Глава четвертая

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава четвертая

…Уезжали днем. Предстоял долгий путь до Алма-Аты, а затем, покинув уютные вагоны пассажирского поезда, всем им, «искателям нелегких приключений», предстояло лететь на военных самолетах до первого китайского городка. Путь лежал в город Ханькоу.

На вокзале собралось много народу, и среди быстро движущейся толпы понять, кто уезжает, кто провожает, было делом сложным. Весь перрон будто хитроумным узором плели тихие пары, шумноголосые группы, митинговые толпы. Люди прощались. Напряженно смеялись, подавляя грусть, вздыхали, держались друг за друга, с невыразимой тоской, где-то на самом пределе, преданно, без утайки смотрели в глаза.

В конце перрона, за непробиваемой толщей людей, невидимый грянул оркестр, силясь в единоборстве заглушить висевший в воздухе гомон. И сразу, словно только и требовалось звякнуть литаврам, люди ускоренно и суетливо задвигались, женщины бросились в объятия, непреклонно солидные мужчины в военной форме отступили от входов в вагоны.

Женщины плакали, статные мужчины в диагоналевых костюмах деланно улыбались; весеннее солнце шпарило на всю мартовскую мощь, золотило окна вагонов, заливало людей ярким, слепящим светом, крыши домов делало мокрыми, а тротуары неровными, изрезанными витиеватыми дорожками юрких ручьев.

Никто не хотел говорить о возможной беде, горе: летчики ехали не на прогулку, а воевать; спустя несколько месяцев, когда родственники приедут встречать их на вокзал, многие к ним уже не вернутся.

Антон Губенко силился развеселить жену, говорил ей какие-то смешные вещи, а Анна Дмитриевна окаменело смотрела на мужа, не выражая замершими глазами отношения к его словам, не понимая суетности людей. Помимо ее восприятий, жили боевая маршевая музыка, желтое месиво неба, зеленое тело железнодорожного состава и еще что-то тревожное, сиюминутное, могущее отнять у нее мужа.

Анна Дмитриевна встретила известие об отъезде Антона внешне спокойно. Что она могла поделать с ним? Он рвался в Испанию, теперь уезжает в Китай.

— Моим, Аннушка, ничего не пиши, — говорил деловито Антон, как тренер, наставляющий бегуна на старте. — Письма я не любил писать, они знают. Для Кирочки ничего не жалей. Себе прикупи нарядов. На лето поезжай к маме…

— О чем ты говоришь, Антон? — воскликнула Анна Дмитриевна. — Какие наряды? Ты уезжаешь воевать, а я — наряды…

— Не воевать, а помогать, обучать, выполнять свой интернациональный долг.

— Не все ли равно, как назвать это? В вас будут стрелять!

— Со мной ничего не случится. Верю в себя, в свой самолет, вернусь невредимым. Только, пожалуйста, жди.

Действительно, все началось неожиданно, как в приключенческом романе или детективном фильме.

Были отменены полеты. Летчиков построили на аэродроме. Начальник штаба зачитал по списку несколько фамилий и просил тотчас прибыть в штаб. В классе предварительной подготовки собирались летчики, воентехники и с деловой сосредоточенностью рассаживались на жесткие стулья. По напряженности, создавшейся в комнате, командиры понимали, что собрали их по важному поводу. Переговаривались вполголоса. Почему такая торопливость: отменены полеты? Почему секретность — проверили у всех документы?

Вошел незнакомый полковник в сопровождении командира эскадрильи Курдубова, начальника штаба, старшего лейтенанта Андреева.

— Товарищи командиры! — сказал полковник. — Мне поручено вам объявить о том, что Советское правительство приняло решение оказать помощь народу Китая в борьбе с японскими захватчиками. Мы поставим китайским друзьям самолеты, танки, автомобили, пулеметы, винтовки. Мы получили задание направить в Китай летчиков, воентехников, мотористов, которые изъявят желание поехать добровольно. Я объявляю присутствующим: кто желает поехать, может написать рапорт и передать по команде…

Капитан Губенко встал первым:

— Прошу записать меня!

— Не торопитесь, Губенко, — сказал Курдубов. — Посоветуйтесь дома. Утром скажете.

— Мое мнение не изменится, — твердо и решительно, как обычно, сказал Губенко.

Убеждать никого не приходилось. Все летчики давно знали, что китайский народ ведет освободительную войну с японскими захватчиками, что Советский Союз, верный своему интернациональному долгу, оказывает бескорыстную помощь Китаю. Слышал об этом и Антон. В 1937 году, когда группа советских летчиков-добровольцев готовилась к поездке в Испанию, очень хотел поехать и Антон, но туда Курдубов ему не разрешил. А как будет на этот раз?

