Охотники

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Охотники

Отец учил меня охотиться, хотя сам ничего с охоты не приносил. В наших лесах водилось много зайцев, тетеревов, не говоря уже о лисицах и козах. На узкой горловине, соединявшей реку Голуметь с озером Орхол, мы с отцом ставили бредень. Попадались небольшие окуни и щуки; в удачливые дни мы ловили до двух ведер рыбы.

Ружье у нас было старое, шомпольное. Оно заряжалось с дула: порох и дробь вместо специальных охотничьих пыжей забивали скомканной газетной бумагой, не в пример нашим богатым соседям, которые имели ружья центрального боя, заряжавшиеся патронами. За весеннюю охоту они добывали по пятидесяти и более гусей и уток. Иногда и мне перепадало от них, когда по вечерам я сопровождал охотников к ближайшим озерам на зори. Я подбирал убитую дичь, догонял подранков и добивал их палкой. Я так пристрастился к охоте, что готов был пропадать на ней дни и ночи.

Охотники в Алари были разные. Аюша, Будда, Намсарай стреляли по чиркам, куликам, турпанам. Я их недолюбливал и старался держаться подальше. Но жили-то они по соседству, ружья у них были хорошие, особенно у Намсарая; иногда они брали меня с собой. Другое дело такие опытные охотники, как Сагадор Ильин, Базыр Бугланов, Валентин Вампилов, Константин Баторов. Эти по пролетной птице зря не били и каждым выстрелом сбивали гуся или утку. Они не признавали засидок, считая, что с них стреляют только плохие охотники, и предпочитали «скрадывать» дичь из-за лошади. Выезжали они на охоту только на утреннюю и вечернюю зори. Мы же носились по степным озеркам целыми днями, но в основном без толку. Только зря пугали птиц и доводили себя до изнеможения. Я предпочитал бродить по тем местам, где уже побывали хорошие охотники, искать подранков.

Однажды вечером зашел я к Ильину, который только что вернулся с охоты с большими трофеями. Его племянник Даши раскидал на крыльце добытую дичь, а я помог занести ее в чулан.

Сагадор Ильин был очень высокого роста, обладал недюжинной силой. В улусе никто не отваживался с ним ссориться. Он мог побороть любого противника. Жена его Сыбык была хороша собой, но детей у них не было. Поэтому Сагадор приютил у себя племянника Даши с его отцом — своим старшим братом.

Полюбовавшись на битую дичь, я помчался домой. В избе сидели дядя Вася и Бата Мархандаев, наш сосед, тоже охотник.

— Бата! — стал просить я его. — Дайте мне, пожалуйста, ваше ружье. Хочу сбегать на Орхол, может быть, там подобью гуся.

— А стрелять-то ты умеешь?

— Конечно, умею.

Тут, как всегда, меня выручил дядя.

— Бата, дай ты ему ружье да расскажи, как из него стрелять.

Бата сжалился. Сняв со стены нашу шомполку, спросил:

— А ну, Базыр, где на твоем ружье мушка?

Я показал.

— А прорезь?

Я опять показал.

— Как будешь целиться в гуся?

— В спину.

— Нет, так не пойдет, промажешь… Вот как надо!

Тут Бата показал мне, как надо прицеливаться, рассказал, как выбирать место для стрельбы и подбирать подбитую добычу.

Дядя Вася предложил сейчас же сходить к Бате за ружьем. Я был на седьмом небе от счастья и думал только о том, как бы поскорее взять ружье и отправиться на охоту.

У Баты было одноствольное ружье двенадцатого калибра, курковое, заряжалось оно медным патроном. Как заряжать ружье, я освоил быстро, но надо было еще научиться стрелять прицельно.

Наконец наступил долгожданный момент. Сердце у меня колотилось, забыв про еду и про все на свете, я пулей понесся к озеру. Отдышался, примостился в камышах и замер. Над озером парили ястребы-тетеревятники, и один из них, пролетев надо мной, начал кружить над камышами. В это время до моего слуха донесся шум и хлопанье крыльев.

Вижу, на маленькую прогалину между камышами переваливаясь вышел гусь. Его распластанное левое крыло волочилось, задевая камыши. Он неожиданно остановился. Я буквально прирос к месту, впервые увидев живого дикого гуся так близко. Потом взял себя в руки, прицелился и выстрелил. Это была моя первая охотничья удача.

