Приключения на Лазурном берегу

Летом 1993 года меня попросили сделать несколько рекламных плакатов для двух малоизвестных фольклорных ансамблей. Просьба была довольно странная, так как денег у заказчика не было, все мыслилось “на общественных началах”. Чтобы сразу отказаться, было по крайней мере три причины: неинтересно, непрестижно и к тому же бесплатно. Но заказчица с таким энтузиазмом и восторженностью рассказывала о молодых самодеятельных танцорах и музыкантах из Кишинева и Сыктывкара, о том, как она хочет от души, бескорыстно помочь им показать себя в Европе, на Всемирном фольклорном фестивале в Ницце и Мартиге – что не заразиться ее романтизмом было невозможно. К тому же я вспомнил, что у меня было несколько акварельных композиций, оставшихся от какой-то старой работы. Мы запросили оргкомитет фестиваля, не интересует ли их выставка на тему “Танцы народов СССР”. Так я, неожиданно для себя, стал членом большой артистической группы, в составе которой, в конце июля 1993 года, прибыл во Францию, в городок под названием Ницца, хорошо известный всем советским гражданам.

Тут меня и ждал удар. Оргкомитет фестиваля не нашел денег на аренду помещения для выставки и предложил мне остаться участником фестиваля “без определенных обязанностей”. Что может быть лучше: море, солнце, пляжи Ниццы – и полная свобода на две недели! А потом – еще более крупный и интересный фестиваль в Мартиге, а потом поездка по городам Прованса. Проблем оставалось только две – страшная жара и особый режим жизни участников, которому я должен был строго подчиняться. Разместили все делегации в обширном зеленом студгородке, охраняемом суданскими неграми с автоматами. Рано утром, после обильного завтрака в общей студенческой столовой, все артисты садились в автобусы и уезжали на репетиции до обеда. На все это время комплекс студгородка наглухо закрывался для входа и выхода, т. е. никому ни войти, ни выйти было невозможно. Охрана здесь не разговаривала, а держала палец на спусковом крючке. После обеда, в 17 часов автобусы уезжали на концерты и возвращались в 22 часа, т. е или сиди дома, или жди до ночи – и никаких вариантов.

Первые дни я наслаждался бездумно морем, загорал и плавал. Широкая полоса галечного пляжа в то время тянулась вдоль всей Английской набережной – Promenade des Anglais. Но вскоре стало скучновато.

Я купил автобусный билет на 10 дней и решил поездить по Лазурному берегу. Возле Сада Альберта I сел в старенький автобус и поехал без цели куда-нибудь, глядя в открытое окно.

Так я доехал до местечка Фрежюс и вышел на остановке, поняв, что из окна ничего интересного не увижу. Времени было много, и, глядя на указатели, решил пойти до Сан-Рафаэля: название понравилось, в нем было что-то ренессансное. Но первое, что я увидел, это огромные рекламные щиты на белых высоких столбах, обступившие оживленный перекресток. Мы еще не слыхали, по крайней мере я, о цифровой печати, и меня поразили качество полиграфии и грандиозные размеры. Не знал, что очень скоро Москва всех переплюнет в рекламной гигантомании!

Людей из-за жары совсем не было, кроме двух унылых проституток на высоких каблуках. Вскоре блеснуло море, воздух изменился, и я вышел к огромному песчаному пляжу, заполненному тысячами людей и рядами красно-белых зонтов. Я лихорадочно вспоминал обрывки французских фраз, сетуя, что не успел купить даже разговорник. После чинной и строгой Ниццы здесь царили анархия и непосредственность. Музыка неслась со всех сторон, что в Ницце было запрещено. Я бросился в воду, проталкиваясь среди орущих детей и мам. Море было мелкое и густонаселенное. Уже на берегу кто-то обратился ко мне с вопросом. Я, чтобы пресечь разговор, отрицательно замотал головой: “Простите, у меня плохой французский, я из Москвы”. Это было очень неосторожно – парень заорал на весь пляж: “De Moscou! De Moscou! Russe! Gorbachev!” Образовалась толпа, все кричали “Gorbachev!” и стремились что-то сказать, похлопать по плечу, тянули пачки сигарет. Оставалось только всем кивать и улыбаться. Я не мог им объяснить, что Горбачева у нас уже давно нет. Кто-то стал мне говорить, что на этот пляж высадился когда-то Наполеон, прибыв из своего Египетского похода. Оказалось, что я понимаю лучше, чем говорю. На обратном пути автобус был полон детей, и я прислушивался к их щебету, стараясь понять отдельные слова. Автобус шел небыстро, часто останавливался, водитель объявлял: “Antibes! Saint-C?zaire! Antheor! La Napoule!” На каждой остановке хотелось выйти и пройтись пешком, посмотреть, что это! Но надо успевать к обеду, а то негры не пустят! Моя остановка – “Rue des Euvcaliptes”.

