Убить – дело двух недель

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Убить – дело двух недель

Восточные мудрецы говорили: «Семья разрушается, если она сама готова к разрушению, государство разрушается, если оно само готово к разрушению». Распался соцлагерь, распался СЭВ, Варшавский Договор, и это разрушение, как всегда, было скорым, сумбурным, непродуманным, безоглядным.

Унизительное, нищенское существование народов империи, грубая лживость закона, средств массовой информации, самодурство и бездарность властей, стоящих над законом, скрытый антисемитизм и национальное чванство – все это ускорило гибель СССР. Вот уж действительно, кого Бог хочет наказать, того он лишает разума. В то время когда Европа убирала границы, объединялась, мы, как сказал классик, сожгли то, чему поклонялись, и поклонились тому, что сожгли.

Я помню эйфорию тех дней. Радостные лица, поздравления, и, кажется, только коммунисты подняли свой голос против. Но кто их слушал тогда? Прорвалась глухая ненависть народа к КПСС, опутавшей страну стальной сетью идеологии, приказывавшей, как жить, что есть, говорить, думать.

В 1989 году Ельцин вышел из КПСС. Он стал национальным героем. Его выступления о закрытии партийных спецраспределителей, кремлевских больниц, отказе от персональных машин и дач, его поездки на работу в общественном транспорте, его стояние в общей очереди в районной поликлинике и даже странный, непонятный случай падения с моста, о котором так много писали газеты, – все это снискало ему необыкновенную популярность и славу.

Комсомольско-партийные деятели срочно уходили в коммерческие структуры, которые дотировались партийными деньгами. Получали льготные кредиты, лицензии на закупку зарубежных товаров, на вывоз сырья. Это был особый, привилегированный слой российского бизнеса.

По каналам совместных предприятий, товариществ с ограниченной ответственностью, фирм из страны уходили огромные деньги и оседали на зарубежных счетах. Партия, предчувствуя крах, готовилась уйти в подполье.

Никем и ничем не контролируемые деньги партии откачивались из страны по многочисленным каналам. Но это особый разговор.

Я думаю, многие бизнесмены чувствовали это мощное перетекание капиталов в никуда. Бизнес очень чуток на движение капитала, большого капитала. И последний где-то должен всплыть, вернуться товаром. Если капитал не возвращался, сразу становилось ясно – здесь нечисто. Приближалось время «Ч».

Утром 19 августа 1991 года в Калмыцкий обком партии пришла шифротелеграмма:

«Секретно.

Первым секретарям ЦК компартий союзных республик, райкомов, крайкомов, обкомов партии.

В связи с введением чрезвычайного положения примите меры по участию коммунистов в содействии Государственному Комитету по Чрезвычайному положению в СССР.

В практической деятельности руководствоваться Конституцией Союза ССР.

О пленуме ЦК и других мероприятиях сообщим дополнительно.

№ 116Ц

Секретариат ЦК КПСС».

Высшие эшелоны калмыцкой партийной номенклатуры встали навытяжку. Народ же в Калмыкии, впрочем, как и все в СССР, так и не понял: что же там, в Москве, произошло? Не остановились заводы, не прекратили свою деятельность учреждения, не вышли на улицы и площади люди.

Аугусто Пиночет по поводу этой попытки государственного переворота высказался так: «То, что я в Чили сделал восемнадцать лет назад, сейчас пытались повторить в СССР». А известный чилийский эксперт по военным вопросам Рауль Сор писал: «Если посмотреть на «техническую» сторону переворота, то бросается в глаза отсутствие решимости у ваших заговорщиков. Чилийские военные в первые же часы путча начали бомбардировку с воздуха президентского дворца, затем погиб президент Альенде. С военной точки зрения это не имело никакого смысла, но с самого начала вселило ужас в людей, парализовало волю к сопротивлению…»

Возможно, это и случилось бы.

– Надо поднажать! – говорил вечером двадцатого Язов на совете военных и КГБ в Министерстве обороны. – У нас есть вертолеты, танки, мы их подавим.

Рассматривался вариант разгрома первого и второго этажей Белого дома с помощью вертолетов. И только предупреждение командующего ВВС Шапошникова поднять в воздух самолеты заставило путчистов отказаться от этого варианта.

Когда анализируешь все эти события, возникает ощущение недосказанности, нехватки информации, странности всех этих событий.

Запретили выпуск газет, но газеты выходили, печатались листовки в типографиях, функционировали независимые сети кабельного телевидения, работала телефонная связь с заграницей и по Союзу. Радио «Свобода», «Голос Америки», Би-би-си, радио России разносили по эфиру новости с мест событий. Непонятно, где в ту ночь были Таманская, Кантемировская, другие дивизии, перешедшие на сторону российской власти.

Последовавший за путчем арест руководителей ГКЧП, освобождение Горбачева из форосского заключения, запрет центральных газет, поддержавших путч, снос памятников деятелям прежнего режима и многое другое так и не внесли ясности и только еще больше запутали ситуацию.

По сообщению московской конвенции предпринимателей, занявшейся поисками денег КПСС, бывший главный редактор газеты «Правда» Фролов сразу же после путча вылетел в Дюссельдорф, якобы для лечения гангрены ноги. Но уже через час покинул клинику и исчез. По мнению конвенции предпринимателей, Фролов вылетел для снятия партийных денег с секретных счетов. По прикидкам специалистов, КПСС имела около семи тысяч засекреченных денежных счетов в Европе, Уругвае, Эквадоре, Никарагуа, Кубе, Иране и других государствах. Тайные счета КПСС практически окутали весь земной шар. Только за последние несколько лет на них было переведено около ста миллиардов долларов.

