Глава первая

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава первая

1

Много дней тащился эшелон. Длинный состав из красных теплушек, с одним классным офицерским вагоном посредине, громыхал по рельсам средь заснеженных равнин, холмов и перелесков. Миновали Бугуруслан, Белебей, Уфу, Златоуст, Челябинск, Курган, Петропавловск. Пронзительно свистя, паровоз потянул эшелон по бесконечному, в самом деле великому Сибирскому пути. Все уже знали, что поезд идет на восток, к морю, там посадка на пароход — и во Францию.

Франция! Ванюша много слышал, но мало знал о ней и теперь, подпрыгивая на жестких нарах, старался представить себе: что же это все-таки за страна такая — Франция? А в Сибири трещали морозы. Железную печку в вагоне накаливали докрасна, лица солдат, сидевших возле нее, обдавало нестерпимым жаром, зато немного поодаль уже гуляли сквозняки и пробирало холодом.

Ванюша расположился на верхних нарах у окна, из которого сильно дуло, несмотря на то что окно было двойное, причем обе рамы крепко задвинуты и все щели заткнуты ватой, на что пошел не один индивидуальный пакет. Все же от тряски рамы отходили, и их все время приходилось хорошенько закреплять щепками. И на душе было неуютно, холодно.

Не хотелось ехать в эту самую «Хранцию», как называли ее солдаты. То и дело слышались разговоры:

— Хрен его знает, еще как доедем, а може, отправимся на дно морское раков кормить.

— В море-то, говорят, немецких подводных лодок полно.

— То-то и оно...

Но не опасности морского путешествия беспокоили Ванюшу. У него не выходила из головы Валентина Павловна, она теперь казалась ему совсем недосягаемой... Будто в каком-то облаке рисовалась ее милая головка в сестринской косынке с маленьким красным крестиком... И даже то, что один глаз немного отличался от другого (все-таки глаз был вставной, вернее, не вставной, а покрытый тоненькой стеклянной оболочкой), — даже это было ее прелестью, и Ванюша еще крепче любил ее. Он любил бескорыстно, по-прежнему считал Валентину Павловну недосягаемой из-за ее красоты, образованности, высокой общей культуры, хотя последняя, как он уже тогда понял, мало зависит от образования.

Но как сделать, чтобы остаться в России, не ехать в эту самую Францию за тридевять земель, через моря и океаны? Вот вопрос, который надо было решить. Как он ни советовался с Проней Лапшиным, с которым успел подружиться, а к чему-нибудь определенному прийти не смог. Отстать от эшелона — комендант подберет и посадит в следующий эшелон, а их много идет сейчас один другому в затылок, отбиться снова — значит вызвать явное подозрение у начальства — упекут под суд за дезертирство... Так ничего и не придумал.

Прибыли в Омск. Здесь всех вымыли в бане на пересыльном пункте и отправили дальше. Теперь тем более немыслимо было отставать: на одном пути смешались эшелоны обоих полков — всей бригады, а эшелон, в котором ехала пулеметная команда 2-го Особого пехотного полка, по всей видимости, двигался где-то в середине потока.

— Вчера отправили одного солдата в госпиталь с воспалением легких, — услышал он как-то обрывок разговора.

— Вот если бы удалось заболеть, — вслух подумал Ванюша.

— А ты попробуй, — порекомендовал ему пожилой солдат-сибиряк, который тоже подумывал над тем, как бы остаться в России и махнуть к себе в тайгу на заимку...

— Да боязно, найдут, поймают и отправят на тот свет.

Солдат тихонько посоветовал Ванюше:

— Ты разденьсь до сподней рубашки, разогрейся до большого пота у печки, а потом сразу раздвинь дверь и выставь голую потную грудь на мороз, да супротив ветра. Оно, глядишь, паря, и заложит грудь. А там жар появится, ну и в лазарет на лечение отправят. Там проваляешься, пока все эшелоны пройдут, — вот и останешься в России.

Ваня, недолго думая, все точно выполнил, даже капельки пота у него сразу замерзли, когда он выставил грудь на мороз. Но прошло три дня, а никакого жара не появлялось... И грудь не заложило, и дышалось легко.

Под Иркутском на станции Батарейная — опять баня и дезинфекция обмундирования... Потом эшелон медленно потянулся вокруг Байкала.

— Не берет ничего, дядя, — пожаловался Ванюша солдату-сибиряку. Тот докурил самокрутку, втер ее сапогом в пол теплушки и серьезно ответил:

— Ну, што ж, не взяло с первого раза, возьмет со второго — ты дюже крепкий, однако. Вот попробуй ишо: нагрей у печки голые ноги, а потом — на нары и выставь их в открытое окошко и терпи, сколько сможешь. Сперва их схватит морозом и как иголками заколет, а ты терпи и терпи. Ну, может, это возьмет, тогда сразу сопля потечет и жар должен быть непременно.

Ванюша и эту рекомендацию выполнил в точности: держал ноги в окне на морозе, сколько хватило сил. Уж, казалось, совсем отмерзнут. Но опять прошло три дня, и ничего: ни насморка, ни жара.

Переехали границу и остановились на станции Маньчжурия. Тут надежда Ванюши остаться в России почти совсем пропала.

— Ты, паря, не унывай, однако, — успокаивал его сибиряк. — Если залихорадит, то японцы положат в лазарет, а там и возвратят в Россию.

На станции Маньчжурия японцы подали свои вагоны, так как колея была другая. Перегрузились в их составы. По вагонам ходил какой-то японский генерал и с чем-то поздравлял русских солдат. Было приказано кричать ему в ответ «ура» и качать генерала на руках, но не ударять о потолок вагона, а все делать с умом.