Вечер я проводил в кафе на пляже Negresco, где все стоило одинаково – 15 fr. Как всегда, оказался доброжелатель рядом: “А вы видели античную Ниццу? Арену? Я там живу – могу вам показать!”. Сели в его “фиат” и вскоре увидели прекрасные руины античного театра с огромной аркой. Они совсем не входили в образ Ниццы как модного курорта. Еще была “Стена Аполлона”, что-то вроде парка скульптур. Античная, греческая Ницца.

Но была в голове у меня одна мечта идиота – увидеть Сент-Пол. Восемь лет назад, когда мы, будучи в круизе, неслись автобусом по Лазурному берегу, экскурсовод сказала, что тайное место отдыха художников и киношников Франции – именно Сент-Пол (Saint-Paul). Но его не было даже на карте, которая висела у нас в спальне, в Лицее. Автобуса из Ниццы туда не было. Мой новый знакомый Клод сказал, что надо ехать через Grasse, а в Grasse можно попасть через Antibes. Получалось очень сложно, но в какой-то день я решил отправиться пораньше и пожертвовать, если не буду успевать, даже общим обедом. Обеды эти, в огромной столовой общежития, сразу стали символом всеобщего разноплеменного общения, поцелуев, приветствий – чему способствовали обязательные 2 литра красного вина на каждом четырехместном круглом столике.

Тем не менее в 8 утра я уже стоял на остановке возле старого рынка. В Антибе все-таки решил потратить хоть часок, но выйти к морю и увидеть знаменитый порт. С какой-то площадки в старом городе открылась красивейшая, сложная, изрезанная длиннейшими молами панорама огромной голубой бухты. Вообще, множество больших, удобных, широких бухт, таких как в Ментоне, Сан-Рафаэле, Антибе – составляют, наверно, природную красоту Ривьеры. В отличие от Крыма, горы здесь не очень влияют на приморский пейзаж. Бухты по берегам плотно и очень продуманно застроены, на каждом отрезке берега есть своя доминанта: в Антибах это суровая и простая, как свеча, колокольня XII века, в старом городе, на мысу. Я рисовал бухту, усевшись на парапете у воды, когда подошел загорелый и совершенно седой человек в шортах, тоже с папкой под мышкой. Он постоял рядом, потом говорит: “Вы из Москвы” (по-французски). Я, уже автоматически, отвечаю: “Oui, oui. Je suis”. Он говорит: “Я, из Польши, тоже художник, живу в Лионе, сейчас хочу поехать в Грас, давно собирался”. Тут уже перешли на польско-русский. Я говорю: “Совпадение: я в Сент-Поль, по дороге, поехали вместе”. Сели в автобус, он достал из своей папки несколько отпечатанных post carde – почтовые открытки по-нашему: домик в лучах заката, куст роз на обрыве, собака, спящая у крыльца, – его заказные работы, не очень серьезное искусство по московским меркам. “А в Париж я не рвусь, эти битвы богов и титанов меня не интересуют”. Я подумал тогда: “Вот типичный характер графика – люди везде одинаковы”. Так мы доехали до Граса и простились, обменявшись адресами.