Промелькнула статья в британской газете «Гардиан» о тайном вывозе золота из СССР в Швейцарию, затем в Англию. В Швейцарии, по существующим законам, не регистрируются иностранные «золотые» операции, следовательно, и золото России будет регистрироваться в Великобритании как швейцарское. Крупная операция на двенадцать миллиардов долларов.

И не странно ли: стоило только приступить к расследованию, как тут же начали выпадать из окон своих квартир лица, хоть чуть-чуть причастные к тайнам партийных денег.

И уж совсем как о мелочи говорится в заявлении генерала А. Аслаханова, председателя Комитета по вопросам законности ВС РСФСР: «Я служил в системе МВД СССР и занимался выявлением экономических преступлений, возглавлял соответствующие отделы. Документы, которыми я располагаю, попали ко мне в разное время из проверенных источников. Люди, передавшие их мне, рисковали жизнью, так как речь идет о миллионах (если не о миллиардах) рублей, и в валютном исчислении… До недавнего времени существовала практика, когда управляющие делами ЦК КПСС и Совета Министров СССР брали ценности в Гохране СССР и впоследствии за весьма символическую плату продавали работникам ЦК КПСС, Совмина СССР. Драгоценные камни, драгметаллы исчезали не только из Гохрана. Я объездил почти все ювелирные фабрики, был почти на всех приисках. То, что я увидел, было самой настоящей анархией. Эти люди ничего не боялись…»

Золотые слитки вывозились на подводных лодках, деньги переводились в целях конспирации на счета мелких банков, затем переводились в другие, путались следы. Потом миллиардные суммы снова концентрировались где-нибудь в Иране или Никарагуа.

Да и сейчас из страны каждый месяц вывозится один миллиард долларов. И как тут не вспомнить торгово-закупочные и другие предприятия, созданные на деньги КПСС. Они работают, они действуют, эти разные фирмы, банки, торговые дома. И из этого ежемесячного миллиарда часть денег снова перетекает на партийные счета. И создай хоть сто комиссий – никто никогда не найдет эти украденные партией деньги.

Вспомним про золото партии третьего рейха. Где оно? Сколько его? Как оно действует? Где оно всплывет и как выстрелит? А может быть, оно уже всплыло, уже действует? На Западе растет движение неофашизма. Растут как грибы неофашистские партии в России. И рано сбрасывать со счетов коммунистов – золото партии может финансировать любое движение, любой переворот, любой новый путч.

Странный, карикатурный ГКЧП августа 1991 года и утечка российского золота и партийных денег. В этой связке много загадок. Не сомневаюсь я в одном: партийные деньги сработают в качестве страшной разрушительной силы для России.

После августа 1991 года у меня на душе появилось нехорошее предчувствие. Страна ликовала, страна справляла победу, но какой-то гибельный запах я ощущал в воздухе того времени. В глазах истеричных людей была тоска и жажда крови. Страна постепенно начинала сходить с ума. Все понимали: это не конец. Все идет к бойне. Рок завис над страной. Убийство Александра Меня, смерть Сахарова – многие видели в этом знак беды. Национальные, политические, другие многочисленные силы столкнулись грудь в грудь и зашли в тупик. Проба сил, репетиция кончилась. На горизонте замаячила гражданская война. Страна становилась неуправляемой. Ее раздирали противоречия. Кто знает, чем бы все это кончилось, если бы Ельцин, используя ситуацию, не ликвидировал двоевластие, сосредоточив в руках всю полноту власти. Именно в тот момент нужна была одна, и сильная, рука. СССР неудержимо несся к развалу. Республики требовали суверенитета. Совещание в Беловежской Пуще. Российское государство подтверждает право на самоопределение республик. Запутанный узел обострившихся социально-политических, межнациональных противоречий был разрублен. Власть перераспределилась в республиканские структуры. Начался парад суверенитетов.

Огонь, грозивший захлестнуть Россию, перекинулся на окраины. Резня турок-месхетинцев, армяно-азербайджанская война, осетино-ингушская, грузино-абхазская, кланово-гражданская в Таджикистане, Приднестровье. Все эти войны, вспыхнувшие одни раньше распада СССР, другие позже, показали, что СССР за семьдесят лет так и не сформировал ясной, привлекательной объединительной идеи, за которой пошли бы народы. Все загнанные насильно внутрь болезни социализма вырвались наружу.

Национальная подозрительность, национальная исключительность, родовая клановость, скрыто культивируемое пренебрежение к другой нации – все это подспудно зрело в государстве и вспыхнуло от первой искры.

Чувство боли и одиночества охватывает меня, когда я вспоминаю своих друзей, живущих теперь уже в других государствах. Осиротела Россия. И часто вспоминаются слова слепой старушки, еще тогда своим мудрым сердцем почувствовавшей наступающие беды: «Ты скажи, сынок, там, наверху. Нельзя, чтобы была война».

Один чабан рассказывал. Пропало у него пять овец. Заподозрил он соседа в краже. А у того – глаза бегают, лицо хитрое. И повадки какие-то воровские. Ну точно – он украл!

Через несколько дней чабан нашел овец, заблудились они в балке. Пригнал домой, встречает соседа. Смотрит: и глаза у соседа нормальные, и лицо приветливое, и в повадках ничего воровского. И с чего он недавно вором показался – непонятно…

К началу 1993 года Калмыкия была окончательно раздергана местными политическими течениями, группировками, улусными настроениями. Борьба между Председателем Президиума Верховного Совета республики и Председателем Совета Министров за руководство Калмыкией вошла в клинч. Выборы ничего не дали – силы были почти равны. Назначили новые выборы. Народ был равнодушен к кабинетной войне. Запустение, коррупция, клановость – все болезни России, как в капле воды, отражались и в Калмыкии.

