровские законы, требующие за сдачу смертной казни. Если бы жил теперь Петр I, то прежде всего, конечно, такой "истории", как Цусима, не случилось бы: и вторая, и третья тихоокеанские эскадры были бы посланы куда-нибудь недалеко с целью демонстрации, положим, при заключении мира, но не для сражения; за отсутствием снаряжения они его вести не могли. А если бы сверх ожидания случилась все-таки такая "история", то великий преобразователь сумел бы найти истинных ее виновников и стер бы с лица земли… Либаву, отправившую в бой подобные эскадры с не рвущимися снарядами и фальшивыми дальномерами. Что было делать адм. Небогатову, когда он увидал себя окруженным? Сдаться, более ничего. Нельзя, конечно, забыть небогатовской сдачи, но простить ее Родина должна тем, кто невольно принял в ней участие.

* * *

Отметим далее речь прис. пов. Волькенштейна, защищавшего офицеров и механиков броненосца "Орел", которых прокурор обвинял в том, что они не взорвали броненосца.

"С самого начала боя на "Орле" место раненого командира занимают его преемники. Броненосец сражался, дышал огнем и смертью, горел и тонул, а в боевой рубке два человека под огненным градом, среди трупов, оба израненные, окровавленные, вели свое судно все вперед и вперед, в самое пекло огненного ада. Над океаном нависла ночь; грохочущий и шипящий хаос сменился жуткой, полной неведомых ужасов тишиною. Броненосец померк и пробирался вперед сквозь стаю реющих миноносцев, жаливших его со всех сторон. А в боевой рубке все стояли эти два человека (Шведе и Шамшев), истекая кровью, руками зажимая раны, теряя сознание и попеременно заменяя друг друга… Наконец прорвались. Неприятель отстал; на броненосце люди свалились обессиленные, а эти двое все еще наверху, отдают приказания, готовятся к новой борьбе и к новым ужасам… К утру Шамшева унесли, и Шведе остался один. Адмирал сигнализировал ему: "Без цели я не могу людей губить, а ты как хочешь!" — Седовласый Шведе оглянувшись кругом на груды трупов, на изможденные лица, тоже сказал: "И я не могу!" Сказал и заплакал слезами нестерпимой обиды. И офицеры поверили этому "не могу"; его слезы для них были святы… Сдались неприятелю!.. Но его не было; был полновластный хозяин на море. На "Орле" все было готово к затоплению, а его все-таки не затопили, п. ч. жалко стало родного корабля. Этот железный гигант был калекой от рождения, прожил в работе менее года; и вся его недолгая жизнь была сплошным страданием, сплошной борьбой с собственными немощами по преимуществу. Его выходили; месяц за месяцем врачевали его недуги, выправляли его ломкие, непослушные члены… Из Цусимского хаоса вырвался "Орел" избитым, изувеченным. Броня его, кожа чудовища, была цела, но внутри все было разбито, исковеркано. Только сердце чудовища, — его машина, еще работало. Чудовище ползло, как черепаха, у которой под ее твердой спиной разворочена вся мякоть; ползло, сваливаясь на бок, снова выпрямляясь, захлебываясь волной; ползло без огней, ослепшее, темное, сквозь ночную тьму и туманы… И людям было жаль расстаться с родным гигантом, ставшим усыпальницей лучших из них. Мичман Карпов, накануне бросавшийся смерти прямо в когти, теперь говорил: "Мы, офицеры, виноваты в позоре; мы были ниже команды; мы не сумели умереть. А почему не сумели, тому есть простая разгадка. Такие противоестественные дела, как война, должны иметь какую-нибудь цель, которая бы одурманивала людей, доводила их до экстаза, до подвига, до самопожертвования. Подвиг — дело веселое, самопожертвование — дело безумия, восторга. Упоенному своей целью не страшно умирать. Четырнадцатого мая все были в диком упоении, все выполняли самоотверженное служение своему долгу и богу войны; но 15-го мая восторга уже не было, не было и веры в этого бога, пожравшего тысячи жизней, проглотившего достояние целого народного поколения и ничего не давшего за все эти жертвы. И вчерашние герои, самоотверженные подвижники, разъяренные мстители за народную гордость на утро превратились в трусов, изменников, предателей. Вчера они дерзко смотрели в глаза смерти, а сегодня не умели умирать с честью. Вчера они не обращали внимания на стоны, на смерть товарищей, а сегодня эти стоны заглушили в них голос воинской чести и национальной гордости. Дело в том, что они увидели перед собой японскую эскадру из 27–28 судов, невредимых, нарядных, как на смотру… Они увидели, что все вчерашние жертвы были бесплодны, что страна и народ, давшие больше, чем могли дать, остались не защищенными, бессильными до жалости, до смешного. "Офицеры били ниже команды", говорил мичман Карпов. Думать так значит оскорблять команду. Она сильнее нас может чувствовать всю бесплодность народной жертвы, всю позорность и греховность ненужной, безыдейной войны. "Не нашлось ни одного энергичного офицера", сетует мичман. Это только слова. Будь в команде восторг подвига, и какой-нибудь боцман, последний штрафованный матрос увлек бы за собой и матросов и офицеров. He страх смерти сломил этих героев. Они сознавали безвыходность своего положения; сознавали, что смерть неминуема, и все разошлись по местам по боевому расписанию, доживать последние минуты. Они сдались перед нравственной силой вражеского народа, так умело и плодовито использовавшего народные силы и жертвы. Бывали сдачи в истории, но никогда они еще не были так позорны. Причиной их бывали ошибки людей, или шалости стихий. Позор этой сдачи — в ее неминуемой неизбежности. Она была предопределена человеческими грехами. Но позор этой сдачи падает не на этих людей; их самих он сломил. Этот позор и несчастье обманутого и обманываемого народа падет на голову тех, кто посылал людей на подвиг не во имя народного блага, а во имя собственной греховности. И сводить позор Цусимского погрома к Небогатовской сдаче — значит длить вековечный обман народа".

