ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

До 1891-92 г. кн. Сергей Николаевич жил исключительно философскими, научными и семейными интересами и область политики была ему совсем чужда. С 1892 голодного года наступил в этом отношении перелом в его жизни. Он не мог продолжать спокойно заниматься философией под впечатлением создавшегося общественного настроения и ужаса от надвинувшегося на нас народного бедствия. Он принял предложение Г. И. Кристи (бывшего тогда рязанским губернатором) и, в качестве уполномоченного, поехал в Рязань налаживать там помощь голодающим. О своих впечатлениях в Рязани С. Н. сообщает брату в письме, в апреле 1892 г. (См. прилож. 1)

Живя в Рязани, С. Н., однако, не прерывал лекций в университете, для чего еженедельно приезжал в Москву. Два раза в течение зимы он устраивал семинарии по Платону, но к концу июля, освободившись от общественных работ, вернулся в деревню, где жила его семья (в Прохорове, подле Меньшова) (Меньшово — именье семьи кн. Трубецких в Подольском уезде Моск. губ.) и усиленно засел над подготовкой к курсу, так как располагал в 1892-93 г. читать 6 часов в неделю. Но планы его были расстроены необходимостью для здоровья его единственной дочери ехать на юг Франции, к морю. Уезжал он с очень тяжелым чувством, как бы в изгнанье, но в конце концов, получив полную свободу для философских и научных занятий, усмотрел в жизни Перст Божий и углубился в подготовительную работу к своей диссертации, план которой созревал для него по мере продвижения ее.

В первую голову он принялся за Отцов Церкви и Патриотическую литературу.

«Меня интересует, — писал он брату Евгению, — выяснить себе самому генезис церковного учения, — общий религиозный вопрос о его значении и происхождении… Результаты добываются медленно. Очень хотел бы видеть тебя. Надеюсь, этот год изгнания даром не пропадет. Чувствую, что зрею».

Но и, казалось, всецело погруженный в научные занятия, С. Н. не переставал живо интересоваться политическими вопросами, что видно из его писем к брату Евгению Николаевичу. (См. прилож. 2)

Вернувшись в Москву в 1894 г., Сергей Николаевич читал в университете курс философии Отцов Церкви, собственно les origines du christianisme (происхождение христианства), кроме того он вел семинарий по Аристотелю и основал исторический студенческий кружок под своим председательством, из коего впоследствии выросло историческое студенческое общество (В конце девяностых годов при Историко-филологическом факультете под эгидой практических занятий по философии истории существовал одно время кружок, состоявший из самого незначительного числа студентов и лиц оставленных при университете. В нем читались и обсуждались рефераты на темы не укладывавшиеся в узкие рамки специальных факультетских требований, и, таким образом, им преследовались скорее цели самообразования молодежи и свободного общения студенчества с профессорами, чем задачи подготовки ученых специалистов. Председательствовали в кружке П. Г. Виноградов и кн. С. Н. Трубецкой (А. Анисимов: «Кн. С. Н. Трубецкой и московское студенчество». Вопросы философии и психологии, кн. 1, 1906 г.).).

Кружок этот очень увлекал С. Н., и он рекомендовал брату Евгению завести в Киеве нечто подобное. (См. прилож. 3). Но мирным академическим занятиям недолго суждено было продолжаться. В декабре Москва была взволнована студенческими беспорядками, которые в первый раз задели политические вопросы. (Поводом к беспорядкам послужила демонстрация против Проф. В. О. Ключевского, на которой студенты желали выразить протест против его публичной лекции, посвященной памяти императора Александра III. Демонстрация произошла 30 ноября, 1-го декабря правление у-та судило 10 чел., выбранных по указаниям педелей. Собравшимся перед дверьми правления был прочтен приговор: 3 чел. были исключены из y-тa, 3 посажены в карцер на 3 дня и четверо получили выговор.

Студенты были недовольны подобным приговором. Движение против приговора приняло мирные петиционные формы. Собравшиеся в химической лаборатории студенты избрали депутацию к ректору с петицией об отмене приговора. Ректор отказался удовлетворить просьбу студентов, и сходка студентов была разогнана полицией; после чего 59 студентов были уволены и высланы из Москвы.