— Хорошо, Антон Алексеевич, — хмурясь, сказал командир. — Без желания отпускаю. Препятствовать не могу.

Три дня на сборы. Ведь это так много. Но когда готовишься ехать в далекую, незнакомую страну, когда предстоят воздушные бои, тогда это мало. Что за чертовщина, из головы не выходит Курдубов? Теперь ему будет легко. Непослушный командир отряда уезжал.

Курдубов тоже думал о Губенко. Незаурядный летчик, одержимый человек этот Губенко. Целеустремленный. Курдубов сразу увидел в нем личность и признал за ним право на эксперимент, на открытия. Он хорошо понимал, что Губенко — новое явление в авиации, начало или конец его, Курдубова, карьеры. В руках командира был прекрасный материал, и, владея им, он испытывал творческое наслаждение, вдохновенную радость и командирскую робость. Ах, как этого не может понять Антон! Ведь все он, Курдубов, делал в его интересах, сдерживал или ругал, поддерживал или выдвигал. Он опекает его, оберегает его для больших и важных свершений.

Курдубов, пожалуй, первым понял, кто есть Антон Губенко, понял и сохранил свое непримиримое отношение к его возвеличиванию и почти полное внешнее равнодушие к опытам в воздухе. Он, как скульптор, делал из Антона произведение, которым — будут восторгаться в будущем. Но сейчас он не хотел ни признавать, ни поощрять Губенко. Теперь, когда Курдубов наконец осознал, что завтра Антона не будет, что не будет его на утренней поверке, не придет он и на полеты, он вновь пожалел, что не задержал, не воспрепятствовал его отъезду. Губенко был ему нужен. Своими творческими поисками, бесстрашием он увлекал за собой людей, вселял уверенность в новую технику, был образцом для подражания. Молодые летчики его любили, старшее поколение пилотов уважало.

За эти три предотъездных дня Губенко тоже много передумал о своей жизни, о том, что ему удалось и что не удалось осуществить. Он был доволен летчиками своего отряда, дорожил ими, выдвигал их, аттестуя, он помогал им расти, получать большие должности, ибо только на просторе птица может расправить свои крылья.

1937 год прошел быстро, стремительно, как экспресс мимо полустанка. Антон сам много летал.

Одного из своих подчиненных, Григория Кравченко, рекомендовал в летчики-испытатели и уже слышал о нем сак о результативном пилоте. Антон поддержал Бориса Смирнова в его стремлении поехать в Испанию. И хотя самого Антона Алексеевича в Испанию не отпустили, он верил, что боевой дух напористости увезет на Испанский фронт Борис Смирнов…

Много раз он встречался с Валерием Павловичем Чкаловым, бывал с ним в Доме работников искусств. А вот от Анатолия Константиновича Серова, который воевал в Испании и довольно удачно внедрял свои новые тактические приемы, вестей не было… Серов для Антона был и другом, и наставником, и не отказывал ни в какой помощи…

Серов вернулся из Испании совершенно неожиданно, он стал Героем Советского Союза; узнав об отъезде Антона в Китай, приехал попрощаться с другом.

Среди множества дел, доведенных до конца или так и не состоявшихся, Губенко вспомнил о литературном груде Цитовича. Да, да, есть такой литератор Цитович, который интересуется летной судьбой Губенко. И комиссар Котов тоже продолжал интересоваться их литературным трудом, торопил, настаивал на быстрейшем завершении очерка — или чего там получится…

Цитович приезжал почти каждый день, ходил, наблюдал, восхищался виртуозностью пилотажа Губенко, говорил комплименты летчикам, но ничего не писал.

В один из дней Цитович извинился и сказал, что написать очерк о Губенко не может, что это не его направление, распрощался и уехал. Антон очень смеялся: отказ Цитовича его не обидел. Не может так не может. И даже стал забывать о литераторе, как вдруг позвонил Чкалов. Валерий Павлович рассказал, что был у Алексея Николаевича Толстого и стал свидетелем, как тот ругал Цитовича. Чкалов против обыкновения своего не торопился и подробно передавал разговор Толстого с Цитовичем.