* * *

Мичман Карпов сказал ответную речь прис. пов. Волькенштейну. "Каждый офицер эскадры мог бы, если бы захотел, предотвратить сдачу и должен был это сделать, т. к. только смерть могла ему помешать в этом. Мы не умерли, не затопили судов; значит, мы виноваты. Говорят, мы встретили бы противодействие во всех и в команде. Если бы это и было так, то все-таки офицеры не исполнили того, что было нужно: они были бы правы, если бы умерли под этим противодействием команды. To, что было 14-го и 15-го, было нечто совершенно разное; 14-го мы не думали о смерти, у каждого была своя работа, свое дело; 15-го мы приготовились к смерти еще до начала боя. Тот, кто говорит, что легко умирать, тому ни разу не приходилось умирать; 15-го не могло уже явиться такого порыва, который был 14-го; и у меня лично 15-го отсутствовало мужество. Когда мы узнали о своем несчастье, о сдаче, у нас явилось чувство долга и чести, но мужества и протеста не было, п. ч. мы не были теми железными людьми, какими должны были быть. Слова противодействия, слова протеста ничего не значат. Это ничто. Здесь много говорилось о мужестве, говорилось, что Рожественский подстрелил бы первого, который бы ему не подчинился. Но если так понимать мужество, то я должен сказать, что прежде чем начальник застрелил бы подчиненного, подчиненный застрелил бы начальника. Мы — не бессловесные животные, хотя эту бессловесность всячески в нас воспитывали. Присмотритесь, как Японцы вели дело, и отчего зависел их успех; а затем сравните с тем, что — у нас. После смерти начальника у нас некому заменить его. У них это иначе; их воспитывают по другому; с ними говорят, как с людьми. У нас не допускают ни слова протеста; у нас подчиненный послушен до раболепства; он не смеет критиковать. Полное отсутствие критики убивает мышление, и человек уже ни в чем не может проявить своей инициативы. Ее проявления должны были от него требовать"…

* * *

В речи прис. пов. Адамова, который защищал лейт. Кросса и механика Хватова, отметим следующие места: — "В чем могло выразиться противодействие сдаче? Следовало ли поднять одну часть команды против другой, перевязать офицеров, убить адмирала?… Ни один морской офицер не может ответить на эти вопросы. Ни в корпусе, ни в академии, нигде никогда об этом ничего не говорилось. Этот факт стыдливо обходится и законодателем. Но может быть практическая жизнь выработала эти правила? Адм. Рожественский — представитель этой практической жизни. Он был не только командующим эскадрой, но и начальником штаба. От него мы слышали: моя воля — закон; никто не смеет мне противоречить; я застрелю всякого, кто не будет повиноваться"… Чего же после этого требовать от подчиненных. Нельзя представить себе возможности не повиноваться, когда и закон, и начальство приказывают повиноваться. Мы знаем, что протестов никаких не допускалось, повиновение ставилось на 1-й план. Теперь мы пожинаем плоды этого подчинения. Припомним здесь кстати слова говоривших здесь офицеров. Когда кто-либо протестовал, его сажали на гауптвахту, a когда подавал рапорт, начальство отвечало на него: "Прошу глупых рапортов не подавать"… По поводу своего другого подзащитного кап. Хватова, прис. пов. Адамов спрашивает, "зачем его держали почти целый год в ожидании суда, если теперь прокурор отказался от его обвинения. Хватов не виноват, а его, семейного человека, держали восемь месяцев на 32 р. жалованья. Может быть, это — то самое, что бывало в доброе старое время при крепостном режиме: когда маленький барин провинится, то секут мальчишек, чтобы это видел барин и понимал"…

* * *

Прис. пов. Бабянский, военный юрист, защищавший второстепенных офицеров, в своей речи указал между прочим на следующее: — "Мы охотно допускаем, как это предполагает г. прокурор, осуществление особого суда, установленного для рассмотрения дел о крушениях и повреждениях судов, коему было бы поручено гласное расследование причин гибели русского флота; причем в качестве прикосновенных должны быть привлечены все начальствовавшие лица во флоте в продолжение последнего полустолетия, все строители кораблей, поставщики, а также представители и представительницы тех посторонних влияний, которые создали атмосферу протекции в управлении флота, ту атмосферу, которая препятствовала выдвигаться вперед людям знания, долга и таланта. Пусть этот суд учтет, сколько миллиардов народных денег было затрачено без пользы и цели". Защитник выразил однако сомнение, что деятельность комиссии адм. Дикого стала достоянием общества.

* * *

В речи прис. пов. Дубенского, который защищал механика Беляева, одного из тех лиц, которые по образному выражению прокурора, были как бы "замуравлены в глубине корабля", отметим следующие места: — "Если шлюпок имеется на 200 чел., а команды 600, что делать тогда? Кого из команды спасать, кого оставить? Нельзя же было предоставить команде брать шлюпки с бою!.. Да и спуск шлюпок при тех обстоятельствах, которые достаточно здесь были выяснены на суде, представляется весьма трудным, едва ли осуществимым под выстрелами неприятеля… Затем Небогатов якобы не озаботился заблаговременно приготовить корабли к затоплению, раз он еще накануне убедился в подавляющем превосходстве японских сил. Но в таком случае это следовало бы сделать еще в Либаве, так как и тогда уже не было более сомнения в превосходстве сил Японцев. Наконец утром 15 мая Небогатов еще не знал о разгроме всей нашей эскадры; он не знал, что Рожественский — в плену. Даже отправленный на разведку "Изумруд" донес, что показались 4 наших крейсера… Когда Ной посылал из своего ковчега на разведку голубя, тот принес ему гораздо более точные сведения, чем Небогатову наш быстроходный крейсер "Изумруд"…