Всю эту процедуру выполнили точно в том вагоне, где разместился Ванюша. Потом от имени этого японского генерала солдатам раздали пакеты, в которых было по белой булке и по хорошему куску колбасы, чем все остались очень довольны. Но как только тронулись дальше, то сразу замерзли, так как печек в вагонах не было. Не было и нар, а пол был застлан тонкими циновками. Все сбивались в кучу, как овцы в отаре, чтобы хоть как-нибудь согреться, а мороз был градусов около тридцати. Но зато как только эшелон останавливался на какой-либо станции, вдоль всего состава перед каждым вагоном уже горели по два больших костра из старых шпал, и солдаты грелись у огня, вытанцовывая, как на шабаше ведьм. Потом поезд двигался дальше до следующей остановки. Так добрались до Дайрена (бывший порт Дальний).

Светило солнышко, но все же было морозно. Эшелон подали прямо на причал — оставалось перегрузиться из вагонов на пароход. Везде стоят шеренгами японские солдаты: их желтые лица почти сливаются с желтыми околышами круглых фуражек. На шинелях японцев много всяких ремней, а сами солдаты, как статуи, стоят молча, лишь глазами моргают, — пожалуй, только это и отличает их от изваяний. А вообще-то русские солдаты казались против японцев богатырями.

Наконец настал час отправления парохода. На причале построились русские войска. Тут же два оркестра — наш и японский. Сначала исполнили японский гимн, а потом «Боже царя храни». На высокой палубе в парадной форме появился командир 1-го Особого полка полковник Ничволодов. Вокруг него — группа японских офицеров и генералов. Всюду сверкали золотом эполеты и сияли ордена.

— Братцы! Русские солдаты, богатыри земли русской! — начал свою речь полковник Ничволодов. — Вы должны знать, что город Дальний построен русскими людьми, они принесли сюда, на азиатские берега, русский дух, русский нрав, гуманность и культуру, чего, кстати, не скажешь о новоявленных «аборигенах» этой земли.

По рядам прошел гул.

— Вот те на! — зашептались солдаты. — Крепко он японцев-то обозвал: аборигены. Хы-хы-хы.

— Держит русскую марку, точно.

— Пусть знают нашего брата, а то ишь напыжились.

Японские генералы, очевидно, не понимали смысла слов русского полковника и покровительственно скалили зубы. А тот продолжал:

— Мы сейчас покидаем эти берега. Перед нами дальний путь, но мы никогда не забудем, что здесь каждый камень положен руками русских людей, и рано или поздно захватчики уберутся отсюда. Да здравствует наша победа! Ура, братцы!

Загремело громогласное «ура», перекатываясь над толпой русских солдат, сгрудившихся на пристани, на палубах и корме парохода. Все кричали «ура» что есть мочи, одобряя тем самым короткую речь русского полковника. Оркестры исполняли «Боже царя храни». Господа генералы и японские офицеры вытянулись в струнку и держали под козырек, а японские солдаты замерли по команде «Смирно» и держали «на краул». Многие из японцев, не понимая, что происходит, по команде офицеров кричали «банзай», троекратно повторяя этот клич.

Такова была прощальная речь полковника Ничволодова перед отплытием парохода в дальний и неведомый путь. Вскоре пароход отдал концы и отчалил. Можно было вообразить гнев японских генералов и офицеров, когда они получат перевод речи русского полковника.

— Ну и пусть, — поговаривали офицеры. — Пусть знают, что мы вернемся сюда как победители.

— Полковник Ничволодов не сдержался. Ведь он воевал здесь в 1904–1905 году.

— Разумеется, не выдержало русское сердце, вот он и высказался, как и полагается офицеру российской императорской армии.

Не унимались и солдаты:

— Ну и дал же японцам их высокоблагородие!

Гринько и все пулеметчики 2-го Особого полка весьма одобряли командира 1-го полка за его речь и, конечно, были огорчены, когда слушали речь командира своего полка полковника Генерального штаба Дьяконова. Он вежливо и корректно благодарил японское командование за оказанное гостеприимство, за высокое выражение союзнического долга и заверил, что Россия и ее славная армия выполнят свой союзнический долг и будут драться против германского нашествия до полной победы «нашего с вами, дорогие союзники, оружия».

— Да здравствует наша победа! Пусть нескончаемо гремит слава наших великих монархов! Ура!

Но «ура» кричали солдаты без всякого подъема, сухо, по-казенному. Мол, мели, Емеля, — твоя неделя.

Русских вез старый торговый грузовой пароход «Гималаи», «утюжок», как сразу прозвали его солдаты. В трюмах этой развалины было холодно, на стенах виднелся пушистый иней, особенно густо осевший на головках болтов. Солдаты сильно мерзли, на двойных нарах были постелены лишь тонкие японские циновки. Не прибавили тепла и соломенные солдатские маты.

Ванюша устроился на нижних нарах, у самой железной стенки парохода. Он смел с нее иней, но под ним оказался тонкий слой льда.

— Что они, заморозить нас хотят? — возмущались солдаты. — Хоть бы печки установили!

— Печки! А куда трубу выводить? За стенкой-то вода.

— Да, жисть наша... Не жисть, а жестянка! Вон в каютах их благородий тепло, им хоть бы што!

— Унтера говорят: потерпите, мол, в теплых морях будет жарко. А где енти теплые моря?

Берег медленно таял в дымке, пока наконец не исчез. Вместе с ним исчезла у Ванюши всякая надежда увидеть когда-либо Валентину Павловну. От этого было так тяжело на сердце. «Ну, что ж, прощай, моя любовь. Может, это и к лучшему: вырвать тебя сразу из сердца с корнем — и станет легче». Долго томился этими мыслями Ванюша и даже не замечал холода.