Подобрав гуся, я вернулся на старое место. Посмотрел на другой берег озера и сразу же заметил, как какая-то крупная птица подплывает к камышам. Я не спеша скинул ичиги, перешел на другой берег и с подветренной стороны подполз к гусю на верный выстрел, примерно на расстояние десяти-двенадцати сажен. Раздался выстрел, и гусь, перевернувшись вверх лапками, застыл на месте.

Я бросил ружье и кинулся в воду. Подобрав птицу, вылез на берег и, быстро надев ичиги, с двумя гусями помчался домой. Не помню, как добрался до своей избы, так велико было желание поскорее показать добычу. К моей радости, дома я застал всех: отца, мать, малышей, дядю Васю и Бату.

На меня эта охота произвела большое впечатление, а самое главное — Бата стал доверять мне ружье.

Но вскоре ему пришлось в этом раскаяться. Как-то, захватив с собой ружье, я снова побежал на болото, притаился в камышах и стал высматривать дичь. Скоро заметил, что в мою сторону летит стая гусей. Когда они пролетали надо мной, я выстрелил. Один из гусей камнем упал на лужайку. Я бросился искать его. Бродил больше часа, пока не заметил наконец между кочками гусиное перо, которое чуть-чуть шевелилось. Подошел вплотную к еще живой птице и сначала хотел добить ее выстрелом, но передумал: ведь у меня оставался всего один патрон. Тогда я повернул ружье стволом к себе и ударил ее прикладом.

Гусь был мертв, но и казенная часть ружья оказалась разбита. В ужасе я опустился на землю, кое-как выправил ружье и поплелся в улус.

Вечером того же дня, забрав у меня ружье, Бата отправился поохотиться. Но ружье не стреляло, и Бата ни с чем вернулся домой. По дороге он зашел к своему родственнику — кузнецу. Осмотрев ружье, кузнец спросил, не давал ли его кому-нибудь Бата, и добавил, что оно неисправно: боек не доходит до патрона. Бата, конечно, понял, кто всему виновник, и мои охотничьи «подвиги» на этом пока закончились.

Охота, однако, настолько увлекла меня, что я продолжал и в дальнейшем использовать каждую возможность походить по лесу с ружьем. Особенно запомнилась мне охота с дедом Барданаем.

Как-то раз мы выехали с ним в тайгу. Ехали верхом, по пути переночевали в родном улусе моей матери — Елотуе. С рассветом переправились через реку Белую, местами почти совсем обмелевшую: вода доходила до брюха лошади. Весной же, во время дождей, Белая даже выходит из берегов, и для многих охотников переправа через нее окончилась плачевно.

Мы с дедом благополучно перебрались через реку и оказались на самом краю саянской тайги. Стояла страшная жара: июль — самый лучший сезон для охоты на изюбра.

Я оказался в тайге впервые и восторженно глазел по сторонам. К этому времени у меня уже было хорошее ружье — бельгийский дробовой пятизарядный «браунинг». Его уступил нам Валентин Вампилов.

Прибыв на место охоты, мы решили заночевать в добротном шалаше — здесь всегда останавливались охотники. Внутри шалаша было прибрано, пахло свежей травой. В центре находился очаг, по краям расставлены топчаны. Возле них, на стенах, — железные костыли для вешалок. Стульями служили толстые чурки, врытые в землю. Массивный стол покоился на трех столбах. Справа и слева от входа в шалаш были отрыты погребки с крышками. В таком шалаше чувствуешь себя как дома.

Лошадей расседлали, пустили пастись. Дед Барданай принялся хлопотать в шалаше. Он просверлил дырку в стенке шалаша, что выходила в сторону поляны, где паслись лошади. В дырку дед просунул заряженное ружье, объяснив мне, что делает это на случай, если появится медведь.

Ночь прошла спокойно. Утром дел напоил лошадей и привязал к коновязи. После завтрака мы двинулись к месту, где была зарыта соль для приманки изюбра.

Шли долго, минут сорок, по тропе, которая вела между сопок, вдоль горных ручейков, через заросли малинника и боярышника. Перебрались вброд через два-три ручейка, и перед нами открылась небольшая поляна, окруженная с двух сторон оврагами, поросшими густыми зарослями камыша и кустарника. С третьей стороны возвышалась скала, у подножия которой я увидел деревянный сруб, крытый берестой.

Показав на него, дед сказал:

— Вот здесь будешь ночью караулить зверя.