После этого часть профессоров стали собираться, чтобы обсудить некоторые вопросы. В первый раз собрались 10 декабря у Остроумова под председательством В. И. Герье, принесшего уже готовые положения, которые должны были послужить основанием петиции в защиту студентов московскому генерал-губернатору, Великому князю Сергею Александровичу. Составлял петицию П. Н. Милюков, а редактировали с ним В. И. Герье и В. Д. Ширвинский. Петиция не достигла своей цели. Из министерства пришло решение: всем петиционерам выразить порицание, а четырем вожакам Герье, Эрнсману, Остроумову и Чупрову сделать выговор с предупреждением, что в случае беспорядков они будут считаться виновниками их. Более решительные меры обрушились на приват-доцентов В. В. Безобразова и П. Н. Милюкова. (Гр. Орлов. Студенческое движение в Московском У-те в XIX ст.).)

20 октября 1894 г. скончался государь Александр III. Последние годы его царствования отмечены были особым административным гнетом, который всемерно старался придушать пробуждавшееся общественное сознание среди земских кругов и особенно болезненно давал себя чувствовать в стенах университета, где господствовал полицейский режим, совершенно обезличивавший профессорскую корпорацию и лишавший ее всякого авторитета.

В общественных кругах росло глухое недовольство, но оно не носило боевого характера. Мощная фигура Александра III импонировала своей прямотой и честностью: люди либерального склада все таки уважали и почитали государя. В мыслящей части общества ощущалась удрученность от сознания собственного бессилия. Царила какая-то апатия, переходившая у многих в неврастению. Лучшие люди отходили от общественной деятельности, не находя в ней удовлетворения для томившей их жажды применять свои силы и способности на пользу общую, а революционные организации вели свою подпольную работу в университетах и в высших учебных заведениях, пользуясь репрессиями и организуя из запрещенных земляческих кружков нелегальные студенческие организации.

Вступление на престол государя Николая II, облик которого был еще совершенно неясен, оживило во многих надежду на перемену курса. Из земских собраний посыпались адреса с заявлением чаяний и надежд, что голос народа получит возможность свободно восходить до царя, что исчезнут средостения между царем и народом, и что общественные силы будут призваны к совместной работе с правительством и т. п. Москва оживилась, в обществе стали циркулировать земские адреса, из коих Тверской пользовался особым вниманием и успехом.

Но этому оживлению и надеждам скоро пришел конец: речь государя земским представителям, собравшимся в Петербурге 17-го января 1895 г., облетела всю страну и произвела на всех самое тягостное впечатление: при том конец речи, сказанный в повышенном тоне, прямо оскорбил многих из присутствовавших. Негодование нашло себе яркое выражение в «открытом письме» к государю Николаю II, написанное под непосредственным впечатлением момента. Оно стало ходить по рукам и отражало настроение либеральных земских кругов, принявших речь государя как вызов.

Вот что говорилось в адресе Тверского губернского земского собрания, направленном царю:

«В знаменательные дни служения Вашего русскому народу Земство Тверской губернии приветствует вас приветом верноподданных. Разделяя Вашу скорбь, Государь, мы надеемся, что в народной любви, в силе надежд и веры народа, обращенных к Вам, Вы почерпнете успокоение в горе, столь неожиданно постигшем Вас и страну Вашу, и в них найдете твердую опору в том трудном подвиге, который возложен на Вас Провидением. С благодарностью выслушал народ русский те знаменательные слова, которыми Ваше Величество возвестили о вступлении своем на всероссийский Престол. Мы вместе со всем народом русским проникаемся благодарностью и уповаем на успех трудов Ваших в достижении великой цели Вами поставленной, — устроить счастье Ваших верноподданных. Мы питаем надежду, что с высоты Престола всегда будет услышан голос нужды народной. Мы уповаем, что счастье народа будет расти и крепнуть при неуклонном исполнении закона как со стороны народа, так и представителей власти, ибо закон, представляющий в России выражение Монаршей воли, должен стать выше случайных видов отдельных представителей этой власти.

Мы горячо веруем, что право отдельных лиц и права общественных учреждений будут неизбежно охраняемы. — Мы ждем, Государь, возможности и права для общественных учреждений выражать свое мнение по вопросам их касающимся, дабы до высоты престола могло достигать выражение потребности мысли не только представителей администрации, но и народа русского. Мы ждем, Государь, что в Ваше царствование Россия двинется вперед по пути мира и правды, со всем развитием живых общественных сил. Мы веруем, что в общении с представителями всех сословий русского народа, равно преданных престолу и отечеству, власть Вашего Величества найдет новый источник силы и залог успеха в исполнении великодушных предначертаний Вашего Императорского Величества».

