ОПЕРАЦИЯ «ЦЕППЕЛИН»

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ОПЕРАЦИЯ «ЦЕППЕЛИН»

Разведка в США — Оккупационная политика во Франции — Различные аспекты операции «Цеппелин» — Обучение русских военнопленных — Армия Власова — Предательство «Дружины» — Реакция на политику Гитлера в России — План уничтожения русской промышленности — Успехи наших радистов.

Много забот постоянно доставляла нам недостаточно налаженная разведывательная работа в Соединенных Штатах Америки. После вступления США в войну мы стали ощущать это настолько сильно, что, думается, можно назвать этот период одним из самых мрачных глав в истории немецкой разведки. После того, как ФБР (Федеральное Бюро Расследований) раскрыло наши важнейшие каналы связи, у нас здесь почти не осталось ненарушенных контактов. Многие нелегальные радиоточки не выходили на связь. Множество агентов — и мужчин, и женщин, — ожидали восстановления контактов. После многомесячной паузы многие из них, как говорят на профессиональном жаргоне разведчиков, «скисли», они проявляли мало интереса к новым заданиям или вообще отказывались их выполнять. Военная разведка оказалась не в лучшем положении. Однако, в конце концов, нам удалось достичь некоторых успехов, о чем я расскажу ниже.

Сразу же в начале 1942 года я начал собирать материал о производственных возможностях американской военной промышленности. Все наши разведывательные зарубежные пункты, особенно расположенные в Испании и Швеции, должны были поставлять соответствующую информацию. Кроме того, я через все отраслевые учреждения министерства иностранных дел получал надлежащую информацию. Над оценкой материалов работали лучшие специалисты. Особое внимание мы уделяли американским военно-воздушным силам и увеличению тоннажа судов. Нам было ясно, что со вступлением США в войну Великобритания будет в полном объеме использовать американский военный потенциал и в качестве подготовки к вторжению на континент в результате десантной операции развернет мощное воздушное наступление на Германию.

Через три месяца я представил Гейдриху готовый доклад. Во время чтения у него изменялось выражение лица — в недоумении смотрел он на цифры, отражающие, в соответствии с нашими прогнозами, производство стали в США — от 85 до 90 млн. тонн. Для наглядности мы включили вдоклад данные овозможностях германской сталелитейной промышленности, с учетом всех имеющихся унас в Европе ресурсов — этот показатель составлял максимум 62 млн. тонн. Объем производства истребителей и бомбардировщиков на 1943 г. в Германии был на 25% ниже, чем, по нашим подсчетам, должны были произвести американцы.

Гейдрих сначала ознакомил с этим докладом Гиммлера, а затем Геринга. Последний вскоре после этого вызвал Гейдриха и меня к себе на беседу, которая окончилась для меня неожиданно быстро. Геринг пренебрежительно взглянул на меня сверху вниз, отдал мне доклад и сказал: «Все, что вы там написали, чепуха. Вам бы лучше проверить свои нервы». Гейдрих еще некоторое время оставался у Геринга и потом рассказал мне, что пытался заступиться за меня перед Герингом, но безуспешно. Кроме того, на первой странице моего доклада Геринг написал своим крупным почерком: «Шелленберг спятил».

Геринг обсуждал доклад и с Гитлером, который пришел сначала в сильное раздражение, но потом, видимо под влиянием Геринга, стал относиться к докладу насмешливо. Все же, что-то казалось ему в докладе не совсем ладным. Он назвал такую форму информации «общественно опасной» и приказал ни в коем случае не знакомить другие учреждения с этим докладом, а копии изъять. (В Нюрнберге, где моя камера находилась напротив камеры Геринга, благодаря чему я, при случае, мог обменяться с ним парой слов, он сказал мне как-то: «Тогда вы были вполне нормальным»).

В то время как наша разведывательная деятельность в США оставляла желать много лучшего, американцы поражали нас достигнутыми ими в этой области успехами в Европе. Их главным опорным пунктом был Виши. Здесь находились их в высшей степени способные резиденты — посланник Мэрфи и адмирал Лиги, за деятельностью которых я наблюдал с величайшим беспокойством. Однако мои сообщения о политической активности этих американских представителей расценивались как преувеличенные. Фюрер, сообщили мне, не придает политической деятельности американцев в Виши большого значения. (Однако в действительности уже тогда адмирал Лиги успешно подготавливал отпадение Северной Африки от маршала Петэна. После ошеломляющей высадки союзников в Северной Африке мне и Канарису пришлось испытать на себе всю ярость Гитлера).