2

Наутро вышли в Желтое море. Стало немного теплее. Но солдат настигла другая неприятная неожиданность. Начался шторм, и корабль стало бросать с борта на борт. Многие из солдат заболели «морской болезнью». По команде «За завтраком!» никто не поднялся — и так тошнота мучит, выворачивает все нутро. Ванюша крепился и все сосал лимоны и апельсины, выданные японцами русским солдатам. Каждому досталось также по большой коробке сигарет, приторно и сладковато пахнувших, но из-за морской болезни никто в трюме не курил. Эти подарки были выданы от имени японского императора, за долголетнее царствование которого предлагали молиться вложенные в коробки открытки с русскими надписями.

— А ну его к хренам, у них бог не наш, значит, молитвы нашей не поймет, — шутили солдаты еще до того, как началась качка, а теперь, конечно, было не до молитвы. Все обращались к святому угоднику Николаю, спасителю и заступнику на морях, за помощью, чтоб облегчил солдатские мучения в разбушевавшемся море.

Только через восемь суток пароход «Гималаи» добрался до Гонконга и пристал к стенке. Измученные, шатающиеся солдаты первый раз за весь рейс поели как полагается и вылезли на носовую и кормовую палубы, на яркое и теплое солнышко. Впрочем, все уже давно отогрелись — в трюмах теперь стало душно и жарко. На самую верхнюю палубу вход был запрещен, там располагалось офицерство, хотя сейчас никого не было — почти все господа убыли на берег и на рикшах разъехались по злачным местам позабавиться с гейшами — китаянками и японками.

Двое суток пароход брал уголь, провизию и пресную воду. Солдаты толпились на палубах и глазели на красивый город, располагавшийся террасами по высокому берегу и подступившей к морю горе. Ночью вся эта гора светилась рядами огней и отражалась в бухте. Солдаты уже знали, что Гонконг — это захваченный англичанами кусок китайской земли, на которой они построили крепость и утвердились весьма основательно. Китайцы только обслуживали англичан и составляли рабочую силу для города и порта. Вот и сейчас в корзинах на бамбуковых коромыслах они таскают уголь. По трапу тянется нескончаемая вереница носильщиков. Они мечутся как угорелые: ссыпают уголь в угольные ямы, получают за пару корзин бирку, суют ее в рот за щеку: больше положить некуда. Носильщики совсем голые, и только рваная мешковина или что-то вроде рогожки прикрывает пояс. За двадцать корзин угля китайцы получают один цент — приблизительно две копейки. Скудно оплачивается этот адский труд...

Вот к пароходу подкатывает одна коляска за другой. Измученные рикши, обливаясь потом, с трудом переводят дух и протягивают руки к господам офицерам, чтобы получить гроши за свою тоже нелегкую, к тому же и унизительную работу.

Рикши почти голые, только в одних трусах и широких шляпах, защищающих их от нестерпимого солнца. Все они поджарые и худые, с широкими разбитыми ступнями. Высадив пассажиров, они выстраиваются в ряд со своими колясками, над которыми натянуты легкие тенты для защиты от солнца. Тонкие оглобли с тонкой тесьмой, чтобы закидывать ее на шею, а то и без тесьмы опущены на землю. Присев на корточки, рикши ждут очередных седоков, которых надо отвезти в город. Они будут напрягать последние силы, обливаться потом и тащить, тащить коляски с усевшимися в них жирными и тяжелыми пассажирами по улицам города, который круто поднимается от гавани вверх.

Господа офицеры уже съехались на корабль. Раздался последний гудок. Пароход снова уходит в море — теперь в Южно-Китайское. Впрочем, курс и следующий порт остановки никому не известны. Об этом знает лишь капитан, и тайна не разглашается. В море гуляют немецкие подводные лодки, и, чем меньше людей будет знать о маршруте корабля, тем лучше, спокойнее.

Всем солдатам выдали пробковые и капковые спасательные пояса, каждому указали место в шлюпке или на плоту, которое он должен занять по тревоге в случае гибели корабля. Такие тревоги частенько проводились для тренировки. Но кто его знает, тренировка это или действительная тревога. Каждый раз солдаты беспокойно усаживались на спасательные средства, осеняли себя крестным знамением. Многие шептали про себя: «Господи, милостивый и всемогущий, спаси! Святой угодник Николай, помилуй и сохрани раба божия...» — и называли свое имя.

— Ну вот и добро, раб божий Иван. Помолился богу, теперь акула не сожрет, а целиком проглотит! — смеялись наиболее отпетые зубоскалы, которые ни во что не верили — ни в бога ни в черта.

Ванюшу это как-то даже коробило, ведь угодник Николай первый заступник на морях.

Между тем установилась чуть ли не тропическая жара. Люди обливали друг друга на палубе морской водой из шлангов и сидели раздетые. В трюме, где размещалась пулеметная команда, открыли грузовой люк — стало немного свежей. Особенно хорошо было ночью: наступала прохлада, и море красиво искрилось огоньками-светлячками у самой стенки корабля, тихо скользившего по волнам.

Море было спокойное. Обогнули Индокитайский полуостров и двинулись прямо на юг. Становилось все жарче и жарче. Особенно это почувствовал Ванюша, когда они вдвоем с Прохором Лапшиным были назначены махальщиками. В их обязанность входило на верхней, офицерской палубе ритмично дергать за веревку и раскачивать подвешенные к потолку в кают-компании длинные, во всю каюту, широкие полотнища. Эти полотнища, подобно огромным веерам, опахивали млеющих от жары господ офицеров, все время потягивавших через соломинку зельтерскую воду из запотевших бокалов, в которых плавали кусочки льда.

С Ванюши и Прохора обильно стекал пот, сохло во рту, а губы слипались, как будто их кто клеем смазал. С каким наслаждением они выпили бы по бокалу свежей воды с кусочками льда! Но об этом и думать было нечего — такое удовольствие доступно только господам, их благородиям. После двух часов работы мокрые от пота Ванюша и Проня Лапшин были сменены другой парой солдат и сразу же направились на нижнюю палубу обливаться водой из шлангов.

