2 Младшая сестра Брюса Ли

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

2 Младшая сестра Брюса Ли

Мама скоро родит мне второго младшего брата. Ей трудно передвигаться, имея огромный живот, поэтому я делаю все возможное, чтобы ей помочь. Однажды утром она поднимает мешок риса (нам принесла его жена маминого брата) — и вдруг складывается пополам, а потом падает на колени. Низ ее платья быстро темнеет. Мама кладет руку на живот и кричит:

— Помо, начинается, начинается, скорее приведи отца!

Но я не хочу никуда идти, я хочу остаться рядом с ней.

Незадолго до этого к нам в гости приехала теща моего старшего брата Лоду Кунчапа, первого папиного сына. Она сразу же укладывает маму на циновку. Я стою рядом, прямо перед мамиными ногами, и все вижу. Никто не додумался сказать мне, чтобы я вышла. Я уже один раз видела, как на улице щенилась собака, но тут все совсем не так. Столько крови, столько криков, у меня голова кружится от страха за маму. Но я не хочу лишиться чувств. Мама закатывает глаза, а мне кажется, что все вокруг окрасилось в красный цвет: ее лицо, живот, кровать и то, что появляется у нее между ног. Я смотрю на эту женщину в луже крови, теряющую сознание от боли, и не узнаю в ней свою любимую маму. Головка не выходит. Соседка хватает маленькие скользкие ножки: мой брат выходит попой вперед. Мне уже семь лет, и я прекрасно знаю, что это может очень плохо кончиться. Меня трясет. Папа заходит в дом и бросается к маме. Он пытается ей помочь, но я ясно вижу, что он толком не знает, что надо делать.

— Нужно отвезти маму в больницу, папа, пожалуйста, отвези маму в больницу!

— Все тибетские женщины рожают дома, я не вижу причин для того, чтобы делать исключение!

Отец старается говорить уверенно, но голос у него дрожит. Впервые вижу его неуверенным в себе. В любом случае, у нас нет денег, чтобы отвезти маму в больницу.

Ребенок наконец вышел. Глаза у него закрыты.

— Он не кричит, — замечает соседка.

— Йеши, ребенок мертв… — вздыхает папа.

Действительно, он не подает никаких признаков жизни.

— Подождите, не перерезайте пуповину…

Мама, почти потерявшая сознание от боли и напряжения, вдруг садится и пытается собраться с силами. Она словно не слышит, что говорит отец. Берет в руки ребенка, все еще связанного с ней, и начинает облизывать. Легкими движениями языка она осторожно очищает его нос и рот от слизи — так кошка облизывает котенка… Наверное, глубокий природный инстинкт подсказал ей решение. Я видела, что так же делали собаки со своими щенками.

— Он плачет, плачет!

Младенец вернулся из царства мертвых и прилежно запищал. Я смеюсь, неожиданно для самой себя бросаюсь к папе, он обнимает меня и тоже издает счастливые возгласы. Потом поднимает меня на вытянутых руках, словно это я только что родилась. Мама, сотворив чудо, снова погружается в полубессознательное состояние. Вскоре папа решается отвезти свою жену и новорожденного сына, Карма Шоесанга, в больницу. Мама так ослабела от потери крови, что у нее нет сил на то, чтобы вытолкнуть плаценту. Тут уж ей могут помочь только врачи. Я остаюсь дома со своим маленьким братом, Кармой Пхунсок Сомнамом; ему уже три года.

Мои младшие братья стали моими детьми. До сих пор моими единственными друзьями были щенки, я тайком подкармливала их из детской бутылочки, которую откопала в мусорной куче. Мне всегда приходилось одеваться в одежду, которую до меня носили уже четыре поколения, поэтому футболки болтались на мне мешком, а штаны были застираны до дыр… Не знаю, где папа доставал эти вещи, скорее всего, покупал в гуманитарных ассоциациях. Я не спрашивала и радовалась тому, что есть. На мне эта одежда чаще всего заканчивала свое существование. Когда отец давал мне какие–то вещи, они были слишком велики. Он приносил другие — но они уже были малы. Единственное, чего у нас дома всегда хватало, так это еды. Меня всегда кормили досыта: мясом, овощным супом dhal bat. Папа считал это делом чести. Что касается остального… тут нам редко приходилось радоваться. Я еще не ходила в школу, и моими единственными игрушками были всякие штучки, которые я подбирала на улице. И конечно, мои младшие братья…

