17

В Москву приехала Айседора Дункан. Ее пригласил Луначарский. Для себя и для своей будущей школы знаменитая босоножка получила от нашего правительства роскошный особняк на Пречистенке. По-купечески роскошный особняк.

– Толя, – сказал Есенин, усевшись на стол, за которым я трудно ковырялся, как говорили мы, над лирическими строчками. – Толя, слушай, я познакомился с Айседорой Дункан.

– Очень рад, – сказал я, не отрывая глаз от рукописи. – Поздравляю.

– Я влюбился в нее, Анатолий.

– Ты? Влюбился?

– По уши! – Ты?..

– Честное слово!

– Не верю, Сережа.

– Почему это ты не веришь?

– Не ве-рю, – повторил я, обмакнув перо в чернила.

– Уж, может, я не могу влюбиться?

– Полагаю.

Он почесал за ухом.

– Ну, увлекся, что ли.

– Ты? Увлекся?

Он опять почесал за ухом.

– Ну, ладно, ладно. Она мне понравилась.

– Так ведь кругом говорят, Сережа, что она… Есенин перебил:

– А я люблю пожилых женщин.

– Люби, люби на здоровье! Но кляксу я все-таки посадил.

– И буду любить. Буду!

Вдруг он испуганно взглянул на лист бумаги, который лежал передо мной:

– Что? Кляксу посадил? Сейчас посадил?

– Ага.

Он мрачно взглянул на меня:

– Это дурная примета… Эх, растяпа!

Я скомкал лист и выбросил его за окно.

– Все равно это дурная примета.

– Вот вздор-то!

– Увидишь!

– Не болтай чепухи, Сережа.

– Пушкин тоже в приметы верил.

– Сто лет тому назад.

– А писал-то он стихи сто лет тому назад не хуже нас с тобой.

Вскоре Есенин перебрался к Дункан, в ее особняк на Пречистенке.