Хорошо еще, что море спокойное. Если б к такой жаре добавилась еще качка, так можно было с ума сойти. Какой-то солдат в карцере умер от теплового удара — его зашили в мешковину, подвязали тяжесть к ногам и по наклонной доске спустили за борт. Товарищи по роте стояли у борта по стойке «смирно» с обнаженными головами.

— Царство тебе небесное, — прошептал кто-то.

А кое-кто подумал: где он будет это царство искать в пучине морской? Говорили даже, что труп и до дна не дойдет, а повиснет в воде столбиком, достигнув точки равновесия, а может быть, давлением воды будет совсем раздавлен.

Подошли к южной оконечности узкого Малаккского полуострова. Перед столпившимися на борту солдатами открылась английская крепость Сингапур. Это почти на нулевой параллели, тут уж экватор. Жара нестерпимая, солдаты места не находили, особенно теперь, на стоянке, когда знойный воздух неподвижен. Порт, расположенный на северной части острова Сингапур, отделен от материка узким, около двух километров, Джохорским проливом, через который насыпана широкая дамба, а по ней проложены шоссейная и железная дороги.

Сингапур... И здесь правили англичане, хотя основную массу населения составляли китайцы. Было немного малайцев и индейцев, а европейцев вообще горстка...

Город красив и, так же как Гонконг, расположен террасами на морском побережье. Особенно большое впечатление он производит ночью, при огнях.

Пароход «Гималаи» не причалил прямо к стенке, а стал в бухте на якорь. Вокруг него мигом столпилось множество всевозможных лодок. Люди в них оживленно жестикулировали, предлагали бананы, ананасы, кокосовые орехи, всякие безделушки и украшения, а некоторые многозначительно зазывали посетить их лодки и скрыться в затянутой полотнами корме. Тут же плавали, как лягушки, загорелые до предела, а может быть, такие черные от природы, местные жители и ловили в воде брошенные монеты. Это были чудесные пловцы и ныряльщики, и все их движения на огромной глубине просматривались довольно отчетливо.

Солдаты столпились у перил палубы, гоготали и бросали монеты, пловцы ловко их ловили и, показав, что монета поймана, прятали за щеку. У некоторых по выпуклой щеке было видно, что монет поймано много. Вот с верхнего мостика какой-то офицер бросил в море полтинник. Монета быстро погружалась, за ней кинулась целая стая ныряльщиков — мальчиков и стариков. Все они ушли так глубоко, что скрылись из глаз, потом стали появляться на поверхности, но никто не показывал полтинника. Но вот почти через минуту появляется малыш лет десяти — двенадцати и с победным выражением на лице показывает на раскрытой ладони полтинник под общее одобрение солдат. Он прячет монету за щеку и опять плавает, широко раскинув руки и ноги и едва шевеля ими. Кто-то из солдат бросил в воду белую луженую пуговицу. Ныряльщик бросился за ней, достал, но, увидев, что его обманули, сердито помахал кулаком и отшвырнул пуговицу подальше.

На палубах дружно засмеялись.

— Нехорошо так обманывать бедняг, — сурово сказал пожилой солдат.

Все замолчали. Больше никто пуговиц не бросал.

Подходили баржи с провизией, которая перегружалась на корабль, водолеи перекачивали пресную воду. По обоим бортам расположились баржи с углем, с них перебросили на пароход широкие помосты в виде ступеней. Голые, почерневшие от угольной пыли, люди поднимали большие корзины, полные угля, сначала на одну ступеньку. Здесь корзину подхватывала другая пара и передавала на следующую ступеньку. Так работал живой конвейер — и корзины с углем взлетали на палубу. Содержимое их высыпалось в угольные ямы, а пустые корзины летели на баржу; там их вновь наполняли, и опять они совершали тот же путь на корабль, подбрасываемые руками грузчиков.

Смыв с себя угольную пыль и грязь, пароход тронулся в путь по Малаккскому проливу. На небе ни облачка, солнце палит во всю свою силу, в полдень оно здесь прямо над головой, в зените, от человека нет даже малейшей тени, воздух насыщен зноем. Тяжело непривычному человеку в этих краях, да никуда не денешься. Море даже не колыхнется — лежит спокойно, как зеркало, и, как в зеркале, отражается в нем огромное знойное небо. Вокруг множество островов и островков, а слева по борту проходит большой остров Суматра. Все острова покрыты богатой, прямо-таки райской зеленью. Словом, сказочная страна... Но солдаты вспоминают почерневших от угольной пыли грузчиков и понимают, что рай здесь только для колонизаторов, а для коренного населения родная земля — сущий ад.

Между островами снуют лодки и лодчонки. Корма каждой из них прикрыта какой-то будкой; тут и очаг, тут и жилье, тут и семья, а сам хозяин за веслом — он главная движущая сила. Он двигает по воде свой дом и добывает, как умеет, пропитание для своей семьи, поддерживая ее скудное полуголодное существование. И сам он родился тоже в этой лодке, в ней он вырос, женился и теперь обзавелся целой кучей детей; самый маленький болтает головкой в пологе у матери за спиной. Когда она становится за весло вместо мужа, головка спящего ребенка так сильно болтается, что кажется, вот-вот оторвется. Другой постарше, голопузик, копается в корме лодки, а третий, уже побольше, хлопочет у очага, что-то подкладывая в огонь. Четвертый промышляет морскую добычу, подбирая все живое и съедобное, — он уже помощник. Вот так и живет эта малайская — индонезийская семья, ютясь всю жизнь в лодке.

Остров богат, чего только не произрастает на нем: табак, чай, кофе, хинное дерево, тропические фрукты, масличные пальмы, перец и, конечно, рис — основной продукт питания населения, хотя его не хватает. Здесь производится каучук, к тому же остров богат ископаемыми, но добывается не все. Крупное значение имеет лишь нефть, имеется уголь, золото и серебро. А люди живут очень бедно и терпят издевательства своих поработителей, которые бьют их хлыстами, резиновыми палками и просто чем попало. Не раз поднимались на борьбу люди этого острова, было время, когда они изгоняли своих притеснителей, но феодальные распри помешали им расправиться с колонизаторами — португальцами, французами, англичанами. Потом им прочно сели на шею голландцы.