Мне нравится, что они от меня зависят. Когда мама сбежала из дому, чтобы укрыться от бешеного нрава отца, и ее не было несколько дней, я осталась с братиками. Они заставляют меня чувствовать свою значимость. Конечно, иногда я просто выхожу из себя, особенно когда приходится стирать их пеленки. Карма Шоесанг родился зимой, в эту пору вода в главном фонтане замерзает. Я моюсь один раз в неделю, и воду приходится брать у соседей. Они делают домашнюю наливку, поэтому им нужно много воды: они нагревают ее, а потом переливают в большой чан. Когда вода остывает и пара становится недостаточно, я могу забрать ее и привести себя в порядок. Тогда я прячусь за домом и с наслаждением моюсь. Но теплой воды все равно не хватает, поэтому мыть посуду и стирать одежду и пеленки братьев приходится в ледяной воде. От этого трескается кожа на моих несчастных, сильно озябших руках, и я не могу их даже согнуть — совсем как бабушка Долмы.

Я не понимаю, как мой братик, такой маленький, такой миленький, может столько из себя извергнуть. Но стоит ему только захныкать — и я тут же бросаюсь менять ему пеленки. Думаю, что это и есть любовь: вытирать неприятно пахнущую попку крошечного плачущего существа и при этом чувствовать, как сердце переполняет нежность. Забота о брате делает меня добрее. Наверное, именно благодаря малышам и маме в моем сердце все же ожила любовь, хотя душа моя была готова зачерстветь и высохнуть от страданий.

В девять лет я веду себя как маленькая разбойница. Соседи даже называют меня Брюсом Ли. Наверное, из–за того, что у меня такая же стрижка — под горшок. И мне очень нравится это прозвище, потому что я люблю Брюса Ли. Я хочу научиться драться, как он, стать такой же сильной, так же разбивать ударом кулака кирпичные стены и побеждать во всех схватках. Меня побаиваются даже те ребята из нашего квартала, которые старше. И меня это очень радует. Все же я еще очень маленькая. С виду мне не дать больше семи лет. Но зато я ничего не боюсь. Одним ударом больше, одним меньше — какая разница? В любом случае, никто не сможет причинить мне большую боль, чем родной отец. Это наполняет меня опьяняющим чувством могущества. Больше всего мне нравится нападать на мальчишек, которые старше и сильнее меня.

У наших соседей два сына, оба толстые и глупые. Однажды утром я увидела, как один из них, Лекхи, бьет свою младшую сестру. Он повалил девочку на землю и хлещет ее пластиковой трубкой — не очень больно, только чтобы сестра заплакала. Меня мгновенно охватывает ярость. Хватаю камень и швыряю ему в спину. Он мгновенно бросается за мной в погоню, я пытаюсь убежать по грязным улочкам Боднатха и добираюсь до границ нашего квартала. Я гораздо быстрее толстяка, но прятаться некуда. Оборачиваюсь и вижу: плетется, красный, потный, спотыкается. Знаю, что скоро он отстанет. Поэтому поворачиваюсь, смотрю на него, подбрасывая камень в руке.

— Помо, да что тебе от меня нужно, почему ты не можешь спокойно сидеть дома? Занимайся своими делами…

— Оставь в покое свою сестру, она же ничего не сделала, она совсем маленькая.

На самом деле мне не очень хочется драться. Если Лекхи отступает, значит, признает себя побежденным. Ему прекрасно известно, что я дерусь, как бешеная собака, — а бешеные собаки никогда не отпускают свою жертву. Однажды Лекхи увидел, как я колочу кулаками по стене соседнего дома — на нашей улице он единственный из бетона, а не из самана. В тот день у меня было плохое настроение. Я подошла к стене, прижалась к ней лбом и носом. Крупицы слюды, содержащиеся в бетоне, поблескивали на солнце. Вблизи они казались огромными, прекрасными, как маленькие алмазы. Я прижала кулак к стене. Крепко–крепко. Острые песчинки оставили красивый белый узор на моих пальцах. По- прежнему прижимая кулак к стене, я легонько провела им по бетону. Кожу словно обожгло. Кулак покраснел, костяшки пальцев немножко ободрались. Из маленьких царапин выступила красная блестящая кровь. Я провела второй раз, резко, сверху вниз. Даже не думала, что будет так больно. Потом я начала бить кулаком по стене, сначала тихо, осторожно, почти смущенно, потом все сильнее и сильнее. Слезы подступили к горлу, но я только крепче сжала зубы, запрокинула голову, чтобы не расплакаться, — и тут увидела Лекхи, который, открыв рот, наблюдал за мной из окна. Он смотрел на меня как на сумасшедшую. Все, отныне у меня репутация бешеной.