Решающее значение для формирования мнения высшего немецкого руководства относительно Франции имели донесения гестапо, которые изображали эту страну только лишь как опасный центр политического сопротивления, руководимого английской разведкой. Эта односторонняя точка зрения не только отравляла отношение германского руководства к Франции, но и в значительной мере искажала перспективу. В конце концов, невозможно уже было отличить политику от полицейских мер. Получилось так, что мы сами распределили роли с американцами следующим образом — своим лозунгом «беспощадная решимость» мы сеяли ненависть, а наши противники пожинали богатый урожай. Наконец, даже те немногие французы, которые относились к нам благожелательно, перешли на сторону Сопротивления.

Немало проблем, влияние которых испытывала наша разведка, возникало в результате склоки между бесчисленными немецкими ведомствами и учреждениями во Франции — командующими соединений и командирами отдельных родов войск, гигантской организацией Тодта, в распоряжении которой находилось огромное количество иностранных рабочих, комиссия по вопросам перемирия, имперским банком, экономическими управлениями, министерством иностранных дел, гауляйтером Заукелем, ведавшим вербовкой рабочей силы, гестапо с ее отделами, — занимавшимися еврейским вопросом, церковными делами, франкмасонами и испанскими революционерами, а также массой других организаций. Не последнюю роль играла скрытая от глаз непосвященных деятельность, во главе которой стоял «король черного рынка» (как однажды назвал Геринга Гитлер). В этом гигантском концерте каждый вел свою партию, порождая разноголосицу, звучавшую для высшего немецкого руководства чарующей мелодией, при звуках которой музыкальные французы все чаще затыкали уши. Наиболее резким диссонансом завершилась пьеса под названием «расстрелы заложников». Уже с лета 1941 года во Франции произошло несколько покушений на отдельных военнослужащих вермахта. Эти случаи настолько участились, что главнокомандующий немецкими войсками во Франции стал настаивать на карательных мерах. С этого момента началась беспрерывная цепь репрессий, массовых расстрелов и насильственных перемещений.

Будучи по служебным делам в Праге, я в разговоре с Гейдрихом затронул этот вопрос. Я предупредил его, что такими методами мы действуем только на руку растущему движению Сопротивления. Когда я высказал сомнения в правомерности действий высокопоставленного члена СС и одного из руководителей полиции Оберга, с которым Гейдриха связывало старое знакомство, я получил резкий отпор. Гейдрих решительно запретил какие-либо критические высказывания в адрес отдельных лиц, но согласился, в конце концов, съездить со мной во Францию и лично на месте разобраться в ситуации. В Париже он встречался с Лавалем и главой французской полиции Буске, в результате чего репрессии в форме массовых расстрелов заложников прекратились и стали производиться вновь в индивидуальном порядке. В июле 1942 года, стремясь подвести под новый курс более прочную основу, я предложил Гиммлеру передать в порядке эксперимента полицейские карательные функции, входящие в сферу компетенции французской полиции, в ведение Буске. Гиммлер высказал немало сомнений, но, в конце концов, согласился. Уже в августе шеф французской полиции получил соответствующие директивы и распоряжения. При этом я надеялся провести в жизнь один план, связанный с разведкой, о чем я сообщу позже.

(Позиция Гиммлера не в последнюю очередь была продиктована его относительно умеренным отношением к Франции, о которой он думал лучше, чем Гитлер, не только отрицательно, но нередко просто презрительно отзывавшийся о нашем западном соседе. Я вспоминаю одно из посещений Гиммлером Парижа. Он исколесил вдоль и поперек весь город, и затем, под ухмылки своего сопровождения, сообщил о том, что произвело на него наибольшее впечатление. «То, что я увидел, — сказал он, в частности, — крайне меня удивляет: женщины все как на подбор рослые и хорошо выглядят. Во всяком случае, ни о каком вырождении не может быть и речи». После того, как Гиммлер сообщил Гитлеру о своих наблюдениях, тот впредь, пускаясь в свои монологи о «вырождающейся Франции», делал для француженок исключение: «Женщины там еще неплохо сохранились»).