Никто об этом солдатам не рассказывал, и они так ничего и не узнали бы, если б не оказавшийся на пароходе самарский слесарь, оружейник пулеметной команды, пожилой уже человек Иван Плетнев. Он-то и поведал об истории острова, о страданиях его народа. Пулеметчики заслушивались его, сидя на нарах трюма в темные вечера, когда не хотелось спать, и каждый думал: «Видать, не только в России народ стонет от горя и несправедливости».

Рассказывал Иван Плетнев и о себе. Что посещал в Самаре кружок, учился грамоте, а учительница, молодая женщина, объясняла, почему трудно живется рабочему люду и как надо сплачиваться всем вместе для борьбы с хозяевами и заводчиками за лучшую жизнь. Постепенно участники кружка начали приобщаться к подпольной революционной работе, вдохновителем которой была молодая учительница. Сам Иван Плетнев по ее поручению даже распространял листовки, тайно разбрасывал их по Трубному заводу, где работал.

— Да, прямо глаза нам открыла та учительница, — вспоминал он.

Это Иван Плетнев в Сингапуре постыдил солдата за то, что тот бросил пуговицу вместо монеты и заставил ныряльщика попусту трудиться. Теперь он как-то незаметно, но быстро завоевывал уважение к себе не только среди пулеметчиков, но и среди солдат других рот.

Старый пароходишко маневрировал между островами, часто менял курс и, наконец, вышел в Индийский океан, который был тих и величествен. Кругом чистая вода, ни островка, лишь попадались встречные корабли, ритмично и монотонно нырявшие носами в воду — все же зыбь вызывала небольшую килевую качку. Пароход «Гималаи» также нырял, но как-то никто этого не замечал, видимо, уже привыкли. Только тревоги вызывали некоторую суматоху на корабле, нарушая его размеренную жизнь, да стан летучих рыб привлекали внимание солдат и служили своеобразным развлечением.

Показались на горизонте огни, и темной ночью корабль подошел к острову Цейлон. Плавание уже осточертело, солдаты изнывали от жары и безделья, потеряв счет времени. Некоторые спали, а большинство следило с палубы, как пароход медленно входил в порт Коломбо и еще медленнее причаливал к стенке. Наконец машины остановлены. Постепенно небо начало светлеть и розоветь, показалось солнце. И тут солдат начал «просвещать» писарь пулеметной команды вольноопределяющийся Гагарин:

— Видите гору, вон ее верхушка светится на солнце... Это самая высокая гора на острове.

Писаря, с легкой руки Ивана Плетнева, нарекли князем Гагариным. А кто его знает, может, и князь, всяко бывает. У него образование первого разряда, значит, студент, грамотей — ничего не скажешь. По-французски говорит, и за милую душу объясняется с матросами-французами, и даже с капитаном парохода свободно разговаривает, куда лучше, чем господа офицеры, которые только и знают, что «мерси мусью».

— Ну вот, — продолжает писарь, — гора эта называется Пидуруталагала, и высота ее почти две с половиной версты.

— Ну и название — язык сломаешь, — бросает кто-то реплику.

— Остров этот принадлежит англичанам, — писарь не обращает внимания на шутку, — он богат чаем, каучуконосами и кокосовой пальмой. От Индии отделяется мелким проливом, который имеет много островков, рифов и всяких отмелей. Говорят, что их еще Адам разбросал здесь, поэтому и называют их Адамов мост.

Все внимательно слушают господина писаря, не часто вот так просто вступавшего в разговор с солдатами. Что-то его толкнуло на сближение с ними в этот раз: не то качка, не то частые тревоги и беготня со спасательными поясами по шлюпкам и плотам. А может, просто при виде изумительной красоты острова в лучах восходящего солнца разомлела душа человека, и ему захотелось сказать солдатам несколько слов о нем.

Вдруг покатилась команда:

— По трюмам и твиндекам! Одеть первосрочное обмундирование и приготовиться к прогулке.

Коротко и ясно. Все побежали, громыхая ногами по трапам. Тут же было разъяснено, что полковой командир получил приглашение союзного английского командования. По сему случаю солдаты пройдут по городу с песнями и музыкой.

Все переоделись в обмундирование первого срока — в светло-защитного цвета гимнастерки из тонкого сукна, такие же шаровары и мягкие выходные сапоги с пряжками сбоку у коленок, чтобы можно было потуже затянуть голенища, если они осядут во время ходьбы. Пока строились, выравнивались на пирсе, начальство, начиная от ротных командиров, вплоть до командиров батальонов, подходило и здоровалось. Но вот показался сам полковник Дьяконов. Оркестр заиграл встречный марш, и адъютант полка с шашкой наголо провел по фронту полковое знамя на правый фланг.

— Направо! Отделениями стройся, влево марш, равнение на-право, шагом... марш!

Оркестр заиграл «Под двуглавым орлом», и полк двинулся по улицам Коломбо.

Было десять часов утра, начиналась нестерпимая жара. Народ высыпал на улицы, облепил балконы. Все аплодировали проходившей «доблестной императорской» русской армии. Музыку сменили песни. «Соловей, соловей, пташечка, — канареечка жалобно поет», — раздавалось под знойным небом Коломбо.

