ДОРОГА НА ВОСТОК

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ДОРОГА НА ВОСТОК

Нас подвели к пассажирским вагонам и посадили в каждый вагон по сто человек. Кто ездил в общих или плацкартных вагонах по Советскому Союзу, знают, что на таких вагонах написано количество посадочных мест. Их как правило, семьдесят. В каждом купе размещалось по шесть человек, на нижних и средних полках. Третий ряд полок предназначался для багажа. Мы же разместились и на багажных полках. Разобрали матрасы и подушки. Досталось не всем. Кое-кто поделился одеялами.

Кое-как разместились. Простыней нам не полагалось. Проводница предложила их за деньги и те немногие, у кого они были, взяли себе простыни и наволочки.

Через час-полтора прибыли строем человек пятьсот-шестьсот полтавчан, разместившихся в последних вагонах, и к вечеру наш состав двинулся на Восток.

Ни в России, ни в СССР, правительство и высшее военное командование солдат никогда за людей не считали. Ни во время войны, ни в мирное время. Прикрываясь лозунгом: "Всё для фронта, всё для победы", гнали солдат на убой, как скот, не считаясь с жертвами, в которых иногда не было необходимости. Хотя в каждой воинской части висели плакаты с Суворовской наукой побеждать: "Воюют не числом, а умением". В мирное время из солдат делали рабов. На тех стройках, где не хватало заключённых, направляли работать солдат как дармовую рабочую силу. Вы спросите где, в каких войсках гибло в мирное время больше солдат?

Со всей ответственности заявляю, что в стройбате гибло солдат в десять, а то и больше раз, чем, например, в воздушно-десантных. А мне пришлось служить и в тех и других.

Чуть позже я расскажу о тех случаях гибели солдат на стройках и в десантных войсках, приказы о которых нам зачитывали и очевидцем которых был лично. Но об этом позже.

Но несмотря на теперь кажущиеся неудобства, после скотного вагона нам пассажирские вагоны казались сверхкомфортными. Тепло, туалет, есть где лежать, сидеть. По местному радио играет музыка, слушаем последние известия и команды командиров на приём пищи, подъём утром и отбой вечером. Не жизнь – малина. Кроме сержантов поступали команды и от новых начальников – проводниц, Они облегчили себе жизнь тем, что свою работу по уборке вагона, топке котлов обогрева, и приготовления кипятка, загрузке угля и всё остальное переложили на солдат, для которых вынужденное безделье было непривычным, а дополнительная работа вместо проводниц была в охотку. Проводницы же ходили по вагону навеселе, у себя в купе веселились и с сержантами и с офицерами, которых прибавилось вместе с киевлянами и полтавчанами.

Солдаты Советской Армии большую часть времени занимались хозяйственными работами и работами на гражданских объектах, колхозах, птицефабриках, строительстве гаражей и дач для отцовкомандиров. И любая колхозница, коровий бригадир считали своим долгом покомандовать солдатами. В СССР народ относился к солдатам хорошо, но были отдельные случаи хамства и антагонизма, о которых речь будет дальше.

Уже в первый вечер нам в больших, многолитровых термосах приносили еду из последних вагонов-кухонь. Кормили хорошо – каши, супы, борщи, белый и серый хлеб, вечером картошка и селёдка. Это был обычный рацион, которым я питался три года за исключением того времени, когда был на спортивных сборах и соревнованиях. Там нас кормили по-царски. Еды всегда хватало. Последних два года я и многие не ходил на ужин как и многие другие старослужащие, Мы говорили первогодкам "салагам": "Съешь мой ужин, и только сахар и кусочек белого хлеба принеси мне".

И мне странно было в девяностых годах слышать, что солдаты недоедают. А дикий случай голода моряков на Дальнем Востоке, где от дистрофии умер матрос, а те матросы, что показывали по телевидению были копией узников фашистских концлагерей, потряс весь мир. Как ненавидели генералы и адмиралы своих солдат и матросов можно себе только представить. А продажа своих солдат в рабство в Чечне? Кто-то мне скажет, что это был единственный случай. Нет, не единственный, а только один из многих, который был раскрыт и опубликован в печати.