Тем временем, несмотря на успехи нашего летнего наступления в 1942 году, на Восточном фронте нам приходилось преодолевать большие трудности, о которых тогда было известно лишь посвященным. Нас вновь изумила несломленная мощь русских танковых войск, а также становившиеся теперь все более очевидными достижения русских в организации партизанской войны, сковывавшей все большее число наших охранных частей. В связи с этим Гиммлер сообщил мне, что фюрер ни в коей степени не удовлетворен результатами сбора разведывательной информации о России. Видимо, сказал он мне, мы вообще не в состоянии усилить деятельность разведки в соответствии с требованиями войны. Я попытался обороняться, указав на то, что ошибки и упущения прошлого невозможно исправить в мгновение ока. При этом я сказал об «узких местах» в организации и личном составе разведки. Для борьбы с таким великаном, как Россия, необходима разветвленная агентурная сеть. Существующие каналы связи через Швецию, Финляндию, Балканы и Турцию работали неплохо, но их явно было недостаточно, чтобы составлять надежные общие обзоры обстановки. Да и круги немецкой эмиграции, жившие в Советском Союзе и других странах, с которыми мы поддерживали контакты, давали всего лишь разрозненные сведения. Мне необходимо было иметь, по меньшей мере, еще две-три тысячи обученных сотрудников с хорошим знанием иностранных языков, а также более совершенное оборудование, включающее средства радиосвязи. В этой области наша разведка работала уже круглосуточно, но все равно не могла хоть сколько-нибудь удовлетворить неудержимо растущие потребности. Для массового использования агентов, сказал я, необходимо иметь гораздо больше оборудования — автомашин, самолетов, оружия.

Гиммлер молча выслушал меня и сказал задумчиво: «Русские — страшный враг, но мы должны их разгромить, пока не появились новые враги». Он пообещал мне оказать широкую поддержку в активизации деятельности разведки. В то же время он приказал мне представить ему всеобъемлющий доклад о состоянии разведывательной работы против России.

В то время разведка против Советского Союза велась по трем направлениям: первое охватывало зарубежные опорные пункты почти во всех столицах Европы, а также ряд особо важных информаторов. Через одного из них, например, мы поддерживали связь с двумя офицерами генерального штаба, прикомандированными к штабу маршала Рокоссовского. После объединения впоследствии военной разведки с нашим 6-м управлением в мое распоряжение поступил еще один очень ценный информатор, которым весьма успешно руководил один немецкий еврей. В своей работе он обходился всего двумя канцелярскими сотрудниками, но техническое оснащение его бюро находилось на самом высоком уровне, какой я только стремился обеспечить для своего ведомства. Все было механизировано и насыщено техникой; его каналы связи проходили через множество стран, где он получал свою информацию из самых различных кругов общества. Прежде всего он поставлял оперативную и точную информацию из высших штабов русского командования сухопутных сил. Работа этого человека была мастерской. Часто он за две-три недели сообщал о запланированных передвижениях советских войск численностью до дивизии; при этом его информация была точной вплоть до мельчайших деталей. Благодаря этому наше высшее руководство могло принимать своевременные контрмеры. Вернее было бы сказать — оно могло бы принять соответствующие своевременные меры, если бы Гитлер больше прислушивался к мнению руководителя аналитического отдела «Иностранные армии Востока». Но, к сожалению, Гитлер замкнулся в своем узком окружении, которое постоянно пыталось доказать, что информация, которой располагает руководитель управления «Иностранные армии Востока», представляет собой широко задуманную игру Советов, которые некоторое время поставляли правдивую информацию, чтобы в решающий момент сделать высшее немецкое руководство жертвой роковой дезинформации. Я изо всех сил старался бороться против таких представлений.

Второе направление разрабатывало операцию «Цеппелин». Здесь мы нарушили обычные правила использования агентов — главное внимание уделялось массовости. В лагерях для военнопленных отбирались тысячи русских, которых после обучения забрасывали на парашютах вглубь русской территории. Их основной задачей, наряду с передачей текущей информации, было политическое разложение населения и диверсии. Другие группы предназначались для борьбы с партизанами, для чего их забрасывали в качестве наших агентов к русским партизанам. Чтобы поскорее добиться успеха, мы начали набирать добровольцев из числа русских военнопленных прямо в прифронтовой полосе. Было бы полнейшей нелепостью привлекать военнопленных к агентурной работе в принудительном порядке, так как высадив их в тылу русских, мы утрачивали над ними контроль, вследствие чего нужные результаты могло принести только добровольное сотрудничество. Разумеется, здесь нам приходилось рассчитывать на гораздо большее число неудач и измен, чем обычно. Но мы учитывали это. Мы смогли отказаться от длительной подготовки военнопленных, которых намечалось использовать недалеко от фронта, то есть не далее четырехсот километров от передовой. Ими руководили самостоятельно рабочие группы Юг, Центр и Север. Главные отряды этих групп поддерживали тесные контакты с соответствующими инстанциями вермахта, а также имели связь с 3-м и 4-м управлениями Главного имперского управления безопасности.