В конце своей речи государь сказал следующее:

«Мне известно, что в последние времена слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель».

Приводим текст «Открытого письма»:

«Вы сказали свое слово, и оно разнесется теперь по всей России, по всему свободному миру.

До сих пор Вы были никому неизвестны, со вчерашнего дня Вы стали определенной величиной, относительно которой нет больше места „бессмысленным мечтаниям“. Мы не знаем, понимаете ли Вы то положение, которое Вы создали своим твердым словом. Но мы думаем, что люди стоящие не так высоко и не так далеко от жизни, как Вы, и потому могущие видеть то, что происходит теперь в России, легко разберутся и в Вашем и в своем положении.

Прежде всего Вы плохо осведомлены о тех течениях, против которых Вы решились выступить с Вашей речью. Ни в одном земском собрании не слышалось ни одного голоса против самодержавной власти, и никто из земцев не ставил вопроса так, как его поставили Вы. Наиболее передовые земства и земцы настаивали, или, вернее, просили лишь о единении Царя с народом, о непосредственном доступе голоса земства к Престолу, о гласности, о том, чтобы закон всегда стоял выше административного произвола. Словом, речь шла лишь о том, чтобы пала бюрократическая придворная стена, отделяющая Царя от России. Вот те стремления русских людей, которые Вы, только что вступив на Престол, неопытный и несведущий, решились заклеймить названием „бессмысленных мечтаний“.

Для всех сознательных элементов русского общества ясно, кто подвинул Вас на этот неосторожный шаг. Вас обманули, Вас запугали представители той именно придворной бюрократической стены, с самодержавием которой никогда не примирится ни один русский человек. И Вы отчитали земских людей за слабый крик, вырвавшийся из их груди против бюрократического полицейского гнета.

Вы увлеклись так далеко в ненужном охранении того самодержавия, на которое ни один земский человек не думал посягать, что в участии представителей в делах внутреннего управления усмотрели опасность для самодержавия. Такой взгляд не соответствует тому положению, в которое Земство поставлено Вашим отцом, и при котором оно является необходимым участником и органом внутреннего управления. Но Ваше неудачное выражение не просто редакционный промах: в нем сказалась целая система. Русское общество прекрасно поймет, что 17 Января говорила Вашими устами вовсе не та идеальная самодержавная власть, носителем которой Вы себя считаете, а ревниво оберегающая свое могущество бюрократия. Этой бюрократии, начиная с кабинета министров и кончая последним урядником, ненавистно расширение общественной самодеятельности, даже на почве существующего самодержавного порядка.

Она держит самодержавного монарха вне свободного общения с представителями народа, и самодержцы оказываются лишенными всякой возможности видеть их иначе, как ряжеными с иконами, поздравлениями и подношениями. И речь Ваша еще раз доказала, что всякое желание представителей общества и сословий быть хоть чем-нибудь большим, всякая попытка высказаться перед Престолом, хотя бы в самой верноподданнической форме, о наиболее вопиющих нуждах русской земли — встречает лишь грубый окрик.

Русская общественная мысль напряженно работает над разрешением коренных вопросов народного быта, еще не сложившегося в определенные формы со времени великой освободительной эпохи, и недавно, в голодные годы, пережившего тяжелые потрясения. И вот в такое время, вместо слов обещающих действительное и деятельное единение Царя с народом и признания с высоты престола гласности и законности, как основных начал государственной жизни, представители общества, собравшиеся со всех концов России и ожидавшие от Вас одобрения и помощи, услышали новое напоминание о Вашем всесилии и вынесли впечатление полного отчуждения Царя от народа.

Верьте, что и на самых смиренных людей такое обращение могло произвести удручающее и отталкивающее действие. День 17 Января уничтожил ореол, которым многие русские люди окружали Ваш неясный молодой облик. Вы сами положили руку на Вашу популярность.