Что это за страна, где создан Комитет солдатских матерей, единственная, хоть и очень слабая сила, заботящаяся о своих сыновьях – солдатах? Но несмотря на это в Российской армии гибнут люди от "дедовщины" и других, не связанных с боевой обстановкой причин.

А сейчас поезд идёт на восток. Вспоминаем и поём песни из кинофильмов, украинские, военные песни. Я запеваю песню из кинофильма "Поезд идёт на восток":

…Песня друзей.

Поезд идёт.

Всё быстрей.

Наш состав останавливается только для смены паровозов и паровозных бригад, а также для заливки воды в паровоз и вагоны.

Стоим на товарных станциях по полчаса и за это время бегаем на вокзал или в город для покупки курева и водки. Сколько стоять нам никто не знает и, боясь опоздать к отправке поезда, мы несёмся изо всех сил, прыгая через рельсы, пролезая под вагонами стоящих поездов, перелезая через стоящие пассажирские вагоны.

Но на вокзалах и магазинах рядом с вокзалом продавцам была дана команда – ВОДКУ НОВОБРАНЦАМ НЕ ПРОДАВАТЬ!

Мы преодолевали это препятствие словами: "Девушка, без сдачи" и давали немного большую сумму, чем было положено. И жадность продавщиц была выше запретов. Они нас просили запрятать водку, а то их снимут с работы. И начиналась обратная гонка, Нас уже не обыскивали, но мы соблюдали осторожность и прятали водку.

Запыхавшись, влетали вагон. Не помню случая, чтобы ктото отстал.

Следующее утро мы уже ехали по заснеженной равнине. Природа была уже немного другая. Закончились украинские беленькие, глиняные, крытые соломой или "очеретом"-камышом хаты и пошли деревянные срубы, иногда кирпичные, крытые тесовыми досками, небольшие домики. Перед ними палисадники. Россия!

Когда-то давно, в июне 1946 года, я девятилетний, с сестрой Валей и отцом проезжали эти места. Тогда в некоторых местах стояла до горизонта, стянутая сюда поверженная военная техника. И наша и немецкая. Танки, пушки, автомобили, остовы обгоревших пассажирских и товарных вагонов. Всё исковеркано, обгорело, разбито. Все пассажиры прильнули к окнам. Тогда ехали домой многие, отвоевавшие ту страшную войну солдаты. Посыпались комментарии:

– Наша "тридцать четверка", "пантера", "сотка", а вон башня от "тигра"! Я спросил одного из них:

– Дядя, а чего здесь так много разбитых танков?

– Курская дуги, сынок. Огненная и кровавая дуга. Много полегло здесь пехоты и сгорело нашего брата танкиста.

– Дядь? А почему сгорели?

– Мал ты сынок, чтобы тебе это рассказывать.

Я уже тогда знал, а потом, будучи уже взрослым, убедился, что бойцы по-настоящему воевавшие, видевшие близко кровь, смерть, сами будучи ранеными, обожжёнными или контужеными, не любят рассказывать о войне. А если к ним пристанут с расспросами и невозможно отвертеться, мрачнеют коротко у рассказывая и могут на средине рассказа замолчать и думать о своем. И их можно понять Сейчас поля были пусты, заметены снегом и только кое-где стояли заградительные, снегозадерживающие щиты, для будущего урожая.

Затянули песню "Россия, дожди косые".

В районе Саратова проехали по мосту через Матушку Волгу. Поезд загрохотал так, что нужно было кричать соседу на ухо, что-6ы он услышал. В окнах замелькали раскосы моста. Волга возле берегов подёрнулась ледком. Пароходов не было видно. Только одинокий буксир шел вверх по Волге, оставляя за собой, расходящийся углом, пенный след. Поезд выскочил на берег, и в вагоне наступила тишина. Обычный стук колёс не исчез, но после грохота на мосту тишина казалась полной. Всегда, когда я проезжаю Волгу вспоминаю стихи Некрасова:

"Волга, Волга. Весной полноводной

Ты не так заливаешь поля,

Как великою скорбью народной

Переполнена наша земля.  