* * *

Прис. пов. Соколов, защищавший мичмана Дыбовского, огласил на суде выдержки из письма лейт. Вырубова, погибшего на броненосце "Суворов". Этот герой оставил письмо, в котором описывает настроение, общее не только команде, но и офицерам, бывшим на войне. Это настроение выражалось в намерении, если не победить врага, то нанести ему такой вред, который можно было бы охарактеризовать словами — "корабль за корабль". Но это были только мечты мичмана… Вот что пишет Вырубов с Мадагаскара об адм. Рожественском: — "На других кораблях адмирал не был с ухода из России. Командиры судов собирались у него три раза… Судите сами, можно ли при таких условиях знать свою эскадру? Ничьи советы не принимаются, даже советы специалистов по техническим вопросам; приказы пишет лично, обыкновенно с маху, не разобрав дела и прямо поражает диким тоном и резкостью своих неожиданных выражений. Благодаря недостаточной осведомленности выходят иногда довольно курьезные анекдоты. Командиров и офицеров считает поголовно прохвостами и мошенниками; никому ни на грош не верит, на что не имеет никаких данных… Добрые люди наконец надоумили адмирала — произвести учебную стрельбу. Ведь мы с Ревеля еще не стреляли. Три дня выходили в море всей эскадрой и стреляли по щитам. Первая стрельба была неважная, но 2-я и 3-я прекрасные. До очевидности ясно, как нам нужна практика"… В конце своей речи прис. пов. Соколов выразил следующие мысли: — "Здесь на суде мы хотели расширить программу настоящего дела. Нам сказали, что есть комиссия, которая занимается исследованием, имеет широкую задачу — дать надлежащее освещение последнего момента существования нашего флота и Цусимской катастрофы. Но ведь исследование всякого события слагается из трех элементов: причин и условий, при которых событие произошло, затем самого события и наконец последствий его. Мы начали исследование как-то странно. Причины отбросили, а исследуем самые события, забывая, что выход из Либавы неподготовленной к бою эскадры является логическим последствием неправильной постройки и оборудования эскадры; забываем, что Цусимская катастрофа является логическим последствием неподготовленности нашего флота, а сдача в плен эскадры Небогатова есть неизбежное логическое последствие катастрофы 14 мая. Положа руку на сердце можно сказать, что пленение нашего флота было предрешено еще в то время, когда его строили, когда к нему прикасались легкомысленные и, простите, может быть, нечистоплотные руки… Мы знаем, напр., что материалы, предназначенные для флота превращались в царскосельскую дачу… Если бы мы стали сперва исследовать причины и условия, а затем определять последствия, то все дело получило бы совершенно иное освещение".

* * *

В речи пом. прис. пов. Сыртланова, военного юриста, который защищал старш. оф. Шведе с брон. "Орел", отметим следующие общие мысли: — "Посылка обоих эскадр составляла огромную стратегическую ошибку. Поправить ее можно было только возвращением их восвояси или заключением мира до столкновения. Ведь, даже при равенстве боевых сил, на стороне Японцев оставалось два главных преимущества: 1) близость базы, портов, сигнальных станций, возможность пользоваться даже мелкими минными судами, 2) весь боевой опыт, который они приобрели за полтора года войны с нами. Японцы, посылая своих моряков, говорили им: "Вы идете исполнять свой долг перед Родиной, вы идете в бой!" Нашим ничего не говорили; но сами наши моряки сознавали, что они идут в бойню! Все ждали чуда, проявлений храбрости, мужества; но забыли, что век чудес прошел, что в эскадренном бою техника заслоняет собою теперь человека и нравственный элемент его… Броненосец, это носитель культуры человечества; при его постройке находят себе применение все новейшие открытия в области техники, все изобретения человеческого гения. Но проходит время, появляются дальнейшие изобретения пытливого человеческого ума, и броненосец прежнего типа не в силах уже бороться с новейшими; поэтому наивно было думать, что "Миказа" может быть разбит "Сенявиным" и его компанией… От адм. Рожественского вся Россия ждала чуда; но он не был чудотворцем; он шел, закрыв глаза на будущее; он шел, не зная, чем кончится его шествие. Человек железной воли, исключительно властный, крутой, нетерпеливый, не выносивший противоречий, поставленный в обстановку самодержца, он и стал им. Воля его не встречала преград. Мысль о возможности сопротивления или неисполнения приказа его замирала раньше, чем зарождалась. Суда его эскадры в полной мере испытали на себе всю мощь, всю энергию этого стального флотоводца, все проявления его воли, его характера, даже его прихотей. Если бы его шествие увенчалось успехом, мы называли бы его гением, а теперь"… Но об этом "если бы", при наличности всех выяснившихся обстоятельств можно говорить теперь только разве по недоразумению.

* * *

Особенно выделились на суде две речи прис. пов. Казаринова. Он защищал сначала Парфенова, старшего механика с бр. "Орел", и затем командиров Лишина и Григорьева с броненосцев "Апраксин" и "Сенявин".

"Роль старшего механика на судне — не боевая. Ему вверяется наблюдение за паровыми машинами и прочими механизмами корабля. В его область, кроме командира, никто не вмешивается; но зато и он не должен вмешиваться в другие области. Не должен, да и не может. На нем лежит слишком много обязанностей; сотни забот лежат на нем и днем и ночью. И чтобы честно исполнить свой долг, старший механик должен всецело уйти в этот мир механизмов, мир требовательный, капризный, не терпящий ни малейшего отлагательства, требующий к себе самого полного внимания. Свидетели показывали, что Парфенов был труженик необыкновенный; за ним было много заслуг и громадный опыт. Он целый месяц не выходил из машинного отделения, не появлялся в кают-компании и даже спал, не раздеваясь, на случай, если его потребуют в машину. К утру 14 мая ни Парфенов, ни его команда свежими силами не обладали, а роковой бой не мог пройти для них бесследно. Ужасы боя переживаются внизу тяжелее, чем наверху корабля: видеть опасность в глаза — отнимает половину ее гнета. С разгаром боя работа в машине растет; приказания сверху становятся все лихорадочнее, а работа затрудняется: то вентилятор вместо свежего воздуха начинает накачивать в машину мелинитовый газ от разорвавшегося снаряда; то проникает дым пожара; с командой делается дурно, люди падают в обморок… Грянул удар, снаряд вырвал из дымовой трубы громадный лист и швырнул его вместе с ревуном внутрь трубы. Еще удар, — и сквозь колосниковые решетки хлестнул в машину дождь осколков от разорвавшегося снаряда; надо бежать смотреть, не попали ли осколки в машину. Еще удар, — и гигант-броненосец дрогнул, вильнул с курса, начинается крен. А механику опять работа: надо спешить выравнять этот гибельный крен. Треск снарядов, дым, чад, ужасающие известия сверху, — все это бьет по нервам, угнетает душу, цепенит мысль. Все сплывается в какой-то хаос, теряются грани между жизнью и смертью; и только одно чувство, долг службы, бодрит, руководит, держит всех на посту. По своему назначению механик — не воин. Его область — машины, цифры, формулы, расчеты. Его радости — исправность и быстрый ход машины. Его печали — ревматизмы, ослабление зрения от вечно искусственного света, слабость легких от вдыхания угольной пыли и машинных испарений. Отвага, эта доблесть воина, ему не нужна: машина не любит и не ценит ее. Механик должен обладать мужеством пассивным. Он должен забыть о бое, спокойно следить за манометрами и др. аппаратами, исполняя с пунктуальной точностью все приказания сверху. Он должен примириться с мыслью, что его машинное отделение станет для него гробницей; и под грохот рвущихся котлов, рев пара он опустится навсегда в водную могилу… Парфенов выработал в себе это чувство. Во время боя он ободрял команду и своим примером учил ее, как надо действовать. После боя и минных атак — новая работа: всюду поломки, порча, везде нужен глаз механика. Парфенов, не спавший по ночам во время пути, за последние 3 дня перед сдачей вовсе не смыкал глаз. В последнюю ночь после боя, кроме исправления машин, он занимался еще перегрузкой угля из верхних ям в нижние, чтобы понизить центр тяжести броненосца, уменьшить опасность перевертывания. Ночью еще жили надеждами: думали, что наша эскадра еще не разгромлена окончательно; надеялись, что обычный в это время года туман даст возможность уйти во Владивосток, что Японцы уйдут за снарядами, а потом не догонят. Но настало утро, а с ним вместе и полное разочарование. Все поняли, что смерть неизбежна и стали к ней готовиться. Парфенов приготовил корабль к затоплению, доложил об этом командиру и спустился в машину… Парфенов сделал все, что было в его власти; а за то, что было вне его воли, его судить нельзя… Распоряжения затопить броненосец не последовало".