Особенно умело подыскивали подходящих военнопленных прибалтийские немцы, благодаря хорошему знанию русского языка. Прошедшие первоначальную проверку лица помещались в специальные лагеря, где они подвергались особенно тщательной обработке, учитывающей предстоящие им задачи. После первых экзаменов, на которых проверялась их пригодность, они практически получали статус немецкого солдата и им разрешалось, в соответствии с договоренностью с генералом, командующим добровольческими частями, носить форму вермахта. Они получали все, что радует сердце солдата — хорошее питание, чистую одежду, помещение, увольнительные в город в гражданской одежде, доклады и лекции, сопровождаемые показом диапозитивов, и даже поездки по Германии, совершавшиеся для ознакомления обучавшихся с уровнем жизни в Германии, который они могли бы сравнить с русскими условиями. Тем временем преподаватели и доверенные лица изучали истинные политические взгляды этих людей: они выясняли, насколько их привлекают только материальные выгоды — или они на самом деле вызвались служить из политических убеждений.

Большую поддержку оказала нам армия Власова, поставившая своей целью освобождение России от советского режима. С генералом Власовым и его штабом мы заключили особые соглашения, предоставив ему даже право создать в России свою собственную разведывательную службу. Мы хотели лишь иметь возможность пользоваться добываемыми ею сведениями. Русские, служившие у Власова, относились к своим обязанностям с особым энтузиазмом, так как, видимо, ощущали, что работают на самих себя, ради своих идеалов. К сожалению, Гитлер и Гиммлер слишком поздно признали Власова, когда Германия уже стояла на пороге катастрофы. Отказ от использования услуг Власова в первое время после его перехода на нашу сторону, с одной стороны, был продиктован принципиальным убеждением в том, что нельзя предоставлять право самоуправления даже самым мелким русским политическим объединениям, а с другой, опасением, что Власов, выступая в роли военного союзника Германии, выдвинет далеко идущие политические требования. Эти соображения подкреплялись непреодолимым недоверием к русским: высшее немецкое руководство опасалось, что генерал Власов ведет двойную игру — стоит ему только со своей армией очутиться на фронте, как он на каком-нибудь важном участке, на стыке германских частей, откроет путь советскому наступлению. Последний аргумент, разумеется, был в отношении Власова лишен всяких оснований. Кроме того, в случае необходимости можно было использовать его армию так, чтобы она находилась под контролем немецких войск, ее соседа справа и слева. И здесь началась обычная неразбериха с субординацией, над которой даже Власов стал в конце концов смеяться. То за генерала отвечало командование сухопутных войск, потом его снова передали в ведение «восточного министерства» Розенберга, то на роль руководителя претендовал Гиммлер, ну и, конечно, не мог остаться в стороне министр иностранных дел Риббентроп. Лучше всего, пожалуй, было бы посадить их всех на казацких коней и послать на фронт как авангард армии Власова.

После психологической и пропагандистской подготовки добровольцы проходили курс специального обучения в соответствии с их будущим применением. В центре внимания стояло систематическое обучение радиоделу. Здесь нельзя было обойтись без чисто военной муштры, так как в противном случае нам не удалось бы пройти столь обширную программу в нужный срок, располагая крайне ограниченным преподавательским составом. Множество недоразумений возникало из-за того, что все добровольцы носили новые имена. Для переброски агентов через линию фронта командование ВВС предоставило в наше распоряжение 200-ю боевую эскадрилью. Политическая и военная разведки, в то время еще работавшие параллельно, а иногда и враждовавшие между собой, должны были делить и самолеты, и скудные запасы бензина. В результате этого мы были лишены возможности забросить сразу всех подготовленных нами агентов в тыл к русским.

