Гордость и предубеждения

Вскоре я ушел из института, хотя некоторые профессора относились ко мне очень хорошо, уговаривали остаться, даже записали меня в академический отпуск. Но я уже для себя решил не брать то, что само легко плывет в руки, и этим соблазнительным предложением не воспользовался. Конечно, впоследствии не раз об этом жалел. В силу природной непрактичности я меньше всего думал о том, на что жить. Но этот вечный вопрос все время вылезал сам собой. Я все еще ходил в армейской, защитного цвета телогрейке, как хиппи.

Вначале попал в мастерскую, где готовились к исполнению большой мозаики “1905 год” по эскизу В. Фаворского. Для начала предлагали разбирать ящики со смальтой – по цветам. Работа неторопливая, на любителя, но я сгорал от нетерпения выложиться, вкалывать изо всех сил. Тогда ведь нельзя было продавать свое творчество, минуя худсоветы, – а там везде все схвачено намертво!

Даже в конце шестидесятых все наши великие ныне звезды нонконформизма отдавали свои работы почти задаром, а то и просто дарили коллекционерам и “поклонникам”. В 1968 году я сопровождал по мастерским художников Лианозовской группы, где были Рабин, Мастеркова, Немухин, Шварцман, некого итальянского издателя Юрия Крайского. Так тот брал с собой вместо денег полпортфеля копеечных цветных авторучек и ими с великой важностью расплачивался за картины. Так что для “бытовой” жизни у всех был какой-то заработок “на стороне”: преподавание, иллюстрации, декорации, работа в комбинатах МОСХа.

Но у меня пока выбора не было, так как не было диплома. Поэтому оставались лишь низшие ступени советского бизнеса, очень своеобразные!

В живописном комбинате предложили войти в бригаду копиистов, которые конвейерным поточным методом изготовляли повторы картины Владимира Серова “Ленин провозглашает советскую власть на II съезде Советов”. Писали копии не с оригинала, а с “эталонов”.

Один, самый маститый, писал Ленина и вождей, другой – толпу, третий – еще что-то. Кто-то писал люстру и фон, мне же предложили только “подмалевок”. Отказался вежливо. Кстати, слышал рассказ участника этого II съезда Советов, на конференции в Манеже. Видно было по нему, что мужик простой, работяга, не политик. Но – недоглядели. Он говорит: “Всё в этой картине вранье, ничего похожего. Люстры не горели, стоял махорочный дым и вонища фронтовая. Ленина не пускали на трибуну, его не узнали. Он ведь был тогда, для конспирации, без усов и без бородки, да еще зуб болел, щека подвязана. Только Свердлов его узнал и вытащил в президиум. Вот что надо было рисовать!” Художники здорово испугались. Ну, это к слову.

Следующим этапом одиссеи был цех сухой кисти, где производились огромные портреты вождей для празднеств. Это было самое выгодное занятие в то время, и никого они к себе не брали. Надо было год стажироваться – и никаких перспектив в будущем! Наконец, благодаря одной милой даме с красивым именем Марлен, попал в компанию оформителей на ВДНХ. Это был, к счастью, совсем другой уровень: почти монументальное искусство! “Декоративные панно”, фризы, фрески. Пафосная, очень по-советски “правильная”, но все-таки живопись. Главным художником ВДНХ был в то время Роман Клике, из плеяды конструктивистов двадцатых годов, отсидевший срок в ГУЛАГе. Нашим боссом был тогда Толя Гитберг, талантливый креативщик. Художники разных специальностей составляли бригаду. Всего в бригаде – 6 человек. Оформители того времени – люди особые, энергичные, всегда нарасхват, востребованные постоянно. Года полтора я работал в этой области. После армии, наверное, это была неизбежная передышка. Один раз чуть не свалился с высоты 8 метров – “поехали” леса; другой раз, делая фреску, потерял сознание от паров нитрокраски.