Пот градом выступал на солдатских лицах. Гимнастерки стали влажными, а исподники — хоть выкручивай. Песни сменил «Преображенский марш». Полк шагал, четко отбивая ногу, по брусчатке улиц аристократической части города. Вот наконец вышли на окраину, но не на ту, где нагромождены один на другой легкие шалаши из пальмовых веток — жилища бедноты, где безраздельно господствуют вонь, грязь, болезни и все другие горькие спутники нищеты. Вышли на аристократическую окраину — с благоухающими обширными парками, клумбами чудесных цветов, орошаемых брызгами роскошных фонтанов. Длинными рядами выстроились здесь высокие ровные пальмы с макушками из широких листьев, а лужайки ярко зеленели травой, подстриженной под ежик машинками, которые катили перед собой темные, почти дочерна загорелые люди в шляпах из пальмовых веток-листьев. Совсем голые, с небольшим передничком-мешочком, они напрягали свои силы, чтобы справиться с неповоротливыми машинами. Их жены и дети подмотали дорожки, посыпали их красным кирпичным песком и поливали водой. Люди бросили работу и удивленно смотрели на изнемогающих от нестерпимой жары заморских солдат-чудаков, вырядившихся в суконное обмундирование и кожаные высокие сапоги.

Полк остановился на привал. Тут же его окружили местные жители, и солдаты жестами начали просить напиться. Они с жадностью бросились на принесенные ведра воды. А кое-кому достались большие, как арбузы, кокосовые орехи. Жители показали, как пить из них кокосовое молоко, при этом они гладили себя по животу и выражали блаженство на лицах, — словом, давали понять, что кокосовое молоко очень хорошо утоляет жажду. Солдаты быстро сошлись с ними, угощали их махоркой и сахаром.

— Полегче, не сходить с мостовой, — подал голос фельдфебель пулеметной команды Карпо Ковш.

Ковша пулеметчики прозвали «шашнадцатый неполный». Именно так он и выражался. Ковш был большой служака. Вот и сейчас, хоть и сам обливался потом и вся гимнастерка на нем была мокрая, он все же следил за порядком и не давал пулеметчикам разбредаться в стороны.

А жара делала свое дело. Вот уже от солнечного удара упало несколько человек. Подкатили белые автомобили с красными крестами, из них выскочили английские солдаты — санитары, в белых трусиках, в сандалиях на босу ногу, в белых с открытым воротом и короткими рукавами рубашках с погончиками и в высоких пробковых шлемах. Они быстро подобрали свалившихся от жары русских солдат на носилки, задвинули носилки в фургоны машин и увезли бедняг в госпиталь.

— Становись! — послышалась команда.

Солдаты построились и под музыку зашагали дальше по намеченному начальством маршруту.

Опять марш полкового оркестра, а затем хорошая солдатская песня «Бородино».

Скажи-ка, дядя, ведь не даром

Москва, спаленная, Москва, спаленная пожаром,

Французу, французу отдана...

Вперед вырвались тенора, а им вдогонку катились басы. Песня всех захватила, в нее включались рота за ротой, пока не запел весь полк. Полковой оркестр тоже загремел, и пошла гулять над строем могучая русская песня, заливая улицы экзотического города. Знай наших!

На перекрестках напирали огромные толпы народа — весть о русских солдатах прокатилась по всему городу. Полисмены вовсю работали резиновыми палками, чтобы сдержать напор толпы, набежавшей посмотреть на русских богатырей. Песня развеяла усталость, и как-то даже жара меньше чувствовалась, хотя гимнастерки у всех были мокрым-мокры. Так с песней полк вернулся на пристань. Фельдфебели повели свои роты на пароход. С океана повеяло свежестью, и стало легче. На пароходе все быстро разделись, стали обливать друг друга водой. Еле-еле отошли от этой прогулки по городу.

Порт был оборудован хорошо, много было портальных кранов, ими и поднимали на пароход всякие грузы. Высокие, на металлических опорах дебаркадеры, построенные в несколько этажей, использовались для подачи вагонеток с углем, которые ловко переворачивались, и уголь высыпался из них в широкие металлические желоба, по которым с грохотом катился в угольные ямы парохода. К вечеру погрузка была закончена, и ночью пароход «Гималаи» вышел в открытый Индийский океан, оставив позади себя древнюю Индию — страну чудес.

3

Масса впечатлений, длительность плавания как-то притупили у Ванюши тоску по Валентине Павловне. Немного стало легче, но все же сердце ныло, хотя и не так сильно, как в первое время разлуки, когда еще теплилась какая-то надежда на встречу. Самая острая боль была пережита тогда, когда Ванюша ступил ногой на пароход. Значит, отрезано все. С этой мыслью он уже освоился и теперь вспоминал о Валентине Павловне, как о чем-то далеком и почти нереальном. Зато, странное дело, ему казалось, что где-то тут, близко, среди едущих на пароходе, находится Вера Николаевна, что он вот-вот встретит ее с Игорьком, сразу поднимет на руки этого славного карапуза и покажет ему летающих рыбок. Ему действительно приятно было бы встретиться с Верой Николаевной. Он скучал по ней просто как по хорошей, умной женщине, которую всегда уважал и уважает сейчас.

Поглядывая в открытый люк трюма, Ванюша замечтался, сидя на ящике из-под апельсинов. Ночь была темная. Небо чистое, усыпанное звездами. Но где же Большая Медведица? Так и не удалось Ванюше найти ее по «хвосту», как там, в Восточной Пруссии, когда он сменялся, сдавая или принимая дежурство у пулемета. Ванюша понял, что расположение звезд здесь иное.

Машины монотонно гудели, и пароход чуть вздрагивал, упорно скользя по упругой спине океана. Вода искрилась, поблескивая светлячками у самой стенки борта, и шипела, будто от злости, что не может остановить упрямый пароход.

— Ложись, Ванька, спать, довольно тебе нюни разводить, — позвал его Лапшин, который тоже не спал, вспоминая родное село и бескрайнюю сибирскую степь, покрытую ковылем.

— Ну что же, Проня, будем спать, — согласился Ванюша, и они улеглись рядом на циновку, скатав под головы свои уже изрядно потрепанные маты.