Тяжелая неповоротливая структура управления. Сорок министерств, сто тридцать депутатов Верховного Совета, армия аппаратчиков – это оказалось слишком обременительным для населения в триста сорок тысяч человек. Требовалась кардинальная реконструкция власти, управления, требовалась идея, обращенная лицом к нуждам народа, разуверившегося в возможности перемен. «Что камень о горшок, что горшок о камень, – говорили в народе, – как ни крути – нам достанется».

Изредка прилетая на родину по депутатским делам, после московской суеты, вечной нехватки времени, рассчитанного по секундам дня я словно окунался в забытье. Было ощущение, что время остановилось в Калмыкии, и остановилось давно. Как корабль, получивший пробоину, республика медленно погружалась на дно, а мичманы в это время дрались за обладание капитанской фуражкой.

В моих коммерческих структурах работало к тому времени около шестисот – семисот тысяч человек. Это был хорошо отлаженный механизм с четкой системой управления. Сотрудники наших фирм зарабатывали приличные, можно даже сказать – очень приличные, деньги, но и работали на совесть.

Я видел в городе множество молодых людей, которые болтались без дела, без работы. Они хотели иметь машины, квартиры, хорошую одежду, но не имели возможности, не знали, как заработать. Ко мне постоянно обращались за помощью, я не отказывал, но это не было решением проблемы.

В Америке, кажется, в разговоре с Дюпоном, я рассказывал о деятельности моих благотворительных фондов. И Дюпон сказал мне:

– Господин Илюмжинов, а не кажется ли вам, что ваша благотворительная деятельность порождает целую армию бездельников? Вы губите свой народ. Вы приучаете его ничего не делать. Благотворительность заключается не в раздаче денег, а в создании рабочих мест. Народ сам должен зарабатывать, но создайте условия, чтобы он зарабатывал хорошо, и вы спасете нацию.

– Самая страшная категория нищих – это та, которая не хочет работать, чтобы стать богатой, так выразился один из современных экономистов. Но таких – ничтожное количество. Девяносто девять процентов готовы трудиться в поте лица, чтобы встать на ноги.

Уже в силу профессиональной привычки я прикидывал: как можно было бы изменить структуру управления республики, где наиболее выгодно сконцентрировать капитал, чтобы в короткий срок была ощутима отдача. По моим прикидкам, если убрать лишние звенья бюрократии, повернуть республику лицом к рынку, разбудить потенциал, Калмыкию можно было бы вытащить из долгов. Возникли схемы структур, обтачивались мысли, и постепенно стала складываться ясная картина экономических преобразований. Стало очевидно, что косметический ремонт здесь ничего не давал. Нужны были решительные, кардинальные реформы, на которые руководство республики не могло решиться. Время уходило. Необходимо действовать быстро. Новая волна экономических проблем из Москвы вскоре должна была докатиться до Калмыкии. Россия уже задыхалась в экономическом удушье, катастрофически девальвировался рубль, останавливались производства, возникали мощные забастовки, демонстрации. В правительстве Калмыкии еще надеялись на дотации, на помощь Москвы, как это было всегда. Но я знал, что в Москве уже нет денег и дотации в ближайшее время будут решительно урезаны.

Конечно, я мог бы сидеть в Москве, изредка помогать республике деньгами, машинами, медикаментами, продуктами, и все бы говорили: «Вот какой хороший человек этот Кирсан. Как здорово он нам помогает». Моя популярность среди населения росла бы, и все было бы замечательно…

Я был председателем биржи «Российская бумага», председателем Российской палаты предпринимателей, возглавлял еще ряд обществ, меня знали в деловых кругах Москвы и России, были налажены связи, работали структуры. Деньги, власть, положение, молодость, реальное дело, приносящее удовлетворение, – казалось бы, что еще нужно человеку для счастья? Никто бы не упрекнул меня, что я мало сделал для Калмыкии, для народа (ни один калмыцкий бизнесмен не сделал столько для республики, сколько я). Никто, кроме меня самого. Совесть мучила, говорила мне: ты можешь больше, ты должен… ты не имеешь права кивать на других.

Работа в бизнесе приучила меня рассчитывать только на свои силы. Ты – бегун на дальние дистанции. Ты – один, и нет надежды на помощь со стороны, на друга, партнера, на снисхождение, на скидку, слабость. Если начал – иди до конца. Если делаешь – ставь самую высокую планку, и пусть победит сильнейший. Надежда на помощь делает тебя уязвимым.

Как рассказывал мне один буддийский лама, есть состояние духа, которое называется позой стрелка. Натянут лук, человек сосредоточен и уже ничего не видит, не чувствует, кроме цели. Грянет гром над головой, ударит рядом молния – не шелохнется, ни один мускул не дрогнет. Ты – и цель. Ты сливаешься с целью, становишься одним целым, и тогда стрела, выпущенная тобой, попадает в яблочко.

Такое примерно чувство я испытал в армии. Кросс на дальнюю дистанцию. С полной выкладкой, по бездорожью. Кто-то отстал, кто-то впереди, и ты уже бежишь один. Пот щиплет глаза. Неумолимо несется время, тяжелый автомат бьет по телу, сбивает дыхание. Светящаяся стрелка компаса скачет, дрожит в нетерпении, указывает цель. Скорей! Скорей!

Я бегу сквозь ночь, падаю, поднимаюсь, продираюсь сквозь кусты. Уже нет сил, перед глазами расплываются разноцветные круги. Хочется лечь на эту мокрую холодную землю и больше не двигаться. Но делаешь шаг, еще шаг и еще. Уже на одной силе воли, на характере, стиснув зубы: я могу! я должен! я обязан дойти!