Выдь на Волгу, чей стон раздаётся

Над великою русской рекой?

Этот стон у нас песней зовётся-.

То бурлаки бредут бечевой".

Грустные стихи. Но Волга широкая и пока проедешь её вспоминаешь:

"Красавица народная,

Как море полноводная,

Как родина свободная,

Широка, глубока, сильна".

На душе становилось муторно от ощущения своего удаления от дома..

За окном вагона шёл снег и казалось, что снежинки летят горизонтально. Через день седой Урал. Он был действительно седым.

Покрытые снегом ели и скалы напоминали лубочные картинки и новогодние открытки. Поезд, преодолевая подъёмы шёл медленно, изгибаясь на поворотах, и в такие моменты был виден дымящийся паровоз и открывалась необычайно красивая горная панорама. Мне много раз приходилось пересекать Уральский хребет в разные времена года и я всегда был рад когда это было днём. В. Высоцкий сказал, что лучше гор могут быть только горы. Я с ним согласен. Урал! Сколько сказок, легенд и историй написано об Урале. И знаменитые Демидовы, и в наше время на Урале ковалась мощь России бездарно потом растрачиваемая выжившими из ума правителями вроде Хрущева и Брежнева. Они видели мощь России в танках и пушках. А она совсем в другом – в благосостоянии народа.

Перевалили Урал и началась западная Сибирь. Наша жизнь шла своим чередом, только ребята на остановках стали реже выбегать за покупками: закончились деньги. Но кто-то предложил пить тройной одеколон, который был у многих уже бреющихся ребят,. Для тех молодых, кто будет это читать в ХХI веке (В чём я очень сомневаюсь), объясню: это самый дешёвый цветочный одеколон на спирту, обычно применяемый для освежения лица после бритья. Многим затея понравилась, стали наливать в кружки и разбавлять водой, от чего эта смесь белела, и становилась похожей на разбавленное водой молоко. В вагоне стоял удушливый запах немытых мужских тел, табака (в вагонах курили), кислых щей, которые нам приносили на обед и специфический запах тройного одеколона, Как сказали бы Ильф и Петров, всё это воздух не озонировало. Я не хотел пить эту смесь, но стадное чувство и мой лозунг: "Всё что есть, испытаем на свете" подтолкнули меня и я тоже выпил четверть кружки этой гадости. Тёрпкая и вонючая, она обожгла мне глотку. Никакого хмеля я он неё не почувствовал, но из желудка всё время появлялась цветочная отрыжка, а во рту дня три стоял непривычный запах этой дряни. Некоторым понравилось, а может быть они так говорили, но я дал себе слово никогда в жизни подобную бурду не пить и слово сдержал.

К слову скажу, что пили в армии и не только в ней всё, отчего хмелели: денатурат, тормозную жидкость, какие-то клеи, чефир (очень крепкий чай) и многое другое. Нередки были отравления, иногда насмерть или в лучшем случае со значительной потерей здоровья. Так кировоградский парень Толя Шевчук, едущий сейчас с нами в поезде, по профессии шофёр пил тормозную жидкость. Однажды, он приготовил себе порцию этой бормотухи, поставил баночку с ней в инструментальный ящик, чтобы выпить после работы. Но толи он перепутал сам, толи кто-то по недомыслию или злому умыслу подменил ему эту жидкость на аккумуляторную (смесь серной кислоты с водой), и Толя её выпил. У него был страшный ожог пищевода и желудка. Было сильное кровотечение. Врачам удалось его спасти, но комиссовали его по состоянию здоровья из армии под чистую.

Летом 1962 года, уже почти через год после своей демобилизации, я гулял с маленьким своим сыном Серёжей по улице Ленина в Кировограде и встретил А.Шевчука. Он меня остановил, а я его с трудом узнал. От всегда улыбающегося розовощёкого симпатичного блондина остался скелет, обтянутый серо жёлтой кожей. Он мне сказал, что не может ничего кушать. В лучшем случае он может съесть сырое яйцо или выпить стакан молока.