Но дело идет не только о Вашей личной популярности. Если самодержавие на словах и на деле отожествляет себя со всемогуществом бюрократии, если оно возможно только при совершенной безгласности общества и при постоянном действии якобы временного положения об усиленной охране — дело его проиграно, — оно само себе роет могилу и, рано или поздно, но во всяком случае не в далеком будущем, — падет под напором живых общественных сил. Вы сами своими словами и своим поведением задали обществу такой вопрос, одна ясная и гласная постановка которого есть уже страшная угроза самодержавию. Вы бросили земским людям, и вместе всему русскому обществу, вызов, и им теперь не остается ничего другого, как сделать сознательно выбор между движением вперед и верностью самодержавию. — Правда, своею речью Вы усилили полицейское рвение тех, кто службу самодержавному Царю видит в подавлении общественной самодеятельности, гласности и законности. Вы вызвали восторги тех, кто готов служить всякой силе, ни мало не думая об общем благе, и в безгласности и произволе находя лучшие условия торжества личных узко-сословных выгод. Но всю, мирно стремящуюся вперед, часть общества Вы оттолкнули.

А те деятельные силы, которые неспособны довольствоваться полной сделок и уступок трудной и медленной борьбой на почве существующего порядка, — куда пойдут они?… После Вашего резкого ответа на самые скромные и законные пожелания русского общества, — чем, какими доводами удержит оно на законном пути и охранит от гибели самых чутких и даровитых, неудержимо рвущихся вперед детей своих…

Итак, какое действие произведет на русское общество первое непосредственное обращение Ваше к его представителям? Не говоря о ликующих, в ничтожестве и общественном бессилии которых Вы сами скоро убедитесь, Ваша речь в одних — вызвала чувство обиды и удрученности, от которых, однако, живые общественные силы быстро оправятся и перейдут к мирной, но упорной и сознательной борьбе за необходимый для них простор; у других — она обострит решимость бороться с ненавистным строем всякими средствами. Вы первый начали борьбу, и борьба не заставит себя ждать».

Петербург, 19 Января 1895 г.

***

Университетские беспорядки и печальное событие 17-го января очень волновали С. Н. и создавали в нем невеселое, унылое настроение. (См. прилож. 4).

Общественная атмосфера особенно сгустилась в 1897 г. вследствие повторения голодного года, не менее тяжелого, чем 1891 г. Правительство, тем не менее, сначала отказывало в ссудах и помощи на том основании, что ссуды 1892 г. почти не были возвращены населением. (Напр., из Воронежской губ. поступила лишь 1/3 выданной ссуды). Потребовался новый призыв Л. Н. Толстого, чтобы расшевелить общественное мнение и подвинуть правительство придти на помощь голодающим.

Деморализация и гнет проникали и в церковную сферу, вследствие политики Победоносцева и предпринятых им гонений против сектантов и раскольников. В августе 1897 года в Казани состоялся многочисленный миссионерский съезд, который ознаменовал себя рядом суровых мер против них. Сельским обществам предоставлялось право поступать с ними, как с порочными членами общины и ссылать в Сибирь. С. Н. особенно возмутил случай, оглашенный в печати Л. Н. Толстым об отобрании детей у молокан. (На основании 39 ст. о предупреждении и пресечении преступлений). Миссионерский съезд возбуждал вопрос о применении этой меры и отклонил ее по соображениям чисто практического характера: не хватило бы средств на содержание детей особо вредных сектантов (к числу которых были отнесены между прочим и толстовцы). Расправа с духоборами, предпринятая в 1897 г., завершилась в 1898 г. их массовым переселением в Канаду. (См. прилож. 5). Для С. Н. положение нашей православной церкви и оскудение церковного сознания в народе было самой тяжелой и мрачной стороной современной действительности. «Грех против церкви, — писал он, — есть самый тяжкий из грехов русского государства, — грех против Духа, особенно тягостный для всякого верующего патриота». Постановления миссионерского съезда были новым проявлением этого постоянного греха. С. Н. хотел разразиться сильной статьей, но должен был удовольствоваться лишь критикой мероприятий съезда в статье «Дело Мортара», которую Петербургские Ведомости согласились у себя поместить.