Решив вступить в борьбу за пост президента Калмыкии, я ясно понимал: народ устал от бесконечных выборов, политических интриг, игр в демократию. В Калмыкии нужно проводить резкую капитализацию сознания. Надо повернуться лицом к нуждам народа. Разбудить его, вселить уверенность, что он может и должен зарабатывать не те жалкие гроши, которые он получает сейчас, а настоящие, достойные его труда деньги. Пока еще не поздно, республику нужно резко разворачивать лицом к рынку.

Я ясно понимал, что после того, как я стану президентом, моя популярность среди народа резко упадет. Все те беды и проблемы, которые накопились в Калмыкии, поставят мне в вину и будут требовать немедленных перемен. Но это были мелочи по сравнению с тем, что республике грозило падение в экономическую пропасть.

Кроме того, к тому времени на Северном Кавказе возникла чрезвычайно опасная ситуация, и огонь межнациональных раздоров мог докатиться до калмыцких степей. Нужны были срочные меры для мирного урегулирования кавказского котла, пока еще не вспыхнуло, не рвануло в этой динамитной зоне.

Сомнения мучили меня: стоит ли браться, взваливать на себя эту ношу? Смогу ли?

Я вылетел в Болгарию к Ванге.

– Какой ты молодой! – удивилась Ванга, когда мы встретились. Она покачала головой и снова повторила: – Какой молодой.

Я спросил: стоит ли мне бороться за пост президента? Может быть, есть человек достойнее меня? Который больше принесет пользы народу?

И еще спросил, каким видится прорицательнице будущее Калмыкии.

– Твой народ много страдал, – сказала Ванга. – Но он искупил свою вину. Я вижу, как рассеиваются тучи. Я вижу цветы. Иди к народу, ты можешь много для него сделать.

После встречи с Вангой я побывал в Индии, у Его Святейшества Далай-ламы и попросил благословения.

В марте 1993 года я вступил в предвыборную борьбу.

Моими основными соперниками были генерал-майор Герой Советского Союза В.Н. Очиров, прошедший афганскую войну, и В.X. Бамбаев – председатель ассоциации фермеров Калмыкии.

На следующий день после того, как я объявил о своем решении, мне позвонили:

– Кирсан Николаевич?

-Да.

– Ну зачем вам идти в президенты? Желающих на это место и так достаточно. Не лезь.

– Это почему?

– Ты ходишь без охраны. В наше время убрать человека – дело двух недель. Подумай.

Моя предвыборная борьба началась. Я познакомил народ со своей программой: ликвидировать советскую власть; упразднить КГБ;

интересы гражданина должны стоять выше интересов государства;

частная собственность священна и неприкосновенна;

из сорока действующих министерств оставить пять, остальные сократить;

парламент из ста тридцати депутатов урезать до двадцати пяти;

церковь присоединить к государству.

И многое другое.

Среди моих единомышленников было много таких, которые пытались смягчить программу.

– Кирсан, ну зачем ты объявляешь об упразднении КГБ? Ты представляешь, какого врага ты наживешь? Вычеркни. Вот станешь президентом, тогда спокойно уберешь, без шума.

– Ты восстановишь против себя весь номенклатурный аппарат, всех депутатов. За ними знаешь, какая сила? Это целая армия – мощная, влиятельная. Сожрут и не поперхнутся.

Но я решил не идти на эти уловки. Народ должен был знать, чего я хочу. Эта программа была для народа, и я верил, что он поддержит меня.

– Хватит шептаться по углам, – сказал я, – Борьба должна быть честной и открытой. Пусть будет борьба программ, а народ сам разберется, что для него лучше.

Я начинал первую в стране капиталистическую революцию. Первый опыт в стране перехода от социализма к капитализму.

Мне нужно было сразу показать избирателям, чего может достичь человек, если он хочет работать, если он желает упорно трудиться.

Для предвыборной борьбы был закуплен и прислан в Калмыкию девятиметровый «линкольн», на котором я объезжал районы, чабанские точки, фермы. Из своих средств я месяц выделял деньги на молоко и хлеб, снизив цены в два раза по всей республике. Привез в Калмыкию группу ведущих врачей страны. Впервые Элиста увидела выступления Криса Кельми, группы «Кар-Мэн», Газманова, Апину, Распутину и многих других. Народ всколыхнулся. Предвыборная борьба набирала темпы.

К началу апреля стало ясно, что основная борьба предстоит между мной и генералом Очировым. Его поддерживал международный «Русский клуб», членом которого он являлся.

Выборы в Калмыкии были настолько необычны, нетрадиционны, что вызвали живейший интерес в стране и за рубежом. В Элисту прилетели наблюдатели, корреспонденты центральных газет, Центральное телевидение, иностранные корреспонденты. Каждый день самолет Москва – Элиста доставлял все новые и новые группы журналистов, наблюдателей, политиков. Впервые за семидесятилетнюю историю социализма за пост президента боролся бизнесмен-миллионер, открыто заявивший, что упразднит советскую власть.

Борьба становилась все ожесточеннее. Началась кампания по дискредитации моего имени. «Загадочные миллионы Кирсана Илюмжинова», «Что хан грядущий нам готовит?» – такими заголовками пестрели газеты. Была срочно создана бригада из Министерства безопасности Калмыкии, Министерства внутренних дел России, депутатов из группы «Союз». Проверяли банки, мои коммерческие структуры, искали компромат. Распускались слухи, домыслы. Я предполагал, что так будет, когда решился бороться за пост президента. Недаром меня несколько раз предупреждали по телефону: не уйдешь сам – раздавим, пристрелим. Меня удивляла примитивность мышления моих противников. Разве умный человек, имея за спиной теневой капитал, выставит себя на всеобщее обозрение? Разве он полезет под свет прожекторов, даст рассматривать себя под лупой?