Наконец – моя остановка. Вышел – кругом типичная сельская местность. Оказалось, надо подниматься на довольно высокую гору, на вершине которой, как на пьедестале, расположился загадочный Saint-Paul. Я ощутил вкус настоящего приключения и двинулся в гору. Поднимался по узкой серпантинной дорожке среди плантаций апельсинов и персиков, цветущих красных рододендронов и фиолетовых глициний. Роскошные виды на окрестные сады, горы и долины открывались с каждой очередной террасы. В конце концов добрался до высоченной крепостной стены, с трудом найдя узенькую лестничку наверх. Поднялся в деревню с неизменной белой башней на центральной площади. Рекламная табличка у дома мэрии извещала, что здесь жили Пикассо, Брак, Леже, Марке, Дерен, Матисс, Киплинг, Метерлинк, Шагал. Интуиция завела меня в узкий дворик, а в нем открытая дверь с медной табличкой “La Colombe d’Or” – “Золотой голубь”. Также было написано, что все картины на стенах подарены посетителями. А в зале висели “подарки” Модильяни, Руо, Шагала, Миро, Пикассо, но почему-то – копии. Я спросил: почему? Оказывается, в шестидесятых годах случилась “большая кража”, и с тех пор оригиналы отдали на хранение. (Их искали два года.) Официант сказал, после моей дежурной фразы “Je suis le peintre de Moscou”, что здесь есть большой музей, и написал на бумажке “Maeght”. Я вспомнил тут же своего друга Олега Целкова, которого пригласила в свое время в Париж именно галерея “Maeght”! Совпадение? В музее разъяснили, что “Maeght” – это большой и богатый благотворительный еврейский фонд. Достаточно сказать, что здесь находится одна из лучших и самых больших картин Шагала – “Жизнь”. Побродил еще час по узким улочкам игрушечного городка, расположенного высоко над долиной. Чувство уединенности, покоя, дивный воздух я ощущаю даже сегодня. Почти на каждом доме – мемориальная доска. Вечером той же точно дорогой вернулся в вечерний Антиб.

Здесь пересел на автобус в Ниццу. Рядом скучала симпатичная пожилая женщина, и я решил спросить у нее про какой-то памятник за окном. Она сразу же спросила: “Вы из России? Слышу по акценту!” Я говорю, что да, из Москвы, на фестивале здесь. “А знаете ли вы Башкирцеву?” Я опешил от ее вопроса, с трудом вспомнил – вроде художница, не то поэтесса. Старушка продолжает: “Это самая известная, самая любимая дама здесь, в Ницце! Моя grande maman с ней училась! Были Вы в музее Cheret? Вам надо пойти, там ее автопортрет! Сейчас, когда будем в Ницце, я Вам покажу, где она жила, где была ее вилла”.

Кончилось тем, что мадам взяла надо мной шефство: я даже купил белую розу и возложил к мемориальной доске “Marie Bashkirtseff”. Потом мы прошлись к фонтану Башкирцевой в виде настенной раковины, невдалеке от арабского пляжа.

Пришлось подарить мадам фломастерный рисуночек с галантной французской фразой из школьной программы: “C’est le jour tr?s belle, ou je vous ai rencontr?”. Тут уж она сказала, что хочет сделать present, взяла такси и повезла меня смотреть Cath?drale Orthodoxe Russe, очень изящную церковь с зелеными куполами, которую я, каюсь, еще не видел, даже не знал, что она есть в Ницце. Поставили две свечки.

На следующий день в Каннах очередной доброжелатель посоветовал мне посмотреть историческую бухту, откуда Наполеон отплыл на остров Эльбу. “Там туристы редко бывают”, – сказал этот господин. К бухте Наполеона я пошел пешком, хотя путь был не близкий: полтора часа берегом моря. Бухта называется Golf-Juan, она отмечена красивой колонной с бюстом Наполеона. Как и в Каннах, здесь большой морской порт, стоят сотни яхт. Выпил кофе в заведении, где когда-то будто бы завтракал Наполеон и кругом висели его портреты и знамена.

Затем – снова автобус, выхожу в Ментоне, Perle de France. Вышел к старому городу, расположенному на склоне пологого холма, спускающегося уступами к морю. Старинные дома, похожие на крепости, однообразные, как каменная толпа, очень живописные. Те же яхты и пальмы, а украшение бухты – высоченная барочная колокольня и белый виадук по всей долине городского причала, очень красивый. Красиво все неправдоподобно, как декорация к опере.

На обратном пути с грустью стал думать о будущем, о том, что ждет в Москве. С наступлением сумерек очутился в той части Ниццы, где никогда раньше не был, на улице магазинов и офисов, где днем полно народа, а вечером всё быстро пустеет. В какой-то момент я оглянулся и увидел, что вокруг никого нет, а я иду по улице и не знаю, куда она ведет. На тротуарах появились кучки темнокожих людей, изнывающих от скуки. Приглядевшись в темноте, я понял, что по одной стороне стоят арабы, а по другой – негры. Я, помню, вначале не особенно волновался – шел себе и курил, думая о чем-то далеком. Но они стали подходить ближе, впереди негритянские мальчишки стали что-то кричать, смеясь, поигрывая палками и цепями. Я все равно никак не реагировал. Они стали что-то спрашивать, как я понял, про деньги и часы, а я в ответ повторял одно – “фильтруй базар”, что заставило их прислушиваться с удивлением. Но ситуация накалялась, активизировались арабы, агрессивно загородили дорогу.