Чтобы у добровольцев, вынужденных дожидаться, пока их перебросят через линию фронта, не падало настроение, мы создали из них военные боевые подразделения. Одно из таких подразделений носило наименование «Дружина». Им командовал русский полковник Родионов, получивший кличку «Гилль». В задачи этой части входила охрана тыловых районов наших сухопутных войск и борьба с партизанами, а в случае необходимости, и боевые действия на фронте. Я неоднократно беседовал с Гиллем и не мог отделаться от неприятного чувства, что его антисоветские убеждения пошатнулись. Манера, в которой он критиковал ошибки, совершенные германским руководством в отношении России вообще, — делая специальное ударение на изображении немецкой пропагандой русских, как людей низшей расы, — и в отношении населения и военнопленных в частности, носила оттенок, вызывавший подозрения. Тогда же я беседовал и с другими пленными русскими офицерами, среди которых был бывший офицер генерального штаба и инженер, специалист по подземным сооружениям. Оба были москвичами и попали в плен в августе 1941 года под Брянском. Они прошли у нас многостороннюю специальную подготовку, и как наиболее интеллигентные и осведомленные сотрудники были откомандированы для участия в операции «Цеппелин». Я навестил их в одной из берлинских квартир, где они проживали под видом гражданских лиц. Офицер генерального штаба оказался человеком, наученным систематически мыслить, его товарищ, инженер, в споре больше руководствовался чувствами. В ходе нашей беседы выяснилось, что оба они, несмотря на отрицательное отношение к советской системе, все же считают, что в конечном счете Россия выиграет зту войну. Свое убеждение они составили отнюдь не под влиянием пропаганды противника. Первый обосновывал свое мнение выдающимися организационными способностями Сталина, другой, под воздействием алкоголя, высказался напрямик: «Вам, немцам, не одолеть ни русского народа, ни русских пространств. Даже если все народы России с вашей помощью смогут создать независимые национальные государства, тем самым вы только на время задержите процесс, но не остановите его. Кроме того, вряд ли вам удастся справиться с экономическими проблемами России, большие районы России всегда будут испытывать недостаток в товарах и продуктах. Эти проблемы Россия сможет решить только на пути социализма».

Я имел длительные беседы на эту тему с русскими сотрудниками института в Ванзее, поскольку мне стало ясно, что упомянутые разговоры помогают лучше понять идеологию партизанского движения. Сотрудники института в осторожных выражениях также подтвердили, что наша пропаганда и оккупационная политика только льют воду на мельницу русского командования и заставляют русское население переходить на сторону партизан. Специалисты по России также считали, что Сталин только приветствует жестокие меры немцев, такие, например, как «приказ о комиссарах» (приказ, согласно которому все комиссары, попавшие в плен, подлежали немедленному расстрелу), массовые расстрелы, производимые «айнзацкомандами», и массовый вывоз населения. По их мнению, он видит во всех этих действиях отличное средство, помогающее не только поднять боевой дух партизан, но и оправдать собственную жестокость — безжалостное отношение к своим бойцам во время боевых действий и жесточайшие репрессии против населения, уклоняющегося от службы в армии. В то же время Сталин использовал партизанскую войну для маскировки деятельности НКВД, направленной на уничтожение и вывоз нежелательных для режима слоев населения, таких, как евреи и кулаки. Во время проведения таких операций группы НКВД должны были действовать независимо от командиров партизанских отрядов и соединений, подчиняясь исключительно специальным указаниям из Москвы.

Гиммлер, которому я сообщил обо всем этом, заметил, что, по его мнению, у русских в данный момент нет времени на столь сложные размышления. Гейдрих ограничился лаконическим замечанием: «Смотрите, как бы в один прекрасный день Сталин не наградил вас орденом». Все же он велел мне составить письменный отчет, который представил Гитлеру. Как сказал мне Гейдрих, Гитлер сначала отозвался о моем сообщении так: «Полнейшая чепуха». Но через некоторое время он засомневался и поручил Гейдриху подробнее изучить этот вопрос.

С середины 1942 года операция «Цеппелин» стала осуществляться в широких масштабах. Разумеется, НКВД постоянно пыталось разрушить наши планы, в особенности изнутри. Не оправдало наших надежд и командование «Дружины» — полковник Родионов, он же Гилль, изменил нам. Однажды «Дружину» использовали для беспощадного прочесывания одной партизанской деревни. На обратном пути бойцы «Дружины» внезапно напали на сопровождавших их эсэсовцев и всех уничтожили. Ни одному не удалось уйти живым. Гилль уже загодя установил связи с центральным штабом партизанского движения в Москве и постепенно убеждал своих подчиненных порвать с нами. После этого он улетел на самолете, поднявшемся с одного из замаскированных в лесу партизанских аэродромов, в Москву. Там его лично принял Сталин и наградил орденом. Это было для нас, конечно, тяжелым ударом; однако меня нельзя было за это привлечь к ответственности, так как я неоднократно предупреждал Гиммлера, предлагая отстранить Гилля от борьбы с партизанами.