На корабле было тихо и темно. Огней не зажигали, чтобы не напороться на немецкие подводные лодки, которые все же погуливали по океану; даже не гремела рулевая цепь от штурвала.

Пароход все шел и шел по заданному курсу, который знали только капитан и штурман, прокладывавший курс по морской карте. Пройдя Аденским заливом, бросили якорь на рейде порта Джибути, являвшегося центром французского Сомали. Французы проложили от Джибути до Аддис-Абебы железную дорогу и вывозят из Эфиопии кофе, кожу, скот, соль и ароматические смолы. В районе Джибути ловят жемчуг и добывают соль.

Как и в других портах, к пароходу причалили со всех сторон баржи и стали загружать его всем необходимым. Работали главным образом стройные, высокие и красивые сомалийцы, их чернота немного отдавала цветом кофе: они так же, как и грузчики Сингапура и Гонконга, за бесценок грузили уголь, и угольная пыль стекала с них вместе с потом.

Заправившись всем необходимым, пароход двинулся дальше через Баб-эль Мандебский пролив по Красному морю, которое, видимо, и называется так потому, что его волны действительно отливают красным цветом. Море встретило «Гималаи» бурной волной, и старику пароходу здорово доставалось. Он со скрипом ворочался с борта на борт. Правда, морской болезнью солдаты страдали немного меньше, но все же их основательно мучила качка. Море узкое, и сманеврировать кораблю на выгодный курс было нельзя, он держал направление прямо на Суэц.

Небольшая остановка в Суэце. Приняли на борт лоцмана, он повел пароход по каналу, который пересекает Суэцкий перешеек, связывающий Африку с Азией. Солдаты сразу приметили особенность канала: он не имел шлюзов и к тому же включал в себя ряд естественных озер. Управление каналом, судя по всему, было довольно мудреным. И всюду по берегам — люди в белых пробковых шлемах. Это англичане. «Князь Гагарин» снова блеснул своей осведомленностью в географии. Он сообщил, что главное достоинство канала в том, что он пропускает корабли с осадкой до десяти метров; не будь его, пришлось бы обходить с юга всю Африку.

Вошли в большое соленое озеро. Пароход стал рядом с огромным новым лайнером «Лютеция», перекрашенным в защитный серый цвет и превращенным во вспомогательный крейсер французского флота. Началась перегрузка на «Лютецию».

На «Лютеции», имевшей много кают, был довольно большой военный экипаж. Русские солдаты быстро сдружились с французскими матросами и, пуская в ход жестикуляцию и самые, как им казалось, доходчивые и понятные слова, кое-как объяснялись с ними. Частенько можно было увидеть, как французские матросы угощали русских солдат красным вином.

Стояли на якоре около десяти суток, чего-то выжидая. За это время солдаты подробно обследовали корабль.

— Кают-то сколько, батюшки мои! — удивлялись они.

— Не меньше тыщи будет.

— Тыща не тыща, а все же тьма!

— А ты молчи. «Не ты-ща»! Потом будем говорить: вон, мол, на каком корабле плавали!

Впрочем, корабль действительно был великолепен. Правда, его палубы и обширные залы сейчас были застланы толстым матросским сукном и наглухо затянуты брезентом. Даже колонны и стены были задрапированы брезентом или суровой парусиной. Но солдаты все же доковырялись «до истины» и обнаружили, что пол покрыт ореховым паркетом, колонны мраморные, а стены лакированные.

Так комфортабельный лайнер, построенный незадолго перед войной и предназначавшийся для плавания на линии Брест — Нью-Йорк, превратился в военный транспорт. На нем установили несколько пушек разного калибра и глубинные бомбы против подводных лодок. Корабль обладал к тому же приличной скоростью — около тридцати узлов, — это примерно пятьдесят пять километров в час.

Солдаты разместились вповалку на полу, по всем залам и палубам. Солдат было много, и их нужно было кормить. Командование «Лютеции», прослышав, очевидно, о неприхотливости русского солдата, решило сбыть залежалые продукты. И вот пошли в пищу испорченные рис и горох. Подали суп, в котором плавали черви. Солдаты загудели, да еще французские матросы поддержали их. Поднялся бунт. От пищи отказались. Офицеры бегали и уговаривали солдат. Но это не помогло, и обед был выброшен за борт. Ушло двое суток, чтобы утихомирить солдат. Пришлось срочно подать на «Лютецию» доброкачественные продукты. Выделенные от солдат представители обследовали их, и только после этого они пошли в котел.

Наконец в один из вечеров «Лютеция» подняла пары и снялась с якорей. Это было величественное зрелище, когда лайнер проходил по узкому каналу, катя перед собой большой вал воды и высоко возвышаясь над берегами. По палубам корабля перекатывался раскаленный в египетской пустыне воздух и, словно банным сухим паром, обдавал русских солдат. Все истекали потом, хорошо, что «Лютеция» быстро прошла канал и вошла в Порт-Саид.

Высадив лоцмана, «Лютеция» ночью взяла курс в Средиземное море. Было свежо. Ветер усиливался с каждым часом. Громадный корпус «Лютеции», стремительно разрезая волны, глубоко зарывался своим высоким носом в бушующую воду. Корабль шел полным ходом. Солдаты понимали, что в шторм меньше вероятности попасть под атаку подводной лодки, и поэтому не роптали.

Бушует море... Конвойные миноносцы, идущие параллельным курсом, совсем пропадают в волнах, а потом выскакивают на высокие гребни. Глядя на патрульные корабли, можно оценить силу шторма. Вот один из миноносцев приближается к «Лютеции». Рядом с ней он кажется совсем маленьким. Капитанский мостик весь в брызгах и пене, с него офицер что-то кричит в рупор по-английски, переговариваясь с капитаном «Лютеции», а затем миноносец сворачивает и уходит в сторону, оставляя за кормой белую пенящуюся полосу.