– Ты знаешь, – сказал он мне, – лучше бы я тогда подох, чем так жить мучаясь.

Что я ему мог сказать? Успокоил как мог и мы разошлись.

Но бывают на земле и чудеса. Когда через три года я стал работать в Строительном управлении по газификации, ко мне подошёл здоровый, как и прежде розовощёкий улыбающийся Шевчук и поведал о том, что вылечила его одна бабка, поившая его козьим молоком, отварами из трав и ещё чем-то. Он работал шофёром на газораздаточной станции, женился. Я спросил:

– А как насчёт водочки?

– Ни, ни! Бабка мне сказала, что от рюмки водки вернусь в прежнее состояние.

Я был рад за него, и встречал его ещё много раз в разные годы.

Начиналась эта история с тройного одеколона в поезде по дороге на службу. Хорошо, что у неё счастливый конец.

После Урала были ещё леса, но потом они прервались и потянулись Барабинские степи.

Сейчас они казались безжизненными. Громадные заснеженные пространства с замёрзшими озёрами и болотами, с которых сдувало снег и они зияли сумрачными чёрными полями или вспыхивали при отсутствии туч, отражая солнце, создавая при этом. радостное настроение. Но не надолго. Одинокие, с опавшими листьями осины и берёзы, были в этих пустынных краях, как заблудшие путники, бредущие по бескрайней равнине, преодолевая напор ветра, согнувшись и опустив голову.

Безлюдье на многие километры добавляло нам задумчивости и усиливало впечатление удаления от дома. Вспоминались сцены из Пушкинской "Капитанской дочки", где в метельной степи повстречался Емельян Пугачёв и песня о русской глухой степи, где лежит снег и помирает ямщик. И эта песня навевает на память воспоминания о любимой жене, мысли о будущем ребёнке, наверное сыне, которого я очень давно, когда мне было лет 14, решил назвать Сергеем.

Мне нравилось это имя и по звучанию, и потому, что его носили революционер Киров; молодой офицер Лазо, перешедший в Гражданскую войну на сторону большевиков и в свои 22 года объединивший все партизанские отряды Сибири или Приморья, а затем сожжённый японцами в паровозной топке, поэт Есенин, которого Советская власть при Сталине запрещала, а во время Хрущевской "оттепели" разрешила, и тогда изданную большую книгу его стихов мне подарила сестра (книгу храню до сих пор); Тюленин – один из героев подпольной комсомольской организации "Молодая гвардия", боровшейся с немецкими фашистами в годы Великой отечественной войны в городе Краснодоне, на Украине; мой техникумовский друг Хулга и многие другие Сергеи с которых по моему мнению можно было брать пример и с которых, как говорил Маяковский, можно было делать свою жизнь.

Я пишу эти строки в XXI веке, и многие мои взгляды на минувшую историю изменились. Но я сегодня пишу с теми представлениями и мироощущениями, которые были у меня тогда. Я был воспитан в советской школе, комсомолом, коммунистической партией, всей той громадной пропагандистской машиной, построенной большевиками, но не ими изобретённой. Я был рядовым советским мальчиком, парнем, взрослым человеком и не обладал той прозорливостью, которой обладали люди понимающие преступность той власти. Ну а если бы понимал, то сегодня некому бы это было писать, так как в силу своего несколько упрямого и своевольного характера был бы просто физически уничтожен.

Я и так по многим поводам имел и высказывал своё мнение. Однажды, в семидесятых годах, во время Первомайской демонстрации, я по какому-то поводу этим похвастался, на что мой техникумовский товарищ Володя Авраменко сказал:

– Ну и что в этом хорошего. Ты за всё это получал по морде.

Он сам был бунтарь по натуре, и я когда-нибудь расскажу о том, как он в армии выбыл добровольно из Компартии, что по тем временам было делом не просто из ряда вон выходящим, а невероятным, сродни самоубийству.