Защищая командиров Лишина и Григорьева, прис. пов. Казаринов говорил следующее:

Сдача крепости или судна всегда ложится на совесть народа. Сердце народное всегда будет скорбеть; оно должно скорбеть, как-бы мы основательно ни доказывали ее неизбежность. Но сердце — плохой путеводитель по статьям закона. Вот и у обвинителя тоже две области смешиваются: область сердца и закона; и там, где закона недостаточно, он дополняет его велениями сердца. Командиры обвиняются в том, что сдали суда; но суда не есть самоопределяющееся целое. Командир, раз есть флагман, не является хозяином даже своего судна, — он только посредник для отдачи приказа адмирала. Приказ адмирала — вот закон. Действия адмирала могут в некоторых случаях казаться ему странными, даже опасными, но повиноваться им он должен. Теперь: должен ли командир повиноваться приказу о сдаче? Прокурор отвечает на это — "нет", потому что это позорное явление, недопустимое, возмущающее нравственное чувство. Конечно, сдача — явление крайне тягостное; но она является неизбежным иногда звеном в цепи войны; а потому, раз в законе она предусмотрена, нельзя против нее возмущаться и говорить, что сдача — преступление. Раз закон признает допустимой сдачу, значит, она есть действие правомерное, ибо закон, ни при каких условиях не станет регулировать ни измены, ни предательства. Между приказом адмирала о сдаче и всяким другим приказом его принципиального различия нет; повиноваться адмиралу командир и в том, и в другом случаях должен. Допустить, что командир может критиковать действия своего начальника-адмирала, невозможно. При сдаче целой эскадры возможны случаи, когда отдельные корабли остаются невредимыми; но эти корабли должны следовать судьбе своих товарищей поврежденных, так как иначе, открыв огонь, они погубят всю эскадру. Конечно, приказ адмирала для командира обязателен, если он не сделан с явно преступной целью; но если командир не понимает цели приказа, то не должен подозревать в нем преступности, предполагая, что адмирал действует и законно, и целесообразно. Прокурор говорит, что командиры обязаны были рассмотреть, законна ли сдача, или нет. Нет, не это, а не с преступной ли целью это делается. Вопрос о незаконности военного совета — праздный: если приказ о сдаче был законный, — совет безразличен; а если незаконный, то никакой совет офицеров не может узаконить ее. "Мнение г. прокурора, что адмирал, спустивший флаг, уже не начальник и повиноваться ему не следует, — мнение ошибочное, п. ч. сдача — акт юридический, и окончательный момент ее определяется не спуском флага, а заключением и подписанием договора о сдаче. Командиры Лишин и Григорьев исполнили свою обязанность, отрепетовав с болью в сердце сигнал о сдаче. Предположив однако, что суд взглянет на дело иначе, посмотрим могли ли подсудимые оказать Японцам сопротивление, и был ли у них иной выход, кроме сдачи. Броненосцы береговой обороны "Апраксин" и "Сенявин" тихоходны и много всего видели на своем веку. "Апраксин" сидел во льдах, сидел на скале и пропорол себе оба днища. Зачиненные и подкрашенные они были посланы в дальний путь, в настоящее "подводное" для них плавание: палубы их текли по всем швам; из кают и лазаретов денно и нощно выкачивали воду. Но они шли, они преодолели все трудности "каменноугольной эпопеи", они пережили все ужасы боя 14 мая. К утру 15-го броненосцы оказались в жалком состоянии, расшатанные бурями, переходом и собственной стрельбой, с разошедшейся, а местами и с отпавшей броней, с поврежденными башнями. На "Апраксине" для зарядки орудия требовалось 10 минут; кормовая башня была повреждена; в носовой части корабля была большая пробоина, и вода стояла в носу на 2 фута, a по всей жилой палубе — на фут. От перегрузки углем поясная броня у обоих броненосцев уходила под горизонт воды, и первый же удачно попавший снаряд мог перевернуть корабли вверх дном. Пушки на них были далеко не новые, и стрелять из них никто не умел. Пробная стрельба близ Джибути и под Цейлоном дала весьма неутешительные результаты. В бою 14 мая оба броненосца стреляли до того, что пушки расселись, кольца на них разошлись. Но Японцы относились к этой стрельбе благодушно и броненосцев не трогали, т. к. они были для них безвредны… Оптическими приборами и дальномерами на этих броненосцах не пользовались. Приборы были сданы им в Либаве не проверенными, даже в не раскупоренных ящиках. С этими приборами много бились, выверяли, высчитывали поправки, а в конце концов их бросили, и стреляли на глаз. Снаряды летели в воду и, не разрываясь, падали на дно морское. Это видели, но сделать ничего не могли: орудия к стрельбе на дальние расстояния не были приспособлены. В современном морском бою исход его решают дальнобойность орудий и быстрота хода броненосцев. У нас не было ни того, ни другого; бороться с врагом было невозможно, и уйти от него было нельзя. Можно было затопить суда, пересадить команду в шлюпки, но на это потребовалось бы более часа времени, т. к. кингстоны и все приспособления для спуска шлюпок были устаревшей системы, а сами шлюпки были закреплены по походному и обмотаны сетями минных заграждений; койки были употреблены для защиты приборов. Подняв сигнал о сдаче, Русские уже не имели права спасать команду и топить суда. Японцы этого не допустили бы и немедленно расстреляли бы русские суда. Если бы несколько человек и побросались в воду в спасательных поясах, то они или погибли бы в водовороте тонущих судов, или же закоченели бы, истомленные предыдущей трехдневной бессонницей. Много таких трупов в спасательных поясах и койках плавало в море 14 мая…