Мы обошли кругом засидку и заглянули внутрь. Здесь было устроено удобное сиденье — кругляш, отпиленный от толстой сосны. На уровне плеч — бойница — небольшое квадратное отверстие. Отсюда отлично был виден бугорок, где зарыта приманка — соль в мешочке.

Возвращались мы той же тропой. Дед по пути оставлял на деревьях зарубки. Их получилось около пятидесяти. Сделал это он для того, чтобы я не сбился с тропы, добираясь до засады.

Наловили рыбы в реке, не торопясь позавтракали. Весь день дед занимал меня охотничьими рассказами. Небылиц он знал предостаточно: Барданаю шел семьдесят второй год.

Пристроившись на топчане, дед начал свою очередную байку. Но тут на самом интересном месте заржал Гнедко. Я выскочил из шалаша и привязал лошадь к коновязи. Пока я бегал, дед уже забыл про рассказ и занялся осмотром моего ружья, проверил патроны. Ружье ему понравилось.

— Из него, — авторитетно заявил дед, — по зверю можно сделать пять выстрелов. Такое ружье следует заряжать так: первый патрон — трехрядной картечью, второй — двухрядной, третий, четвертый и пятый — жаканами.

Барданай замолчал. Но мне уж очень хотелось дослушать его рассказ, и я не отставал от деда, пока тот не уступил:

— В канун рождества охотники решили погонять косуль в тайге, вдоль реки Белой. На первом же загоне я уложил двух косуль. Соседи ранили трех, но их косули скрылись в тайге. Стали собираться домой. Тут я на радостях так расхвастался, что поставил ружье между колен вверх дулом и, не заметив этого, полез в карман за трубкой. В этот момент ружье неожиданно выстрелило. С криком «Убили» я упал. Рука оказалась вся в крови. Пришлось мне праздновать рождество на больничной койке. Через месяц рана уже зажила как на собаке, но я так и остался на всю жизнь сухоруким.

Другой случай произошел с дедом в тайге на солонцах. Напарником у него был охотник, готовый слушать его байки часами. И дед сам увлекся так, что за разговором не заметил, как зашло солнце, а когда спохватился, на дворе было уже темно. А надо было еще верст пять с гаком добираться до засады.

Дед решил бежать коротким путем, через заросли малинника. В темноте чуть было не сбил с ног медвежонка, который, зарычав, забрался под куст. И тут на его пути встала огромная медведица. Дед замер, а медведица так двинула его лапой, что Барданай полетел кубарем в кусты, выронив ружье. Медведица кинулась на деда, но тот не растерялся: успел зажечь сразу несколько спичек. Это спасло его от верной гибели: медведица испугалась и скрылась в лесу вместе с медвежатами.

Дед, придя в себя, разыскал ружье, благо оно валялось неподалеку, и острастки ради выстрелил два раза в сторону убежавшей медведицы.

Долго потом Барданай проклинал медведицу за любовь к малине, а себя — за болтливость. Щека, распоротая медвежьими когтями, не заживала более двух месяцев.

Вообще-то Барданай был не трусливого десятка. Отличался он и громовым голосом — один мог перекричать целую компанию охотников, хотя ростом не вышел и казался неказистым.

Охотничал он с малолетства, прекрасно знал тайгу, повадки хищных и пушных зверей и любил рассказывать об этом. Надо признать, что и рассказчиком он был отменным. И на этот раз дед так заговорил меня, что пришлось уже в сумерках бежать до засады с тяжелым ружьем и овчинным тулупом. Я все же успел до темноты добраться до сруба и расположиться в засидке. Закрепил ружье в бойнице, уложил тулуп у ног, а патронташ пристроил на коленях. Так, не шелохнувшись, просидел я до рассвета, но к засидке никто не подошел. Под утро меня стал одолевать сон, и я задремал, а проснувшись, увидел трех изумительных по красоте косуль, которые, опустившись на колени, лизали соленую землю.

Косули подошли так близко, что я мог бы одним выстрелом уложить их всех, но дед предупреждал меня, что с засады по косулям стрелять не положено: пропадет приманка. Наказ деда был для меня законом, и я только полюбовался косулями. Они ходили у засидки до самого восхода солнца, а потом гуськом углубились в заросли боярышника. Изюбра я так и не дождался.