Глубокое возмущение и горе, испытываемое С. Н. при виде бессилия государственной церкви, оскудения духа, принижения и деморализации иерархии, безверия и равнодушия в просвещенных слоях общества, раскола и сектанства, разъедающих народ, нашло себе выражение в почти пророческом письме к брату в марте 1897 г., (см. прилож. 6) и затем в статьях «На Рубеже», «О современном положении Русской Церкви», «Разочарованный славянофил» (Как видно из уцелевших отрывков предполагаемой им диссертации «О Церкви и Св. Софии», С. Н. видел во вселенской церкви живой и абсолютный идеал, образующий Русь, самый тайник народного творчества. Утеря этого идеала нашей интеллигенцией и последовавший вследствие этого разрыв с народным сознанием является, по мнению С. Н., главным источником всех неустройств русской жизни. (См. приложение 7).).

Между тем университетские волнения, сначала как будто довольно невинного характера, постепенно все более и более принимали характер хронического недуга. Беспорядки происходили в 1895, 1896 и 1899 гг., при чем последние приняли никогда не бывшие до того времени размеры, охватив почти все высшие учебные заведения России. Грандиозность студенческих беспорядков в 1899 г. побудила правительство создать под председательством ген. адъютанта Ванновского (бывшего военного министра) особую комиссию, которой было поручено произвести всестороннее обследование причин и обстоятельств беспорядков. Тем самым был решительно поставлен вопрос об университетской реформе, и лучшая часть профессуры воспользовалась этим, чтобы в ряде записок высказать свое мнение о характере предстоящей реформы. Яркую картину создавшегося положения дает письмо С. Н. к брату Евгению от марта 1899 г. (См. прилож. 8).

Как видно из этого письма и последующего (См. прилож. 9), с самого возникновения университетского вопроса С. Н. явился горячим сторонником его автономии и старался популяризировать эту идею в высших сферах.

Несмотря на существование комиссии ген. ад. Ванновского общий курс политики не менялся, свободного обсуждения университетского вопроса в печати не было допущено, дезорганизация университета все росла, положение профессуры становилось все более трудным, подчас невыносимым.

Наконец, 25 мая 1899 г. появилось правительственное сообщение о результатах расследования комиссии ген. ад. Ванновского. В сообщении было дано изложение событий в университетах и в заключительной его части указывалось на неудовольствие Государя, на то, что профессура не сумела приобрести достаточного авторитета и морального влияния, чтобы разъяснить студентам границы их прав и обязанностей.

С. Н. приветствовал правительственное сообщение, как радостное событие, дающее возможность высказаться по вопросу вполне назревшему и перенести его в печать из кружков, в которых он обсуждался в духе нетерпимой фанатической агитации, поставленной в самое выгодное для нее положение вынужденным молчанием людей порядка, людей искренно преданных университетскому делу.

В своей статье С. Н. осторожно освещает положение университета и подходит к его нуждам, объясняя, что, когда профессора перестают составлять организованную корпорацию, университет может быть внешним соединением весьма многих и разнообразных кафедр, представленных более или менее учеными чиновниками ведомства народного просвещения, но он перестает быть университетом, т. е. живым академическим союзом. Отражая постоянные нападки и обвинения против профессуры, С. Н. утверждает, что профессора, назначаемые непосредственно министерством, не имеющие сами по себе никакого участия в управлении университета и никакого определенного отношения к студентам, помимо лекций и занятий, ведущихся по программе, утвержденной министерством, не могут быть ответственны за порядок в университете, и даже, если бы один из них стал вести преступную агитацию среди студентов, ответственность падает на него, а не на корпорацию, от которой он не зависит, или которая не существует вовсе.

Говоря об университете, нужно иметь в виду не отдельные беспорядки, а его постоянные порядки тщательный и безотлагательный пересмотр коих необходим. (См. статью кн. С. Н. Трубецкого: «По поводу прав. сообщения о студенческих беспорядках». Собр. соч. т.1).

Летом 1899 г. С. Н. в ряде статей, помещенных в «Петербургских Ведомостях» под видом писем к Ухтомскому и Цертелеву, ратует за свободу печати. «Петербургские Ведомости» читались «в сферах», а иногда даже самим государем, благодаря чему они подвергались меньшим цензурным стеснениям. До известной степени С. Н. применял тон своих статей к читателям. Однако в первой статье, он в яркой картине характеризует положение печати словами пророка Исаии о запустении «столицы Эдомской», которая стала жилищем зверей пустыни. (См. собр. соч. кн. С. Н. Трубецкого, т. 1, стр. 82 и след.).