Война это — международный экзамен. Здесь на пробу ставится вся культура страны за десятки лет. Если успехи техники, военное воспитание, искусство военачальников, проницательность дипломатов, честность подрядчиков — были на должной высоте, то на войне они дадут свои положительные результаты. Если же в мирное время все это блистало только своей казовой вызолоченной стороной, то на войне все покажет свою изъеденную ржавчиной обратную сторону… От нас пошли на этот экзамен также и броненосцы "Апраксин" и "Сенявин"… Весь Небогатовский отряд шел не для того, чтобы победить или погибнуть, как говорит г. прокурор. Кого могла победить эскадра, не умевшая расстрелять собственных еле сколоченных щитов? Их послали просто для психологии адм. Рожественского. И действительно, хотя в эскадре Рожественского и знали, что такое Небогатовский отряд, а все же как будто повеселели, как увидели длинные пушки, трубы, большое число дымов. И вот главные силы этого отряда 15 мая были поставлены перед грозною японской эскадрой; возможности защищаться не было никакой, ну и сдались… Каждая современная война — целая эпоха в области военной техники, военных приемов, военного права. Орудия, снаряды, самые приемы, страшные и грозные вчера, сегодня уже устарели. Бывало герои, не видя исхода в неравной борьбе, пускали себя ко дну вместе с судном, чтобы воздвигнуть для родины вечный памятник славы. Но теперь враг извлекает суда из морской глубины и, починив их, пускает под своим флагом, попирая кровь героев самодовольной пятой. Теперь век истребительных сил. Ужасы войны возросли до крайних пределов. Возросла единица силы и единица бессилия. Прежде сдавались отдельные суда, теперь сдаются целые эскадры. Гигантские, закованные в непроницаемую броню плавучие крепости, плоды долголетней работы и многомиллионных затрат перевертываются почти в один миг, хороня тысячи жизней, перевертываются от удара мины, или плавучей, или выпущенной миноноской. Все прежние ужасы, — течи, пожары, теперь совсем уже не страшны, хотя перед ними склоняется закон; новых же, действительных опасностей он еще не предусматривает. Жизнь давно переросла букву закона, и человеколюбие законодателя не укладывается в отведенных ему шлюпках спасения. Но растет не только истребительная культура войны, растет также истинная культура духа. Идеи гуманности и братской общности людей воплощаются в реальные факты. Всякая бесполезная жестокость, всякое излишнее кровопролитие изгоняются. С высоты Всероссийского Престола гудит набат мира. В деле человеколюбия Россия шла всегда впереди, и ее великая цивилизаторская роль в международной борьбе за гуманность, честь и право будут оценены историей. Еще в 1816 г. Император Александр І-й вносит предложение о всеобщем разоружении. В 1868 г. созванная по повелению Государя Императора военная международная комиссия подписывает декларацию об отмене взрывных пуль. В 1899 г. на созванной по инициативе нашего правительства конференции в Гааге издается ряд постановлений, преследующих цели гуманности и права. С этими великими руководящими началами должны мы подходить к 354 ст. Морск. Уст. для решения вопроса, что понимать под выражением "бесполезное кровопролитие". Если цель войны — сломить вооруженные силы врага, то при невозможности этого всякое истребление своих собственных сил будет бесполезным кровопролитием. Когда разбитые остатки флота окружены непреоборимыми силами неприятеля, когда никакая борьба, никакое сопротивление невозможны, и для адмирала возникает вопрос, что делать, — топить ли суда, или сдать эти старые и разбитые суда неприятелю, спасая команды, тогда вопрос этот должен быть решен в пользу людей. Судно можно выстроить, купить, но не скоро воспитаешь и вырастишь сотни храбрых, опытных офицеров и две тысячи самоотверженных подчиненных. Государство наше всегда ценило жизнь своих верноподданных дороже стоимости дерева и железа.

Японцы не сдались бы, говорит г. прокурор. Может быть. Но не Европе черпать из Азии руководящие начала для духа, хотя бы и для духа войны. А честь Андреевского флага? Конечно, всякая нация должна чтить свое боевое знамя, но нельзя же Андреевским флагом осенять того, что недостойно названия боевой мощи нации. В этой печальной войне осуждено многое, и только дух русского воинства остался неосужденным. Неужели и он будет осужден приговором судей? Обвинительные приговоры не рождают и не питают духа. В русской земле много и энергии, и духа, и силы, и способностей, и талантов ко всякому делу. Сто лет назад лорд Пиль говорил в английском парламенте, что Россия в мореходстве опаснейший враг, за ней надо следить, сбивать ее с пути, не давать ей ходу в морском деле. И тяготеют как будто над нашим флотом слова лорда Пиля. Наше морское дело тормозится, сбивается с пути. Осудив дух флота, не поставишь дела на истинный путь; тогда как оправдательный приговор ляжет краеугольным камнем великого дела создания для России образцового, мощного флота".