Но как бы то ни было – копали, собирали данные, искали, трудились в поте лица с утра до вечера. У них было задание: до одиннадцатого апреля найти компромат во что бы то ни стало. За месяц провели более десяти проверок. Тщетно!

Тогда схватились за дело о продаже мазута, пытаясь как-то связать мое имя и недополученные республикой миллионы долларов, которые заморозил Внешэкономбанк на своих счетах. Но все это было шито такими гнилыми белыми нитками, что при первом прикосновении рассыпалось в прах.

Еще в начале деятельности корпорации «Сан» мы, как я уже говорил, поставили себе жесткое правило: никаких сомнительных сделок, операций, договоров. Тогда была цель – завоевать себе честное имя на международном рынке. Теперь же я благодарил Бога, что мои подчиненные меня не подвели и не сделали ни одного неверного шага. Поэтому насчет проверок моих коммерческих структур я был спокоен. Волновало другое. По мере приближения к дате выборов в открытую конкурентную борьбу начали вкрапливаться подлость, обман, ложь. И я понял, что теперь можно ожидать все, что угодно. Конкуренты перешагнули через данное честное слово вести борьбу программ, а не личностей. Нарастало напряжение. Надо было срочно принимать защитные меры. Наш выборный штаб предупредил своих людей: не ввязываться ни в какие конфликты, не поддаваться на провокации. Было строго запрещено употреблять даже пиво во время выборов, проведены инструктажи, приняты меры безопасности. И все же напряжение росло. Слишком опасные, изощренные в политической борьбе силы противостояли мне.

В Москве в это время было тоже неспокойно. Собирался Девятый, внеочередной съезд. Борьба между исполнительной и законодательной властями в Кремле (Ельцин – Хасбулатов) расколола пополам весь депутатский корпус, Москву, Россию. Наступили тревожные дни противостояния. Группа депутатов России требовала отставки Ельцина. Старый Верховный Совет Калмыкии, еще находящийся у власти, поддержал это требование. Мне было ясно: если Ельцина снимут, реформам, которые я наметил в Калмыкии, не бывать. В самый напряженный момент пришлось прервать предвыборную борьбу, вылететь в Москву, чтобы поддержать Ельцина.

Это был очень рискованный шаг. За время моего отсутствия мои конкуренты набирали очки, обретали все больше и больше сторонников. Но я четко понимал: главная борьба за будущее Калмыкии сейчас происходит в Москве.

Москва бурлила. Сторонники и противники Ельцина вышли на площади. Транспаранты, митинги, многотысячные толпы. В глазах яростная, пугающая непримиримость. В любую минуту могли вспыхнуть беспорядки, чреватые катастрофой. Впервые за много лет над Москвой нависла реальная тень гражданской войны. Калмыки говорят: «Если постоянно играть с ножом – обязательно порежешься». В воздухе Москвы уже чувствовались грозовые ветры, но тогда никто не предполагал, что это еще одна, уже последняя, репетиция перед октябрьскими событиями.

В принципе, Девятый съезд ничего не решил. Ельцин и Хасбулатов остались у власти. Было ясно: это только передышка, а главные бои – впереди.

В те дни в кулуарах Кремля ко мне подошел один из депутатов:

– Послушай, Кирсан. Мы ставим в Калмыкии своего человека, ты нам мешаешь. Не стой на пути, ноги обломаем. Ты понял?

– Как это – вы ставите? В Калмыкии триста пятьдесят тысяч. Это они выбирают, кого поставить президентом.

– А-а! – скривился он презрительно. – У меня одной охраны двадцать тысяч, мы вашу Калмыкию за одну ночь поставим на колени.

– А почему такой пристальный интерес к калмыкам? – спросил я у депутата.

– Да нужны мне твои калмыки… Нам нефть нужна. Газ. И мы их получим. Не советую тебе с нами конфликтовать.

Вот такой разговор состоялся в кулуарах Кремля с одним из депутатов Верховного Совета. И в тот момент я понял, что окончательно выигрываю: народ проголосует за мою программу. Иначе бы он не рискнул, этот депутат, так грубо, открыто давить на меня.

– Смотри, Кирсан, мы сделаем так, что тебя в наручниках увезут из Калмыкии, – на прощание предупредил он.

Съезд кончился, но в Москве меня задержали еще на несколько дней – по проверке моих коммерческих структур. Именно сейчас, именно в эти дни, когда шел предвыборный марафон. Случайно ли? И это еще раз подтверждало, что народ идет за моей программой.

Один из сотрудников МВД, входящих в группу проверки, признался мне:

– Да нам все ясно. Ничего за тобой нет. Мы бы давно закрыли проверку, но, понимаешь, давят. – И он выразительно посмотрел на потолок.

Да, я уверенно шел к победе на выборах. Из Калмыкии мне сообщили: группа депутатов потребовала перенести выборы на более поздний срок. Это говорило о том, что моим соперникам нужна отсрочка. Им не хватает голосов.

В первых числах апреля количество приватизируемых зданий, магазинов, складов возросло в двадцать раз. Номенклатура почувствовала, что ее дни сочтены, и тащила все, что можно было еще стащить в раздетой и разутой Калмыкии.

Еще в начале предвыборной борьбы ко мне приезжали фермеры, жаловались: начальство грозит, что если проголосуем за Илюмжинова, то не получим ни кормов, ни бензина, ни ссуды в банке. Что делать?

Теперь же начальство лихорадочно списывало, приватизировало, скупало за бесценок все, что можно было прибрать к рукам. Мизерность сумм, за которую скупалось народное добро, поражала.

Подъемный кран – 700 рублей, склад – 600, автомобиль «Волга» – 470 рублей. Я выступил по местному телевидению и предупредил: все, что незаконно прихвачено у народа, вернем обратно. Лучше верните сразу.