Дома я старалась вести себя как можно тише. Мне никогда не приходило в голову ставить под сомнение авторитет родителей. У меня даже мысли не возникало том, чтобы поднять руку на отца или дать ему сдачи. Но после каждых побоев я становлюсь тверже, жестче. Я упрямая. Очень упрямая. Конечно, я боюсь отца, но это не мешает мне иногда делать то, что хочется. Я очень люблю смотреть фильмы, снятые в Болливуде, — причем до сих пор люблю! В Боднатхе нет нормального кинотеатра, но некоторые торговцы в нашем квартале организуют платные показы, используя свои телевизоры. Конечно, я могу ходить на просмотры только после того, как сделаю всю работу по дому. Но индийские фильмы очень продолжительные, иногда длятся по три часа. На протяжении трех часов я полностью свободна от отца. Это приводи г его в бешенство, он запрещает мне ходить па просмотры, к тому же он считает индийские фильмы глупыми и разрушающими мозг. Но иногда, когда у меня уже не остается сил, чтобы терпеть, или когда одна из соседок совсем заинтригует меня рассказами о новом фильме, я не выдерживаю. Покупаю билет на просмотр фильма, который идет как раз во время обеда или ужина, поэтому приходится сбегать из дому с пустым желудком, в надежде что отец, слишком занятый едой, не будет меня искать. Но каждый второй раз, когда я возвращаюсь, с головой в облаках и сердцем, полным романтики, меня встречают со специально подготовленным хлыстом из электрических проводов. И я говорю себе, что две рупии плюс трепка — вполне достойная плата за фильм!

При всем том мне ни разу не приходило в голову ненавидеть себя или как–то недооценивать. Я никогда не думала, что заслуживаю того, что со мной происходит. Я не пыталась обратить свою ярость на саму себя, но при этом мне удалось развить в своей душе определенную твердость. В конце концов, я очень редко плакала. Нет, я не радовалась тому, что отец меня бьет, но смирялась и покорно принимала такую судьбу. Благодаря этому я научилась укрощать боль. Ведь знакомую боль легко можно приручить, достаточно лишь не обращать на нее внимания и просто ждать, пока она уменьшится и совсем исчезнет. Не придавать ей особого значения. Вообразить ее в виде чего–то, что можно в случае необходимости убрать в коробку. Как только отец прекращает меня бить, часть меня забывает об этом. Такова моя судьба. Я инстинктивно стараюсь настроиться на то, что дарит мне счастье и доставляет удовольствие. На маму, братиков, на фильмы, снятые в Болливуде. Вечером, после ужина, когда все домашние дела окончены, я иду гулять с малышами. Старшего держу за руку, а младшего прикрепляю к спине при помощи пеленок — получается маленький смеющийся кулек. Мы идем по улочкам Боднатха к храму, который находится совсем недалеко от нашего дома, — там обычно собираются все жители нашего квартала. Я периодически встряхиваю младшего брата — это движение отзывается болью в моих отбитых почках, зато малыш заливается смехом. А вот старшему брату приходится почти бежать, чтобы поспеть за мной, но он тоже счастливо улыбается, довольный прогулкой. Нас переполняет веселая энергия, и чтобы хоть как–то ее выплеснуть, мы начинаем бегать по ступеням stupa. Я не чувствую усталости и не замечаю, как бежит время. Только когда младший брат вдруг вцепляется ручонками мне в волосы, боль напоминает о том, что отец будет в ярости. Еще бы, ведь меня столько времени не было дома. После нескольких счастливых мгновений его тяжелые кулаки вернут меня в суровую реальность. Ну да ладно: миг радости того стоил. Но все–таки частичка меня омертвела в те годы. Так же как мое тело до сих пор хранит следы отцовского гнева, душа моя покрыта трещинами и вмятинами, которые никогда не сгладятся.