* * *

В речи прис. пов. Раппопорта, защищавшего младших офицеров, отмечу следующее место: "Трудность настоящего дела усугубляется тем чувством мучительной боли, которую пережило все русское общество, а в особенности морская среда, при вести о гибели флота. Везде, во всем мире, и у пылких Итальянцев, и у хладнокровных Англичан; у Японцев, Французов, Немцев, — рядом с горем и сильнее его заговорило бы негодование народных масс против истинных виновников всех бедствий злосчастной войны. Везде, только не в России. Незлобив наш русский народ; и мы, Русские, с гордостью говорим об этом. Суд над Небогатовым вызван не гневом и негодованием, а необходимостью выяснить обстановку и мотивы сдачи. Требовал суда ужас перед возможностью позора. Отечество желало знать, кто его защитники, — мужественные солдаты, или же изменники и трусы. Пресса чутко подметила, что уже на 3-й день процесса настроение в судебном зале изменилось, из угрюмо сосредоточенного стало облегченным. Всем стало ясным, что люди, вернувшиеся из похода, — выносливые, безропотные, отважные солдаты, не изменившие своему долгу. Они вернулись побежденными, но они боролись до последней минуты, сложив оружие только тогда, когда пропала возможность борьбы и сопротивления".

* * *

В заседании 10 дек. 1906 г. в своем последнем слове Небогатов возражал обвинителю по поводу упрека, почему он в 9 час. утра 15 мая не пересадил часть команды на одно судно, а остальные не потопил. "Судьи, как старые моряки, конечно, понимают всю невозможность подобного маневра; но господин прокурор, надевший всего год морской мундир и претендующий на принадлежность к морской семье, не понимает самых обыкновенных вещей и делает упрек ему, заслуженному контр-адмиралу". Небогатов в заключение просил суд о возвращении кондукторам и нижним чинам отнятого у них воинского звания. Председатель на это отвечал: "Суд бессилен это сделать, но ходатайство об этом уже направлено к подлежащим властям."

Резолюция объявлена в 10 час. вечера. Виновными признаны в сдаче Небогатов, командиры — Смирнов, Григорьев и Лишин и приговорены к смертной казни; но ввиду смягчающих вину обстоятельств и беспорочной службы, суд постановил ходатайствовать перед Государем Императором о замене смертной казни заключением в крепость каждого на 10 лет и дальнейшую участь их повергнуть на Монаршую милость. Капитаны 2-го ранга: Кросс, Ведерников, Артшвагер и лейт. Фридовский признаны виновными — Кросс в участии в сдаче, а трое остальных в попустительстве и приговорены при наличности смягчающих вину обстоятельств к заключению в крепость: Кросс на 4 месяца, Ведерников и Артшвагер на 3 месяца каждый, а Фридовский на 2 месяца. Командир и офицеры "Орла" признаны невиновными в нарушении долга службы и присяги, так как положение судна "Орел" соответствовало условиям, предусмотренным ст. 354 морского устава, а остальные обвиняемые все по суду оправданы.

В половине января 1907 г. по балтийскому флоту было объявлено о зачислении в запас флота уволенных от службы без воинских чинов: кондукторов флота и матросов судов отряда бывшего адмирала Небогатова с броненосцев "Николай I", "Орел", "Сенявин", "Апраскин", а также с миноносца "Бедовый", сдавшегося Японцам с адмиралом Рожественским. Всем этим кондукторам и матросам возвращено воинское звание. Вместе с тем сделано распоряжение не возвращать в прежние команды тех из них, которые не окончили срока обязательной службы.

При разборе на суде дела Небогатова следствием было выяснено, что на броненосце "Орел", накануне его сдачи, в бою были разбиты неприятельскими снарядами помещения команды и каюты офицеров, а имущество последних было истреблено. Ввиду сего 5-го апреля 1907 г. состоялся приказ (№ 73) по морскому ведомству — кондукторам, классным чинам и всем офицерам названного броненосца, кои были признаны на суде невиновными в сдаче, выдать вознаграждение в размере полугодовых окладов жалованья.

22-го января 1907 г. Всемилостивейше повелено[312]: согласно ходатайству особого присутствия Кронштадтского военно-морского суда, бывшего контр-адмирала, дворянина Небогатова, и бывших капитанов 1-го ранга, дворян Смирнова, Григорьева и Лишина, взамен определенной им судом смертной казни без лишения прав состояния, подвергнуть заточению в крепости на десять лет каждого, с последствиями, указанными в 16 ст. воен. — морск. Уст. о наказаниях.

По поводу конечных результатов этого процесса публицист Гофштеттер писал следующее:

"Небогатовский процесс закончился смертным приговором, но приговором такого рода, который нисколько не угрожает жизни и даже здоровью осужденных. Окончательный исход обращает все дело как бы в формальную процедуру очищения "героев" Цусимы перед богиней правосудия; тем не менее эта резолюция грозного военно-морского суда, умеющего присуждать нижних чинов к большим наказаниям за самые малые вины, не вызвала никакого протеста в русском обществе. Причина такого равнодушия, с которым встречен приговор над Небогатовым и его сподвижниками, довольно понятна: общественное мнение вовсе не требовало, чтобы суд бросил ему на растерзание козла отпущения; оно понимало, что главная вина и ответственность за цусимский погром лежат не на отдельных лицах, сидящих на скамье подсудимых, а на общем режиме нашего военно-морского ведомства; а главные виновники национального позора, подготовленного в Петербурге, Кронштадте и Либаве и оглашенного на весь мир в проливе Цусимы, остаются и теперь нисколько не затронутыми карательным приговором официальных судей".

"Не только защитники на суде, но и часть прессы пытались сделать из Небогатова героя гуманности, погубившего свою карьеру и даже рискнувшего своей жизнью во имя спасения жизни 2,000 подчиненных ему матросов. To, что считается по военным законам тягчайшим преступлением, выставлялось, как подвиг милосердия, как героическое проявление гражданского мужества в военном деле. Обстоятельства, в которых находился адмирал, были, действительно, трудные: благодаря большей быстроходности японских судов и дальнобойности японских пушек, адм. Того мог расстрелять нашу эскадру без всякого труда и без всяких жертв со своей стороны. Адм. Небогатов сопротивляться не имел возможности, — он мог только погибнуть с честью, как герой, но без всякой материальной пользы для родины. Польза могла бы быть только чисто моральная — в виде того престижа, который был бы заслужен подобного рода самопожертвованием, заставившим говорить весь свет, что русские гибнут, но не сдаются".