При полном безгласии печати статьи С. Н. произвели своего рода сенсацию в Москве и Петербурге. Они читались нарасхват. Характерно письмо, которое он получил по этому поводу от одного старого приятеля и коллеги:

«Милый друг, поздравляю тебя! Хотя единое смелое слово! Говори и пиши и кричи побольше. Вам, независимым и богатым, следует так говорить. Мы теперь в таком положении, что надо молчать, а то последнее потеряешь. 24 года служу, прожил на профессуре своих 60 тыс., а дослужусь ли до пенсии вопрос… Поневоле молчишь, хотя многое хотел бы сказать». В таком приниженном состоянии русских мыслящих людей С. И. видел величайшую опасность.

«Убивая общественную самостоятельность, мы обращаем в труп самый организм государства. Тормозя свободное развитие общественной мысли, мы развиваем нездоровое брожение умов. Разбивая общество на его атомы, обращая его в пыль, мы рискуем, что эта пыль при первой же грозе обратится в грязь, в которой потонет бюрократическая машина». (там же).

В числе благодарственных и приветственных писем, полученных С. Н. за эту статью, было письмо и от Б. Н. Чичерина, о котором, к сожалению, мы знаем только по ответному письму С. Н. (См. прилож. 10).

Высоко чтя Б. Н. Чичерина, С. Н. искал у него поддержки в своей публицистической деятельности и неоднократно обращался к нему с просьбой выступить в печати и сказать свое авторитетное слово по злободневным государственным и общественным вопросам. (См. прилож. 12).

***

Еще в марте 1899 г. С. Н. решил засесть за окончание своей диссертации «О Логосе», но закончить ее ему все мешали университетские дела и беспорядки и постоянная дерготня и хлопоты по своим и чужим делам. В ноябре он уехал в Сергиев Посад, чтобы там, в тишине и спокойствии отделать последнюю главу. Он надеялся, что диспут состоится в декабре. Но Л. М. Лопатин, его официальный оппонент, отказался приготовиться к нему в такой короткий срок, и, в конце концов, диспут состоялся лишь 23 марта 1900 г.

Диспут этот был событием не только в университетском мире. Впервые в нашей научной литературе богословская тема являлась в свете научно-философской обработки и новейшей исторической критики. Задолго до начала диспута зал был переполнен народом, при чем в числе публики было заметно порядочное количество духовенства.

Когда прочли отзыв факультета и С. Н. провозгласили доктором философии, студенты устроили С. Н. бурную овацию. (См. прилож. 12).

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава вторая ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ И ПЕРВАЯ ИДЕОЛОГИЯ

Из книги И сотворил себе кумира... автора Копелев Лев Зиновьевич

Глава вторая ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ И ПЕРВАЯ ИДЕОЛОГИЯ Чем глубже проникают наши воспоминания, тем свободнее становится то пространство, куда устремлены все наши надежды — будущее. Криста Вольф 1.В 1920 году от нас ушла Елена Францевна. Потом за три года сменились еще несколько


Глава первая

Из книги Резервисты [Art of War] автора Лосев Егор

Глава первая Со мною вместе поднимались по тревоге, В жару и в ливень шагали в патрули, В Южном Ливане нет теперь такой дороги, Где б не прошли мои товарищи-дружки. Дружки это мы: Леха, Зорик, Мишаня, Габассо и я. Все мы, кроме Габассо, конечно, родились на просторах


Первая глава

Из книги Свидетельство. Воспоминания Дмитрия Шостаковича, записанные и отредактированные Соломоном Волковым автора Волков Соломон Моисеевич

Первая глава Эти воспоминания — не обо мне, а о других людях. О нас прекрасно напишут другие. И, естественно, наврут с три короба, но это — их дело.О прошлом нужно говорить или правду, или ничего. Очень трудно вспоминать, и делать это стоит только во имя правды.Оглядываясь


ГЛАВА ПЕРВАЯ

Из книги Князь С. Н. Трубецкой (Воспоминания сестры) автора Трубецкая Ольга Николаевна

ГЛАВА ПЕРВАЯ До 1891-92 г. кн. Сергей Николаевич жил исключительно философскими, научными и семейными интересами и область политики была ему совсем чужда. С 1892 голодного года наступил в этом отношении перелом в его жизни. Он не мог продолжать спокойно заниматься философией