Тут наконец я увидел знакомую улицу Виктора Гюго, свернул резко, увидел такси, нырнул в него, сказал: “Bon soir! Plus vite, s’il vous pla?t!” Негры между тем заглядывали в окна и крутили пальцем у виска. Водитель, улыбаясь, спросил, глядя на мой бейджик: “A la maison?” Когда я рассчитывался, он сказал только одну фразу, смысл был очень простой: “Вечером это их территория, вам просто надо было брать авто”. Его спокойствие меня поразило: слово “терпимость” у нас еще не было популярно, “толерантность” – тем более.

В последний день нас ждал еще один подарок от Ниццы – “Битва цветов”, знаменитый ежегодный местный карнавал, он же конкурс красоты. С утра улицы и террасы вдоль Promenade des Anglais заполнились шумной многотысячной толпой, ожидавшей начала карнавального шествия. И вот – вереница машин, утопающих в цветах, с платформами, на которых громоздились огромные цветочные композиции, увенчанные стройными красавицами в бикини (королевами красоты всех областей и городов Прованса). Под восторженные крики и бой барабанов цветочное шествие медленно двигалось по берегу моря, а за ним шли с огромными флагами своих стран все делегации всемирного фестиваля “Grande nuits de Nice” в ярких национальных нарядах, под музыку своих оркестров.

Грохотали корейские барабаны, африканские там-тамы, пели скрипочки израильской делегации, аргентинские аккордеоны играли танго, однообразно гудели гуральские волынки, новозеландские флейты, швейцарские рожки. Зрители и зеваки по сторонам одинаково радушно аплодировали всем делегациям. Музыканты и танцоры шли под дождем из роз и тюльпанов. Помню свои ощущения в эти минуты: впервые в жизни я чувствовал себя гражданином мира, огромного и доброжелательного, и это чувство рождало ощущение счастья, ни с чем не сравнимого. Позади было 60 лет жизни за железным занавесом, 60 лет выживания в ядовитых парах подозрительности и страха, предательства и двуличия. Казалось, все это позади. Невозможно было представить, что совсем скоро будут Чечня, Абхазия, Грузия, а затем вернется и занавес, и кое-что похуже.

Наши артисты, юные мальчики и девочки из Воркуты и Коми АССР, конечно, благодарили организатора поездки, Елену Ивановну Коренную, за всё. Но к окружающему, беспечному веселью относились крайне подозрительно и как-то равнодушно: “Все это чужое!”

По окончании фестиваля в Мартиге наши артисты еще несколько дней выступали на разных площадках и частных корпоративах, а затем поехали на своих автобусах в двухнедельное турне по многим городам и городкам Прованса – и я с ними. Кое-что из тогдашних рисунков на скорую руку сохранилось у меня до сих пор. Помню разнообразную природу Прованса: горы, скалы, водопады, ущелья, поля лаванды, старинные крепости, дубовые рощи, желтые нивы, сады.

Горный Прованс – довольно суровый край.

При всем этом у всех французов вид как будто рассеянный, беспечный, благодушный. Это, видимо, их особая манера жить. Ни одно мероприятие не начинается вовремя: если договорились в 7 часов, придут в 8. Если сказали “встретимся на мосту” – ищите в кафе. Это не Париж, это провинция. Вместе с тем наши артисты, которые жили у местных волонтеров, возвращались по утрам к своим автобусам с чемоданами подарков. Под конец уже не знали, куда что девать. И расставались со слезами на глазах. А я старался каждую свободную минуту что-то порисовать на память, в основном фломастером. В Провансе было много памятников древней, еще римской истории, в прекрасной, на удивление, сохранности – виадуки, крепости.

29 августа 1993 года мы возвращались в Москву, где нас ждали расстрел Белого дома, противостояния, стрельба, смерти, похороны, митинги, аресты, помилования – вся наша бессмысленная российская толкотня, на которую мы тратим свои короткие жизни.