"Воинская честь — совсем не такое уже пустое слово без всякого значения, как думают гг. защитники и публицисты, воспевающие Небогатова. Оно получает в исторической жизни народов вполне реальное содержание. Национальная доблесть оплачивается кровью поколений, а утрата ее влечет за собой чисто материальные потери и убытки. Героическое мужество всегда внушает ужас врагам. Оно служит само по себе лучшей защитой против нападения неприятеля, потому что сила каждой армии и каждого флота в конце-концов покоится на готовности воина погибнуть за свой народ. Быть участником войны и ничем не проявить своей решимости умереть, не доказать своей готовности к гибели — значит внушить врагам сомнение в своем мужестве, значит ободрить их дерзость мыслью о беззащитности той страны, на которую они нападают, значит поощрить их к новому нашествию, отражение которого потребует новых кровопролитий. Таким образом, в воинском малодушии всегда есть несомненное зерно измены и предательства".

"Кроме такого косвенного ущерба русскому народу, небогатовская сдача принесла и значительный материальный ущерб, так как она усилила неприятельский флот судами сдавшейся эскадры. Небывалость цусимского позора заключается именно в сдаче неприятелю средств и орудий государственной обороны, не израсходованных в честном бою. Даже и без боя Небогатов в любой момент мог бы потопить свои суда, как потопили их капитаны "Рюрика", "Варяга", "Изумруда" и матросы миноносца, захваченного японцами у П.-Артура. При этом не было такой роковой альтернативы: либо гибель 2,000 жизней, либо поднесение микадо подарка в виде четырех военных судов. Разумеется, при потоплении судов некоторый процент команды мог погибнуть, по неумению плавать или по недостатку спасательных принадлежностей; большая же часть ее была бы спасена нашими и японскими миноносками, транспортами и т. д., как это было и в других подобных случаях в этой-же войне. Процент погибших мог быть значительным опять-таки только по вине самого же Небогатова, не позаботившегося ни обучением команды, ни снабжением ее пробковыми поясами. Гуманность, бесспорно, святое чувство; но нельзя-же прикрывать им собственное малодушие и нерадивость. Нет ничего в мире ценнее и выше человеческой жизни, кроме однако-же, жизни целой нации, сохранение которой нередко требует гибели ее лучших сынов. К народам в наивысшей степени применимо изречение Спасителя; "не оживет, аще не умрет". Адмирал — не сестра милосердия. Гуманность полководца заключается вовсе не в том, чтоб избегать пролития человеческой крови, a в том, чтобы достигать стоящих перед ним ближайших задач рационально — государственного благополучия ценою наименьших человеческих жертв. Будучи, как говорят, образцовым военным в мирное время Небогатов был обязан сообразоваться и с государственными интересами. Если бы все полководцы и флотоводцы руководились одним желанием избежать кровопролития, им пришлось бы заниматься только сдачей неприятелю вверенных им эскадр, армий и крепостей; но такая прямолинейная гуманность знаменовала бы собой в период всеобщей политической борьбы за существование безусловную смерть нации и государства. Всего последовательнее было бы совсем не вести третью эскадру через океаны, а оставить 2000 молодых жизней дома, в Кронштадте, в Либаве, где им ничто не угрожало, ибо гуманист в адмиральском мундире, еще не отчаливая от родного берега, прекрасно знал роковую разницу в быстроходности и в вооружении своих судов и японских. Зачем же ему понадобилась вся эта комедия боевого плавания с заведомо негодными для боя средствами и с единственной решимостью — сохранить 2000 молодых и старых жизней? С одной стороны, какая-то неожиданная гуманность военного человека, а с другой — видное соучастие в преступной мистификации русского народа, стоившей таких огромных и человеческих и материальных жертв".

"Очевидно, Небогатов — такой же плохой гражданин, как и плохой воин; и совершенно напрасно наши либералы пытаются превратить его воинский грех в гражданский подвиг, скрашенный гуманизмом. На военной деморализации никак не построишь здоровой гражданской морали, точно так же, как разложение и смерть не могут служить основой жизни. Позорная эпопея Цусимы и весь Небогатовский процесс, со всеми припевами либеральной защиты и печати, поучителен, именно как характерный симптом глубокого национально-государственного разложения, переживаемого русским обществом"… "Сравните в этом отношении нас и Японцев. Какая поразительная разница! В то время, как наши адмиралы проявляют свою гуманность в сдаче без боя вооруженных для боя эскадр, японские простые транспорты с десантом, лишенные пушек и каких бы то ни было орудий защиты, застигнутые крейсерами адм. Безобразова, героически идут ко дну. Русские адмиралы с готовностью поднимают японский флаг, а японский десант предпочитает позорной сдаче поголовное харакири без всяких соображений о бесполезной гибели молодых жизней, дающих пример сверхчеловеческого героизма. В то время, как у нас адвокаты, передовые публицисты и многие из членов общества славословят гуманность капитуляции, открывающей грудь родины для новых ударов, японские пленные разбивают свои головы о камни. Неправда ли, поразительный контраст в самой психологии восходящих и нисходящих наций!"..[313]

* * *

Когда отряд Небогатова присоединился в водах Аннама к эскадре Рожественского, последний издал приказ (№ 229 от 26 апреля 1905 г.); в нем адмирал восхвалял молодецкий переход этого отряда, выяснял наши силы и японские, указывал преимущества японской эскадры перед нашей и разъяснял, каким образом возможно сделать эти преимущества менее действительными. Этот приказ Рожественского заканчивался словами:

"Японцы беспредельно преданы престолу и своей родине; они не сносят бесчестья и умирают героями. Но и мы клялись перед Престолом Всевышнего. Господь укрепил дух наш, помог нам одолеть тяготы похода, доселе беспримерного. Господь укрепит и десницу нашу, благословит — исполнить завет Государев и кровью смыть горький стыд Родины".

Читал этот приказ и Небогатов; читали его также и командиры, и офицеры сдавшихся Японцам кораблей; тем не менее без боя были отданы неприятелю и броненосцы отряда, который вел Небогатов 15-го мая, и миноносец "Бедовый", на котором находился сам автор этого приказа, адмирал Рожественский…

Крови в бою было пролито много, но самое кровопролитие было сделано бесцельно, неразумно, нелепо; горький стыд Родины оказался совсем не смытым; и тяжким безумием с нашей стороны было делать этот исторический шаг, заранее зная себя не подготовленным к нему.