В ночь на одиннадцатое апреля многие горожане не спали. Подкатывали машины, сообщая вести из районов: со многими из них телефонная связь была прервана. Это – еще одна странность предвыборной борьбы. Ходили слухи об урнах с двойным дном, о подтасовках избирательных бюллетеней. По дороге на центральный избирательный участок неожиданно пропала урна с бюллетенями. Бросились искать. Звонили телефоны, сновали курьеры. В вестибюле штаба, в коридорах, на улице толпился народ. Не спали горожане, не спали многие приехавшие из районов, из сел, ожидали результатов корреспонденты, калмыки, приехавшие из-за рубежа.

В избиркоме шел подсчет голосов. Но, в принципе, уже было ясно: победа за моей программой.

Нервное напряжение этих дней спадало, и на тело наваливалась тяжесть.

Калмыкия первая в бывшем Советском Союзе сделала резкий поворот к капитализму. Шли последние часы, минуты советской власти.

Я сидел и думал о том, что предстоит сделать и какие ямы и рытвины готовит мне судьба на посту президента.

Белый дом – так называют в народе калмыцкий Дом правительства. К двенадцатому апреля он был полностью разграблен. Ковры, мебель, телефоны, даже стопки чистой бумаги – все было украдено. Счета министерств были пусты, сырье вывезено за пределы республики.

Так начинался первый день президентства. Еще шли поздравления из разных городов, стран СНГ, из-за рубежа. Позвонил Оппенгеймер, Филипп Моршан, пришла телеграмма от Дюпона, Чон Чжу Ена из Южной Кореи. А в коридорах Белого дома уже ожидали сотни людей, и у каждого была своя проблема: жилищная, финансовая, служебная…

Боль, горе, слезы, обиды широким потоком хлынули в мой кабинет. Одна проблема сменяла другую. Народу надо было высказаться, народ долго терпел. В народе появилась надежда на справедливость. И люди шли и шли до трех часов ночи.

Через несколько дней состоялась инаугурация. Поздравления от соседних республик, городов, деятелей трех религий, телеграммы.

Народ вышел на площади, на улицы. Народ ликовал. Это была его победа.

Калмыцкая мудрость гласит: «В степи перекрещиваются три бесконечности. Бесконечность степи, бесконечность неба и бесконечность души человеческой». Благодаря географическому положению на территории Калмыкии перекрещиваются три мощные ветви религии: христианская, буддийская и мусульманская.

Еще будучи во главе корпорации, я переводил многомиллионные средства в Калмыкию на строительство церквей, хурулов, помогал людям и священнослужителям, исповедующим ислам. И я был особенно рад, что представители этих религий поздравили меня с вступлением в должность и благословили меня на этот тяжкий путь.

Я родился в то время, когда в Калмыкии уже не существовало ни одного буддийского молельного дома. Все снесли, сожгли, взорвали. Лам и гелюнгов изгнали, сослали, расстреляли.

С утратой религиозной основы резко снизился духовный и моральный уровень калмыцкого народа. И весьма проблематичным стало его духовное возрождение. А без духовного возрождения нет будущего. Вот почему я вкладываю свои средства в храмы. Я хочу укрепить духовную основу моего народа, народов Калмыкии. На свои средства я построил в Калмыкии православную церковь, дал сто миллионов рублей на строительство калмыцкого хурула. Вскоре начнется строительство мусульманской мечети и католического костела. Калмыкия открыта для всех религий, проповедующих возрождение человеческого духа, добра, национальной и религиозной терпимости. Калмыкия хочет счастья для всех, независимо от национальности, вероисповедания, цвета кожи. В этом – великий моральный закон, завещанный нам предками. Закон неба один для всех. А религия – это разные главы одной великой священной книги Человечества. Я верю, наступит день, и эти главы наконец соединятся, и наступит благоденствие на Земле, и мир поселится в душе исстрадавшегося человека.

Никто неотделим от мира, от человечества, от Вселенной. Несчастье или счастье каждого из нас влияют на всех, живущих на Земле. Бог не имеет национальности.

В первые же дни я разогнал органы Советской власти, упразднил КГБ, приостановил приватизацию и назначил комиссию, которая должна была вернуть все, что незаконно было приватизировано бывшей номенклатурой. Распустил Верховный Совет из ста тридцати человек и образовал парламент из двадцати пяти. Из сорока министерств оставил четыре, создал департамент по делам религии при президенте. Мы отменили сорок шестую статью Конституции Калмыкии и церковь присоединили к государству.

Все это происходило без крови, без единого выстрела, мирным путем. Присоединение церкви к государству Патриарх всея Руси Алексий Второй назвал событием мирового значения.

Как я уже говорил, ко времени моего вступления в должность из Белого дома было вывезено, украдено все, что можно было украсть. Пришлось даже посылать за бумагой в ближайший магазин, чтобы напечатать первые указы.

Так мы начинали. Все свои автомобили, компьютеры, телефаксы и другую технику я передал республике: в Калмыкии не было бюджетных средств.

Известно, что политика – это концентрированное выражение экономики, но экономики в республике не было. Надо было срочно создавать систему экономических отношений, при которых работать плохо было бы невыгодно. Невыгодно не только для республики, но и для каждого. Калмыкия должна была стать огромной фирмой, с четкой структурой, где каждый на виду, где оплата строго соответствует вложенному труду, уму, таланту. В моей программе было записано: «Надо самим учиться зарабатывать на жизнь и соразмерять с кошельком свои аппетиты»; «Гарантом стабильности и безопасности могут быть только сытые граждане».