Толстой говорил Чкалову, что «сей отрок» не может написать очерк об Антоне Губенко. Потом обратился к Цитовичу, говоря, что большевистской прессе нужны личности, яркие, выдающиеся индивидуумы. Партия воспитала тысячи, сотни тысяч новых героев, и народ должен знать о своих героях воздушного флота. Сегодня они рекордсмены, а завтра бойцы. Фашизм уже утвердился в Европе. Как знать, эта ползучая тварь не захочет ли завтра захватить территории Азии, Америки, а может быть, и Африки. Чкалов тогда заметил Толстому, что, мол, лучше бы не разносить литератора, а похвалить его, потому что он реально оценивает свои силы, понимает, что не может исполнить задание. А Толстой рассердился и заявил Чкалову: «Нет, нет, нет, дорогой Валерий Павлович, идите сюда, и вы тоже, голубчик Цитович, идите!» — и он подвел Чкалова и Цитовича к окну и показал им улицу. А там — люди, машины. Удивленный Цитович напряженно думал, морщил лоб, спросил: что, мол, там такое? А Толстой: «Как что? Вы не можете понять их, новых людей. А нам и не надо поверхностное описание жизни командира Красной Армии. Нам нужна его внутренняя суть, психология, мотивы, побуждающие идти на риск в полете. Вы будете писать, вы должны писать. Идите!»

— Вот так, Антон! — закончил рассказ Чкалов. — Ты, Антон, помоги этому литератору. Помоги! Разъясни этому Цитовичу, что можно и нужно написать. Или расскажи все, что надо, а он уж пусть литературно обработает.

Губенко выполнил просьбу Чкалова. Он охотно рассказывал о себе и своих товарищах, а также и Дальнем Востоке; Цитович об одном и том же переспрашивал по нескольку раз, а Губенко терпеливо повторял и разъяснял непонятное. Иногда отвлекались от записи.

— Тяжело? — спрашивал Антон…

— Ничего, это наш труд, — говорил Цитович. — А разве летать легче? Совершенствуется и ваш и наш труд, но значительно быстрее усложняется ваша профессия. Наверное, это очень приятно, радостно, что ли, чувствовать свою сопричастность к гигантскому делу, к свершению великого?

— Конечно, — отвечал Губенко, — но я не фетишизирую ни одну из профессий. В каждой можно достичь многого. Дело в человеке, в его отношении к своему труду…

Через несколько дней очерк был написан, и автор приехал с обработанной рукописью. Антон читал вслух, ему нравился очерк, хвалил Цитовича. Но когда перевернул последнюю страницу, увидел свою фамилию.

— Что это? — удивился Антон.

— Подпись автора…

— Но автор не я, а вы!

— Не могу быть автором, — упрямился Цитович. — Я практически ничего не сделал. Это записи вашего рассказа.

— Не надо со мной ссориться. Ведь я могу вам еще пригодиться. Вы — автор, — твердо объявил Антон.

— Антон Алексеевич!.. Моя честь…

— А моя честь? Я летчик, военный человек. Вы удостоили меня чести написать обо мне и… Аня, почему у нас ничего нет на столе? Наконец, я могу когда-нибудь выпить. К тому же повод какой! Понимаете ли вы, товарищ Цитович, какое большое дело сделали. Авиация вам будет очень благодарна…

Утром следующего дня Цитович положил рукопись на стол А. Толстому. Прочитав очерк, он одобрительно посмотрел на нервного Цитовича, и собственноручно написал: «А. Губенко, Е. Цитович».

— Спасибо, голубчик, не обманули ожидания. Как жаль, что Алексей Максимович уже не узнает об этом.

…И все это уже в прошлом, стало историей.

Паровоз дал долгий, протяжный гудок. Антон поцеловал жену, дочку, грустно им улыбнулся и вскочил в вагон. Поезд медленно набирал скорость, устремляясь на юг.

Летчики устраивались в вагонах, готовясь к долгому пути. Деловая жизнь не прекращалась. Четкий распорядок дня предполагал занятия, учебу, самостоятельную работу командиров. Вместе с ними ехали представители Наркомата иностранных дел, Наркомата обороны, управления ВВС РККА.

Представитель Наркомата иностранных дел, высокий, неопределенного возраста мужчина, с густыми седыми волосами, приятной наружности, рассказал летчикам о прошлом Китая, о тех отношениях, которые сложились между Советской Россией и Китаем после Великой Октябрьской социалистической революции. Губенко с жадностью слушал, о чем говорил этот дипломат, проживший много лет в Китае. Сейчас он ехал в соседнем вагоне, и Антон подумал о том, что их будут экзаменовать. Вообще вся подготовка добровольцев складывалась, как думал Губенко, из трех самых важных этапов. Первое: рассказать летчикам, как развивались отношения между СССР и Китаем. Второе: дать характеристику нынешней военно-политической обстановки, помочь разобраться в современном положении страны. И третье: сообщить все, что известно о противнике, о военных силах японской империи, сосредоточенных в Китае.

Новая веха в историческом развитии Китая началась после Великой Октябрьской социалистической революции.