"Там, где раз был поднят русский флаг, он не может уже быть спущен"… Это историческое изречение Императора Николая І-го, который за сдачу фрегата без боя разжаловал в нижние чины всех его офицеров, оказалось в бою под Цусимой, как видно, настолько основательно позабытым, что первым должен был показать пример сдачи тот самый броненосец, который носил имя этого Императора… Одновременно с этим броненосцем сдались два другие, на которых никто из офицеров не пострадал… Все это является, несомненно, результатом упадка духа в нашем флоте. Анализируя этот прискорбный факт, капитан Кладо выразил по этому поводу в "Нов. Врем." за 1905 г. ряд мыслей, которые в сжатом извлечении сводятся к следующему:

Наши боевые суда без боя сдались. Факт позорный. Те, кто сдались, поступили прямо против устава, против морского евангелия, при чтении которого на корабле все обнажают головы. Но одни ли они виноваты, те, кто сдался? Нет не одни они… Перед ними в войну 1904-5 г. находился уже целый ряд других примеров, где преступления против устава одно за другим оставались безнаказанными.

Никто не оказался ответственным за ночь с 26 на 27 января 1904 г., когда наша эскадра преступно была оставлена на внешнем рейде П.-Артура без достаточной охраны ее от японских миноносцев.

"При обстоятельствах, совершенно немогущих быть оправданными", два из трех владивостокских крейсеров во время войны были посажены на камни; и это прошло для них безнаказанным.

Перед боем с адм. Камимурой наши владивостокские крейсера в ночь на 1-е августа 1904 г. шли неверным курсом, очутились к утру у берегов Японии, и были отрезаны неприятелем от Владивостока; в конце боя — "Россия" и "Громобой" предоставили слабый и поврежденный "Рюрик" его собственным силам в борьбе с неприятелем и ушли от него… Дело это осталось тогда замятым и не расследованным. Донесение об этом бое после получения его в СПб. умышленно было задержано на двое суток.

Незадолго до войны, да еще где, — в родных водах Балтийского моря, наши моряки потопили поврежденный ими броненосец "Гангут", имея полную возможность выброситься на песчаную отмель и спасти его. Дело это осталось совершенно нерасследованным; а причастные к нему лица безнаказанно продолжали идти вперед по служебной лестнице вплоть до Цусимы…

Перед глазами наших моряков изо дня в день демонстрировалась своеобразно организованная система в деле строительства наших судов и снаряжения их. Это была в своем роде высшая школа преступности, с формальной стороны искусно огражденная от придирок контроля.

При таком отношении к делу до войны и во время самой войны в морском ведомстве совсем почти не было ярких примеров для укрепления и воспитания на них в молодежи нравственного отношения к делу и чувства долга перед Родиной. Бессвязно бормотались только слова морского евангелия, но переход от слова к делу считался в ведомстве как бы необязательным для для всех, кто не носил имя "Ваньки"…

"Как ни поразителен с первого взгляда тот факт, что командиры и офицеры нашли возможным подчиниться приказанию Небогатова о сдаче", — пишет капитан Кладо, — "но в сущности они выказали тот самый взгляд на дисциплину, который в нашем флоте прививался личному составу неуклонно в продолжение многих лет; а именно: — "Не сметь рассуждать, чтобы начальство не приказывало; и раз оно приказывает, ответственность с меня снимается; а что из этого выйдет, — дело не мое"… Всякая личная инициатива, всякая решимость взять на себя ответственность, хотя бы для пользы дела, сугубо у нас преследовалась, раз только эта решимость шла наперекор приказам начальства. Можно было быть преступно бездеятельным, ленивым, можно было не стесняться с казенным сундуком, можно было быть замешанным в самых сомнительных делах, — все это спускалось, на все смотрели сквозь пальцы. Но указать, хотя бы в очень важных случаях, что начальство поступает преступно, что оно делает распоряжения, идущие в явный вред государству, — это не прощалось никогда. Из-за "нежелания обидеть" отдельных лиц делалось все и вся. Забывали при этом только одно, как много этим обижали Россию… Но где было о ней помнить: она не мозолила глаз; она не обивала министерских порогов; она не высказывала своих обид; она молча сносила все, что взваливали ей на ее многострадальную спину эти люди, близорукие люди, забывшие свой долг перед Родиной. Вот и пожали то, что посеяли… На "Рюрике" оставался целым один только флотский офицер, половина команды выбыла из строя, и все-таки крейсер успели потопить; а здесь, на броненосцах "Сенявин" и "Апраксин", были все живы и здоровы, как сообщал об этом главный морской штаб, а корабли позорно были сданы врагу… Так влияло на слабых, колеблющихся и неуверенных в себе, все то нехорошее, что они перед собою видели, как пример для подражания. Но не одни слабые были на эскадре, были и сильные, были и герои, перед самоотверженным подвигом которых следует преклониться. И этих сильных нашлось гораздо более чем слабых. На броненосцах, погибших 14 мая днем и вечером, работа машин и стрельба не прекращалась до самого последнего момента погружения их в воду, когда весь персонал корабля ясно сознавал уже свое бессилие — предотвратить гибель судна. Честь и слава этим людям, гордым и сильным духом! Их не сломили ни тяжелая обстановка труда во время боя, ни самые пагубные влияния, среди которых протекла их жизнь… Нравственную силу и честное сознание долга они нашли в самих себе"…

Памяти этих героев посвящается приводимое здесь стихотворение[314]:

На далеком океане,

Над кудрями волн седых,

Вьются в утреннем тумане

Стаи чаек молодых.

Молят каждым скорбным криком,

Молят каждым взмахом крыл,

Чтоб в молчании великом

Океан им глубь раскрыл.

* * *

"Там на дне твоем глубоком,

Спят герои мертвым сном.

Дай на них взглянуть хоть оком,

Спеть о крае им родном.

Дай шепнуть им все надежды,

Все мольбы, всю скорбь о них; —

И, открыв с улыбкой вежды,

Встанет рать борцов лихих"…

* * *

"Сжалься! На Руси тоскою

Сердце рвется пополам,

И сливаются рекою

Слезы всех, кто плачет там.

Та река к тебе несется

И найдет на дно свой путь:

Слезка каждая прольется

На родимую ей грудь"…

* * *

Вьются чайки,

Что-то ищет

В недрах вод их грустный взор;

Но в ответ лишь ветер свищет,

Ходят волны выше гор…