Но одно дело записать, другое дело выполнить. Когда передо мной предстала реальная и полная картина положения дел в республике, по моей спине пробежал холодок. Аэропорт, жилье, финансы, здравоохранение, экология, преступность, жизненный уровень, дороги… Я знал, что все это и тысячи других проблем сразу же навалятся на меня. Что все это в упадке, я знал еще до предвыборной борьбы. Экономисты, социологи, ученые дали мне полный отчет. Я знал, на что шел. Но ни я, никто другой не знали, что буквально за месяц произойдет катастрофическое падение и жизненного уровня, и рубля, и всего остального. К этому надо прибавить, что все, составляющее хоть малейшую ценность в республике, было расхищено. И резервный жилой фонд, и запасы, и деньги – все. Мою команду поставили перед фактом. Но назад пути не было.

Я отказался от зарплаты, командировочных и других выплат для себя – эти деньги по моей просьбе переводились в Аршанский детский дом и в бюджет республики.

Надо было работать засучив рукава, работать не те восемь часов, которые положено, а столько, сколько потребуется. Сдохнуть, но вытянуть республику из экономической пропасти. Теперь за все, что нам досталось в наследство от старой номенклатуры, отвечали уже мы. И кивать на предшественников, оправдываться, что мы расхлебываем чужие ошибки, было уже неприлично, стыдно. Как говорят калмыки, барса за хвост не берут, но, взявши, не отпускают.

Я собрал молодую, энергичную команду, которая смогла бы выдержать напряженный ритм работы, вынести на своих плечах двойные, тройные нагрузки. Эти ребята, которые бок о бок шли со мной в предвыборной борьбе, прошли проверку предвыборным марафоном.

Конечно, были и ошибки, были неожиданности, срывы. От них никто не застрахован. Многим не хватало опыта административной работы, масштабности, умения с ходу схватывать суть проблемы. Но я знал, что это естественная болезнь роста. И не ошибся. В основном команда быстро наращивала мускулы. И это было очень важно, чтобы хотя бы приостановить падение республики в экономическую пропасть.

Как я и предполагал, дотации республикам из Москвы резко сократились, и надо было выкручиваться самим. Экономика страны давала трещину за трещиной, и это тут же эхом отзывалось на положении республики.

В первые же дни от имени калмыцкого народа я послал приглашение Его Святейшеству Далай-ламе, главе буддистов всего мира, находящемуся в изгнании в Индии. Калмыцкий народ готов был предоставить ему убежище, землю для резиденции и всестороннюю поддержку. Приезд Далай-ламы в Калмыкию прочно укрепил бы политическую стабильность в республике. А политическая стабильность – основа основ экономического подъема.

С 12 апреля 1993 года началась изматывающая борьба за выживание республики, за приостановление обнищания народов Калмыкии.

К 1993 году в бывшем СССР за чертой бедности оказалось более 70 процентов населения. Смертность превысила рождаемость, резко возросло число самоубийств. В России насчитывалось девять миллионов алкоголиков и семьсот тысяч наркоманов, и число их с каждым днем росло. Волна этих бедствий обрушилась и на Калмыкию.

Был создан департамент по делам молодежи. Из своих средств я выделил десятки миллионов рублей, создал при департаменте коммерческие структуры, закупил за границей товары, чтобы болтающаяся без дела молодежь сама начала зарабатывать на свои нужды, чтобы департамент по делам молодежи стал окупаемым. Финансировал спортивные организации, приобрел спортинвентарь и многое другое. С министром внутренних дел мы собрали враждующие группировки города, предложили прекратить вражду.

– Ребята, хватит заниматься мордобоем и пьянством. Займитесь делом, – сказал я. – Вот вам деньги, вот наша помощь, вот конкретное, серьезное дело. Зарабатывайте. Обогащайтесь. Помогайте республике.

Подействовало. Буквально через несколько месяцев преступность снизилась на шестнадцать процентов, количество особо тяжких преступлений – на восемь. Сократилась контрабанда сайгачьих рогов, черной икры, осетрины. Рэкет, организованная преступность, раздирающие на части страну, были остановлены и не пустили корни в Калмыкии. Республика оставалась островком спокойствия и мира. Я прилагал усилия, чтобы территория мира распространялась все дальше и дальше. Калмыкия стала зоной урегулирования межнациональных военных конфликтов на Северном Кавказе. В тяжелый для республики момент Калмыкия выделила пять тысяч тонн зерна и направила их воюющим Осетии и Ингушетии, предложила свою территорию для мирных переговоров. История показывает, что все войны кончались тем, что воюющие стороны садились за стол мирных переговоров. Лучше бы начать так сразу, не ввергая свои народы в пучину бедствий, горя и слез.

В Калмыкии продолжались экономические, политические, законодательные реформы. На сессии парламента был принят Кодекс торгового оборота, которого не было в России с 1917 года. Создание оффшорной зоны на территории Калмыкии, о чем я давно мечтал, становилось реальностью.

О преобразованиях в республике заговорили в России, в СНГ, за рубежом. За короткое время только на Западе было около двадцати тысяч публикаций о Калмыкии. Из краев, областей, автономных республик приезжали в Калмыкию делегации, чтобы перенять опыт ликвидации местных советов мирным путем.

Мы стояли на пороге больших, кардинальных перемен. Республика стремительно разворачивалась в сторону рынка. Я прилагал максимум усилий, чтобы все лучшее, все, что работало бы на республику, приживалось в Калмыкии. Чтобы люди наконец увидели свет в конце туннеля, почувствовали облегчение. Неимоверно трудно давались эти шаги. Одна проблема цеплялась за другую. Запутанный клубок противоречий! Нужно было определить приоритеты. Нужна была жесткая централизация власти.