ГЛАВА ПЕРВАЯ

Из книги Чехов. Жизнь «отдельного человека» автора Кузичева Алевтина Павловна


Глава первая. ПЕРВАЯ ЗИМА В ЯЛТЕ

Из книги Даниил Андреев - Рыцарь Розы автора Бежин Леонид Евгеньевич

Глава первая. ПЕРВАЯ ЗИМА В ЯЛТЕ Уже из Ялты Чехов написал сестре, как доехал до Крыма: «В Севастополе в лунную ночь я ездил в Георгиевский монастырь и смотрел вниз с горы на море; а на горе кладбище с белыми крестами. Было фантастично. И около келий глухо рыдала какая-то


Глава сорок первая ТУМАННОСТЬ АНДРОМЕДЫ: ВОССТАНОВЛЕННАЯ ГЛАВА

Из книги О.Генри: Две жизни Уильяма Сидни Портера [Maxima-Library] автора Танасейчук Андрей Борисович

Глава сорок первая ТУМАННОСТЬ АНДРОМЕДЫ: ВОССТАНОВЛЕННАЯ ГЛАВА Адриан, старший из братьев Горбовых, появляется в самом начале романа, в первой главе, и о нем рассказывается в заключительных главах. Первую главу мы приведем целиком, поскольку это единственная


ГЛАВА ПЕРВАЯ

Из книги Дневник одного гения автора Дали Сальвадор

ГЛАВА ПЕРВАЯ Мой отец Наш дом • Крестная • Дедушка Василий • Поступление мое в школу • Порядки тогдашних приходских и уездных училищ • Историк города Углича Ф. Х. Киссель • Кончина крестной и матери • Подлекарь Петр Иванович и лекарка Елена Ивановна. Родился я в


Глава первая

Из книги Антон Губенко автора Митрошенков Виктор Анатольевич

Глава первая ОБЩЕЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПУКА КАК ТАКОВОГОПук, который греки называют словом Пордэ, латиняне — Crepitus ventris, древнесаксонцы величают Partin или Furlin, говорящие на высоком германском диалекте называют Fartzen, а англичане именуют Fart, есть некая композиция ветров, которые


Глава первая

Из книги Генерал из трясины. Судьба и история Андрея Власова. Анатомия предательства автора Коняев Николай Михайлович

Глава первая В 14 часов 23 минуты самолет, пилотируемый военным летчиком старшим лейтенантом Иваном Фроловым, потеряв управление, вошел в крутое пике и через 18 секунд столкнулся с землей…Окровавленное тело Фролова было отправлено в госпиталь, полеты приостановлены,


Глава первая

Из книги Василий Блюхер. Книга 1 автора Гарин Фабиан Абрамович

Глава первая Как и что думал Андрей Андреевич Власов, вступая в свою последнюю жизнь советского заключенного, мы можем только догадываться, анализируя материалы следствия и стенограмму судебного заседания.Делать это непросто, поскольку материалы эти сохранили


ГЛАВА ПЕРВАЯ

Из книги Быть Иосифом Бродским. Апофеоз одиночества автора Соловьев Владимир Исаакович

ГЛАВА ПЕРВАЯ Василий с трудом поднял тяжелые веки, и в полубезжизненные глаза ему глянул бездонный серовато-голубой, будто выгоревший от солнца, купол. Тишина звенела в ушах, словно незримые пальцы задевали тугие струны, и монотонные звуки, поднявшись над землей,


Глава 10. ОТЩЕПЕНСТВО – 1969 (Первая глава о Бродском)

Из книги Шпионские истории автора Терещенко Анатолий Степанович

Глава 10. ОТЩЕПЕНСТВО – 1969 (Первая глава о Бродском) Вопрос о том, почему у нас не печатают стихов ИБ – это во прос не об ИБ, но о русской культуре, о ее уровне. То, что его не печатают, – трагедия не его, не только его, но и читателя – не в том смысле, что тот не прочтет еще


Глава 10. ОТЩЕПЕНСТВО – 1969 (Первая глава о Бродском)

Из книги автора

Глава 10. ОТЩЕПЕНСТВО – 1969 (Первая глава о Бродском) Вопрос о том, почему у нас не печатают стихов ИБ – это во прос не об ИБ, но о русской культуре, о ее уровне. То, что его не печатают, – трагедия не его, не только его, но и читателя – не в том смысле, что тот не прочтет еще