И все же в других областях нашей деятельности, связанной с осуществлением операции «Цеппелин», мы добились успехов. Прежде всего, мы смогли среди множества русских военнопленных подобрать большое количество технических специалистов — инженеров-электротехников, химиков, металлургов и других, которых использовали в соответствии с их профессией. Эти специалисты оказали немалую помощь нашей оборонной промышленности. Предназначенные для особого использования пленные получали гражданскую одежду и жили большей частью в частных квартирах. В подавляющем большинстве это были одиночки, деятельность которых контролировалась так, что вероятность их измены была сведена к минимуму. Одному из этих агентов удалось, выдав себя за бежавшего из немецкого плена, устроиться в штабе маршала Рокоссовского и передавать нам оттуда сведения.

Еще один участок работы, связанной с операцией «Цеппелин», находился первоначально в ведении своего рода планового отдела, который в чисто теоретических целях собирал всевозможные документы и материалы, стремясь выяснить, где и каким образом необходимо нанести удары по русской промышленности и системе снабжения, чтобы парализовать их. С течением времени этот отдел стал проводить отдельные операции. Если бы в нашем распоряжении было больше самолетов, можно было бы наносить ощутимые удары по русской промышленности, так как в техническом и профессиональном отношении вся подготовительная работа была проведена полностью. Мы смогли бы, в частности, с помощью бомбардировщиков дальнего действия сбросить в районе намеченной цели снаряд Фау-1, которым бы после отделения от самолета-носителя управлял пилот-смертник. У нас было достаточно таких летчиков. Налетам должны были подвергнуться, прежде всего промышленные комплексы в Куйбышеве, Челябинске, Магнитогорске, а также районы, расположенные за Уралом. Узловые пункты промышленных районов были указаны нам опытными специалистами на основе нашей информации. Но и здесь все широко задуманные планы рухнули, натолкнувшись на ограниченные возможности наших военно-воздушных сил. Нам пришлось ограничиться мелкими операциями, проводимыми отдельными группами, — взрывами наземных трансформаторов высоковольтных мачт. Но все это были лишь булавочные уколы, которые почти не отражались на боеспособности русской армии.

Впоследствии мы изменили тактику. Теперь мы сбрасывали в тылу русских войск целые подразделения и части, в задачи которых, кроме постоянного создания хаоса на коммуникациях противника, входил, прежде всего, отвод разбитых немецких частей. Работа была здесь проделана немалая. Большие лишения и тяготы, выпавшие на долю наших отрядов, были вызваны не только обширностью территории, на которой им приходилось действовать в одиночку, полагаясь целиком на себя самих, особенно трудно было действовать в районах, охраняемых батальонами НКВД, которые почти полностью были укомплектованы снайперами.

В области радиосвязи, благодаря расширению производства средств связи, мы смогли наладить более широкую и успешную работу. Огромное значение для командования войск имело подслушивание радиосвязи противника между армиями, дивизиями и полками. Большого успеха мы добились, когда нам удалось подключиться к каналам радиосвязи центрального аппарата русской разведки в Москве. Здесь мы повели широко задуманную радиоигру в целях дезинформации противника. В конце концов в Москве были вынуждены сменить шифр и личный состав агентов. Потери, понесенные Советами в людях, времени и средствах, были довольно ощутимыми. Я припоминаю, что в ходе этой радиоигры мы сумели «перевернуть» свыше шестидесяти русских радиостанций.

Техническое усовершенствование нашей радиоаппаратуры помогло нам преодолеть трудности, возникавшие при радиопередачах из глубины русской территории. Иногда наших агентов забрасывали в районы, где у них жили родственники, но часто они были вынуждены действовать на свой страх и риск. Некоторых мы снабжали велосипедами, в педальном механизме которых были вмонтированы радиопередатчики. Размеренно крутя педали, наши агенты могли вести передачу, которую мы воспринимали совершенно отчетливо, несмотря на огромное расстояние. Одному из наших агентов удалось даже добраться на русском военном эшелоне до Владивостока, где он следил за передвижениями войск и передавал нам интересную информацию. Необозримые просторы России позволяли нашим агентам месяцами колесить по стране, не обнаруживая себя. Но в конце концов большинство из них все же попало в руки НКВД. Как только русская разведка нападала на след, она не останавливалась перед тем, чтобы использовать целые дивизии и отдельные партизанские подразделения для поимки наших людей.