На пятом съезде Советов 4 июля 1918 года народный комиссар иностранных дел Г. В. Чичерин заявил:

«Мы уведомили Китай, что отказываемся от захватов царского правительства в Маньчжурии и восстанавливаем суверенные права Китая… Мы готовы отказаться от тех контрибуций, которые под разными предлогами были наложены на народы Китая, Монголии и Персии прежним русским правительством…»

Президент Китая доктор Сунь Ят-сен в телеграмме Ленину писал:

«Революционная партия Китая выражает глубокое восхищение тяжелой борьбой, которую ведет революционная партия вашей страны, и выражает надежду, что революционные партии Китая и России объединятся для совместной борьбы».

Революцию невозможно совершить кучкой, группой людей. Нужны единомышленники, соратники, бойцы, массы.

В ноябре 1922 года глава советской дипломатической миссии А. А. Иоффе встретился с доктором Сунь Ят-сеном, у них была продолжительная беседа. Доктора интересовали союзники большевиков по революции, структура власти, соотношение государственных и партийных органов, организация армии. Сам он рассказывал советскому гостю о желании реорганизовать Гоминдан по образцу большевиков, иметь союзников в лице крестьян и рабочих, о намерении послать в Москву военно-политическую делегацию, договориться о помощи.

— Наши взоры устремлены на Россию, — говорил Сунь Ят-сен. — Отныне, если не следовать примеру России, революция не сможет быть успешной… Мы должны учиться у русских. Если наша партия не будет учиться у русских, она не добьется победы…

В октябре 1923 года в Кантон прибыл Б. А. Бородин, назначенный по просьбе Сунь Ят-сена политическим советником Гоминдана. Бородин, член партии с 1903 года, авторитетный государственный и политический деятель. Сунь Ят-сен ждет новых советников, которые помогут ему реорганизовать Гоминдан. Чтобы продолжать революцию, нужна политическая партия, тесно связанная с народом. В ноябре 1923 года Сунь объявляет о реорганизации Гоминдана.

Сунь Ят-сен за союз с Советской Россией, за участие в Гоминдане китайских коммунистов.

В разработке документов съезда Гоминдана активное участие принимает Бородин.

В мае 1924 года военным советником президента Китая становится комкор Павел Андреевич Павлов — талантливый советский полководец, беззаветно храбрый, высокообразованный человек, владевший пятью иностранными языками. Павлов разрабатывает мероприятия по реорганизации армии, помогает создать Совет обороны. В июле 1924 года состоялось первое заседание Совета обороны, обсудившего предложения Павлова. Без каких-либо поправок Совет обороны утверждает предложения Павлова. Сунь Ят-сен доволен помощью своих советников. Павлов становится близким другом президента. Сунь Ят-сен тогда не знал, что через несколько дней голубоглазый русский генерал погибнет. Глубокая скорбь ляжет на плечи президента. По его приказу похороны Павлова превратятся в день национального траура. На парламентской площади Кантона состоится прощание с Павлом Андреевичем Павловым.

Сунь Ят-сен произнесет речь:

«Небо создает таланты для служения человечеству. Генерал Павлов — храбрый, благородный, был героем многочисленных сражений. Он пришел, чтобы помочь Китаю, как солдат и ученый. Он стал излагать свои планы, обнаружившие его дарование. Какая трагедия, что он погиб в то время, когда все ждали, что он доведет до конца свою исключительную работу! Наша печаль так же велика, как обширен мир вод, в которых он утонул. Да будет его героический дух вдохновителем для нас и грядущих поколений».

В адрес Председателя Совета Народных Комиссаров СССР Сунь Ят-сен направит телеграмму:

«Глубоко горюю о потере генерала Павлова, который является первой жертвой России ради Китая в его борьбе за свободу. Этот храбрый сын нашей соседки республики недаром отдал свою жизнь. Он этим теснее связал отношения между Россией и Китаем…»

В 1925 году Сунь Ят-сен скончался. Совершив военный переворот, к власти пришел Чан Кай-ши.

В 1929 году, подстрекаемый империалистическими державами, он расторгнул дипломатические отношения с СССР, пригласил в страну иностранных военных советников и развязал войну с национально-патриотическими силами.

В 1932 году благодаря усилиям, предпринятым Советским Союзом, отношения были восстановлены.

В июле 1937 года Япония вероломно напала на Китай. Оказывая слабое сопротивление, неся огромные потери, Китайская армия стремительно отступала в глубь страны. Раздираемый внутренними междоусобными войнами, Китай не мог противостоять мощной, хорошо вооруженной японской армии. В августе 1937 года правительство Чан Кай-ши вынуждено было пойти на переговоры с СССР, рассчитывая на его военную помощь.

К этому времени обстановка на японо-китайском фронте складывалась для войск Чан Кай-ши крайне неблагоприятно…

Антону открылась неизвестная ему страница истории китайского народа, удивительные факты и судьбы, события китайской революции.

Конечно, роль Антона будет скромной в этой войне: воевать, летать, обучать; выведенная им формула казалась незначительной.