Для того чтобы республика заработала как единый организм, была создана корпорация «Калмыкия» с уставным капиталом в один миллиард долларов. Был построен коже перерабатывающий завод, самый мощный на Северном Кавказе. Заключен договор с компанией «Локхид» о строительстве международного аэропорта, а также с компанией «Ай-ти-ти». Вскоре на улицах Элисты появятся видеотелефоны и начнет работать спутниковая связь. С Министерством обороны заключен договор о строительстве дорог и санатория на побережье Каспийского моря. Современного санатория с вертолетными площадками для туристских путешествий над морем, с подводными лодками для любителей путешествий под водой. Все это в работе, в действии и в скором времени даст свои результаты.

В Калмыкию летели делегации бизнесменов со всех концов света. Работа кипела. Команда президента работала по четырнадцать – восемнадцать часов в сутки. Некоторые не выдерживали темпа, нагрузки и уходили. Но таких было мало. В основном работали, не считаясь со временем.

Чтобы не попасть в зависимость от иностранных компаний, я начал создавать за рубежом собственные компании со стопроцентно калмыцким капиталом. Экономисты считают, что только за один год Россия выплатила посредническим фирмам от двадцати пяти до тридцати миллиардов долларов. Для Калмыкии этот путь неприемлем. В ближайшее время начнут или уже начали работать за рубежом калмыцкие компании. Тридцать процентов акций всех компаний за рубежом, а также корпорации «Калмыкия» будет бесплатно роздано жителям республики. Это значит, что каждый житель Калмыкии, включая новорожденных, получит акцию на тысячу долларов.

Преобразования в Калмыкии настораживали. Я чувствовал это, прилетая в столицу, встречаясь с министрами, депутатами, руководителями многих регионов. Определенную группу руководителей страны пугала самостоятельность Калмыкии. Они опасались, что Калмыкия выйдет из-под контроля. Привычка руководить из центра еще крепко сидела во многих. В них прочно укоренилось барское, снисходительно-пренебрежительное отношение к провинции, сознание собственной значимости и непререкаемости своего авторитета.

Я не помню, чтобы кто-нибудь рассматривал Москву с точки зрения жителей провинциального города, районного центра, села. Чем для них была всегда Москва? Городом-эгоистом, городом-паразитом, высасывающим все самое-самое лучшее из огромной страны. Лучшие продукты – в Москву, лучшие таланты – в Москву. Лучшие вещи, лучшие дома, дороги, метро – все лучшее забирала Москва, концентрировала, копила в себе. Неудивительно, что со временем в Москве были собраны огромнейшие богатства со всех концов необъятной родины. Это наше с вами богатство, наш с вами труд, пот, талант. Мы вскормили этот город, отрывая на протяжении многих лет от себя самые лучшие, самые лакомые куски. И поэтому, я думаю, Москва должна считаться с каждым регионом, каждым городом, селом, с каждым человеком.

Столица же всегда диктовала тому же колхозу, району, как жить, когда убирать урожай, чем кормить, когда вставать и ложиться спать.

Я не понимал: почему, если Калмыкия – равная среди равных, как записано в законах, почему ей кто-то должен диктовать свои условия? Калмыкия не нарушает законов, Калмыкия не преступает конституционных норм, все же остальное – это внутренние проблемы республики.

Помню, было такое: приказали из Москвы всем перейти на единое время – зимнее, летнее. Встают доярки по новому времени, начинают доить коров, а те не доятся. Не дают молока – хоть тресни. Не перестроились они на новое время. Хоть строгача влепи – корове плевать. Натрави на нее КГБ – глазом не моргнет.

Откуда было знать Хрущеву, Брежневу, Горбачеву, чем живет чабан в калмыцкой степи? Что нужнее Черноземельскому району или Яшкульскому: колготки или колодцы? Что выгоднее: сеять или разводить овец? Но – приказывали, давили, диктовали. Сей кукурузу в Якутии, применяй ипатовский метод на Памире. Вот почему я был инициатором создания Совета субъектов Федерации. Субъекты Федерации знали правду о положении дел в своих регионах, а значит, и в стране. Они знали, как, когда и где нужно строить, что достать, обеспечить. Они знали настроение людей, их нужды. Это были реальные политики, обладавшие реальным весом, и не считаться с ними было нельзя. Если регионы обеспечивают столицу всем необходимым, то и отношение к ним должно быть как к партнерам, на равных. Держать регионы на положении Золушки неразумно, недальновидно… Тайное, глухое недовольство превратится в негласное противостояние. А это – питательная среда для очередного взрыва.

В кулуарах Кремля мне говорили:

– Ну что вы, калмыки, бежите впереди паровоза? Что вы все время суетесь поперед батьки? То со своим проектом конституции России, то еще черт знает с чем? Занимайтесь экономикой, а в политику не лезьте. Не ваше дело.

Наше дело! Потому что экономики без политики не существует. Не потому ли многие бизнесмены ушли в политику?

Как бы там ни было, но наши преобразования вызвали недовольство определенных властных структур, и на Калмыкию началось давление. Москва принялась закручивать гайки. Это было предупреждение: не суйся в большую политику, знай свое место.

На горле республики медленно начала затягиваться финансовая петля. Обещанные кредиты не поступали. Срывались договора, сроки поставок, предприятия республики сидели на голодном пайке. В элистинском аэропорту закрылись многие авиалинии – не хватало горючего. Накапливались неплатежи. Останавливалось строительство. Народ начал роптать. По республике, как тараканы, начали расползаться слухи: «Кирсан кончился, Кирсан выдохся». Мои ошибки, ошибки моей команды оппозиция раздувала до гигантских размеров. Бежали дни, недели, месяцы – кредитов не было. Со мной начали связываться западные инвесторы, предлагать помощь, но условия были кабальные. Я удивлялся их осведомленности в экономике Калмыкии, в условиях текущего момента. Эта осведомленность говорила о том, что их информаторы находятся в самых верхних эшелонах власти.