Грозное, грозное Средиземное море...

Русские солдаты, хоть и втянулись в морской поход, сбились в плотные кучки и, прижавшись друг к другу, молча наблюдали за тем, как борется «Лютеция» со штормующим морем. Конечно, не обошлось без «морской болезни». Ванюша, Прохор Лапшин и другие пулеметчики сидели тесным кружком на полу концертного зала на носу корабля, где особенно явственно чувствовалось, как пароход поднимается вверх, а потом зарывается в волну. Никто из пулеметчиков не ходил за пищей, хотя аккуратно раздавались звонки, извещавшие о завтраках и обедах. Изредка проходили французские матросы. Их, конечно, тоже укачивало, но они скалили зубы и покрикивали:

— Коман са ва?

— Ничего себе са ва, — отвечали русские солдаты с невеселым смехом.

У орудий дежурили расчеты. Их обдавало брызгами, а иногда и целыми потоками воды, но они продолжали стоять по своим местам в брезентовых куртках с капюшонами, с которых все время стекали водяные струйки. Отстояв положенное время, французские матросы сменялись и направлялись в кубрики просушиться и отдохнуть. Вот тогда-то они и проходили мимо русских солдат. Обе «стороны» подбадривали друг друга, обмениваясь остротами.

К утру четвертых суток море утихомирилось. Впереди показался какой-то большой город. Было это 20 апреля 1916 года.

— Марсель! — закричали французские матросы.

Ясное солнце озаряло голубую воду и корабль. Последовало приказание: надеть выходное обмундирование и прифрантиться, уложить вещевые мешки и приготовиться к получению оружия. Все зашевелились. Фельдфебель «шашнадцатый неполный» проверял готовность команды. На носовой палубе, поблескивая начищенными трубами, построился оркестр полка.

Город приближался. Видна была пестрая толпа людей, запрудившая весь порт. Вскоре можно было уже различить радостные лица женщин, приветствовавших корабль; впереди них, у канатов, сдерживающих толпу, стояли цепи французских солдат в синих мундирах и красных шароварах. Много флагов и флажков, русских и французских, — оба флага одинаковых цветов: белый, синий и красный — пестрели на набережной. Только на одних эти цвета располагались вертикально, а на других — горизонтально.

«Лютеция» входила в гавань. Гремела музыка на корабле и на берегу. Наступал конец длительному, почти двухмесячному, морскому путешествию русских солдат. И вот теперь они ступят на французскую землю. Корабль медленно подходил к стенке. Все солдаты, уже одетые в выходное обмундирование, заполнили палубы корабля и приветствовали взмахами рук встречавший их Марсель. На пирсе толпа ликовала — размахивала флагами и флажками, платочками и букетами цветов, кричала:

— Вив ля Рюси!

— Да здравствует Франция! — неслось в ответ с корабля. Наконец «Лютеция» ошвартовалась и спустила трапы. Последовал ряд указаний и распоряжений: роты выстраивались по порядку номеров, а пулеметная команда за 4-й ротой — в строю по два. С корабля шли прямо в пакгаузы, где получали винтовки и подсумки, затем строились на просторной площади поротно и побатальонно уже с оружием. Французское снаряжение было хорошо подогнано — черные подсумки, совсем не похожие на русские, а какие-то квадратные, два спереди, а один сзади на плечевых ремнях, поддетые на поясной черный ремень, сидели хорошо на стройных фигурах отборных русских солдат. Пулеметной команде выдали короткие карабины, которые носились на ремне, за плечами, чем пулеметчики были очень довольны. Стрелковые роты подтянули плотно ремни на винтовках Ля-Беля, примкнули штыки, довольно тонкие и острые, чем тоже солдаты рот были довольны: все же «пуля дура, а штык молодец» — это суворовское изречение им хорошо было известно. Хотя они были хорошими стрелками, но уж больно любили штыковой бой — тут уж наверняка никто не устоит против русского. Лишь бы добраться до рукопашной, а там пойдет гулять бесшабашная русская головушка, да могучая богатырская силушка, да сметка, да русская удаль, а напор и смелость увенчают дело. Держись, супостат!

2-й Особый пехотный полк выстроился стройными шеренгами. Раздалась команда:

— Направо равняйсь! Полк, смир-н-н-но! Для встречи справа под знамя «на кра...ул»!

Давно истосковавшиеся по оружию солдатские руки четко исполнили команду, взяли оружие «на краул», и с третьим счетом солдаты одновременно четко повернули головы направо, чтобы правое ухо было чуть выше левого, а подбородок гордо подкинут чуть кверху. И — замри, чтобы слышно было, как муха пролетит. С корабля вынесли полковое знамя при двух ассистентах в сопровождении знаменного взвода, вооруженного русскими винтовками. Впереди четко шагал адъютант полка с клинком, взятым под высь. Полковой оркестр заиграл встречный марш.

Знамя пронесли по всему фронту полка. Солдаты сопровождали святыню торжественным взглядом. В этот момент они испытывали искреннее чувство преданности своему знамени. Знаменщик полка, могучий, самый высокий в полку солдат, тяжело и твердо ступал своими огромными сапогами по камням набережной, чуть подрагивая головой в такт шагу. Белое с узором полотнище шелка, обрамленное золотой бахромой и кистями, тяжело колыхалось на древке.

Обойдя фронт полка, знамя вынесли на середину строя. Оркестр замолк. Наступила немая тишина. Толпа французов и француженок также замерла, наблюдая этот необычный церемониал.

— Полк, к но...о...ге! Вольно!

Как хлопок, оборвалась команда командира полка полковника Генерального штаба Дьяконова.

— Господа офицеры!

Все вложили клинки в ножны, а полк взял оружие к ноге, но без стука прикладом о камни: оружие надо беречь, чтобы сохранить точность боя.