Утром несолоно хлебавши, испытывая двойное чувство — удовлетворение от того, что не убил этих прекрасных животных, и досаду, что упустил богатую добычу, — пошел в шалаш. Оттуда вкусно пахло вареным мясом. Дед вышел мне навстречу, как-то странно поглядывая и пощипывая при этом свою козлиную бородку.

— Ну что, заявился, главный охотник? Как дела?

Я рассказал деду, что косули до утра лизали соль, а я тихо наблюдал за ними. Дед успокоил меня. Если на приманку вышли косули, значит, завтра надо ждать главную добычу — изюбра.

Я спросил деда, где он добыл свежего мяса.

— Да вот, из засады подстрелил косулю.

Я удивленно посмотрел на него.

— Но ведь ты еще вчера вечером строго наказал мне не стрелять косулю из засады!

Дед, замявшись, ответил, что его засада слишком близка от шалаша и поэтому «недобычлива». Другое дело — моя, расположенная на перекрестке звериных троп.

Поведение деда показалось мне странным, но я не стал допытываться, а лишь с ехидцей поддел его, заявив, что во всем следую его наставлениям.

Дед понял это по-своему и дал очередной совет:

— В засаде не курить и не кашлять. Стрелять только в изюбра с большими ветвистыми рогами, но не в медведя и не в косуль. Изюбру целиться в левый бок, под лопатку, и не горячиться. При стрельбе курок спускать мягко, без рывка. Тогда все будет отлично.

Мы пообедали и устроились на отдых в шалаше. Дед опять принялся развлекать меня охотничьими байками и рассказами о своих похождениях в молодости. Со смехом поведал он о том, как ухаживал сразу за тремя девушками и всем обещал жениться. Невесты, узнав о его проделках, чуть было не утопили Барданая в реке. Дело было летом, река обмелела — только это и спасло неудачливого ухажера.

Вечером я опять чуть было не опоздал на засаду. Наступили сумерки. Я отправился в путь, навьючив на себя снаряжение. К вечеру жара не спала, в тайге было очень душно, и я хлебнул ледяной воды из родника.

В засаде поудобнее устроился на тулупе и замер… Кругом темно, ни зги не видать, тихо… Решил часок-другой соснуть, но комары и мошкара так одолели, что не дали и глаз сомкнуть. Вдруг невдалеке раздался треск, послышался топот, как будто кто-то проехал верхом на лошади вокруг засады. Я насторожился, взял ружье на изготовку. Уже рассвело, и все было прекрасно видно. Из-за бугра выросло какое-то ветвистое деревце. Оно поднималось все выше. Меня охватило волнение… Наконец показалась величавая голова сказочного красавца изюбра. В этот миг я закашлялся от холодной воды, которой напился перед тем, как отправиться в засаду. Что есть силы попробовал сдержаться, но все же не утерпел и… кашлянул. Этого было достаточно, чтобы изюбр мгновенно скрылся из глаз.

С досады я чуть не заплакал. А ведь мечтал, что если добуду изюбра, то панты продам и на эти деньги одену всю семью и запасу еды на целый год. Мечты, мечты… Я тогда так расстроился, что разворотил всю засидку и пошел к шалашу, не разбирая дороги.

По дороге немного успокоился, присел на бревно и… заснул: все-таки не спал две ночи подряд. Вдруг сквозь сон слышу: «Фу! Фу! Фу!» Открываю глаза, оглядываюсь… Рядом со мной стоит огромный медведь. Весь облезлый, лохматый, страшный.

Я с криком вскочил с бревна, почему-то подбросив вверх тулуп, висевший у меня через плечо. Гляжу… и медведь бросился от меня в сторону. Испугался, видимо, не меньше. С перепугу я выстрелил три раза в сторону медведя, но руки дрожали, и я, конечно, в него не попал.

Перезарядив ружье жаканами, я быстро пошел к шалашу. Думы были невеселые: видно, повезло мне только в том, что не крепко заснул на бревне, иначе достался бы на обед мишке. И хорошо не ранил его, ведь раненый зверь очень опасен — сразу же нападает.

Выехали мы с дедом из тайги с пустыми руками, понурые и грустные. Охота не удалась. Деду крепко досталось от его сына Бадмы за то, что он сам не пошел на дальнюю засаду, а послал туда мальчишку, который из-под носа упустил изюбра.

С тех пор в тайгу я никогда не беру ружье, а предпочитаю охотиться с фотоаппаратом.

Впрочем, умение стрелять мне впоследствии очень пригодилось.