Поезд остановился на одной из малочисленных станций нас по внутреннему радио предупредили: всем сидеть на местах. Я посмотрел в окно. На перроне станции стояли десятки солдат – краснопогонников из внутренних войск, обычно охраняющих тюрьмы и лагеря, вооружённых винтовками с примкнутыми штыками. С другой стороны поезда, на путях была та же картина. Поезд был оцеплён. Обычно так встречают поезд с вагоном привёзшим заключённых. Но тогда оцепляется только один вагон. Мы не могли понять, в чём дело. Несколько заволновались. В вагон вошли с двух сторон солдаты и офицер. За ними стоял и наш капитан. Стволы винтовок и штыки у вошедших сразу побелели, такой сильный мороз был уже на улице.

Офицер посмотрел в бумажку и выкрикнул:

– Гниенко Пётр Николаевич, с вещами на выход.

Стояла гнетущая тишина ожидания чего-то нехорошего. Я знал, что у нас в вагоне человека с такой фамилией не было. Офицер опять прокричал уже с угрозой в голосе:

– Гниенко Пётр Николаевич, с вещами на выход! – в ответ – тишина.

– Гниенко Пётр Николаевич, скрывающийся под чужими документами как Клименко Николай Петрович, с вещами на выход, или если не выйдешь обыщем вагон и применим силу, тогда тебе не поздоровится.

Побег бессмыслен, поезд оцеплен.

В проход вагона из соседнего купе вышел небольшого роста (про таких говорят, что у них рост метр пятьдесят с фуражечкой) чернявый, горбоносый мальчишка с небольшим чемоданом.. Он был ничем не примечателен, разве только блатным выговором и напускной петушливостью. Офицер скомандовал:

– Вещи на пол, руки вверх и уже своим солдатам:

– Обыскать! – но ничего особенного найдено не было и тогда поступила команда обыскать купе, в котором тот ехал.

Через пару минут оттуда вышел солдат держащий в руках финский нож- кинжал и свинцовый кастет четырёхзубец, одеваемый на пальцы.

– Твои? – спросил капитан, – Клименко-Гнииенко молчал.

– Заверни в бумагу, узнаем по пальцам сказал офицер солдату и продолжал:

– Гниенко Пётр Николаевич, вы арестованы по постановлению Кировоградской областной прокуратуры от такого-то числа по подозрению в совершении преступлений, выразившихся в грабежах и убийствах. И будете препровождены по этапу обратно, в следственный изолятор Кировоградского Управления Внутренних дел. В случае попытки побега стреляем без предупреждения. – и скомандовал:

– Вывести из вагона.

Мы были в шоке. Нам всё это представлялось спектаклем. Каким-то нереальным действом. Когда все вышли, и поезд тронулся мы загудели как растревоженные в улье пчёлы. И соседи по купе стали рассказывать, что этот тип для поднятия своего авторитета хвастался подвигами в ограблениях магазинов и даже одному из ребят похвастался в убийстве сторожа в сельском магазине. Его принимали за дурачка и никто ему не верил, а он раздражался и грозил им, как Паниковский из "Золотого телёнка" Шуре Балаганову, что они его ещё узнают. Узнали!

Эта история отвлекла до вечера нас от наших мыслей, и служила темой для разговоров, домыслов и даже всяких фантазий.

Однажды в вагоне произошёл нерядовой случай.

Один деревенский парень без определённой компании, был мягко говоря не умён, и хвастался своими любовными похождениями в родном селе. О говорил:

– Я шисть цилок зломав, – это означило, что он лишил девственности шесть сельских девочек. Над ним посмеивались, обращаясь к нему не по имени, а по кличке, которую ему сразу же дали: "Цилка".

Он стал предметом насмешек, а так-так был дураком, то ещё больше усугублял к себе плохое отношение со стороны свои попутчиков. (Слово "товарищей" здесь неуместно).

Однажды ночью всех разбудил чей-то истошный крик. "Цилка" сидел на своей полке и громко плакал. Я подошёл к нему и спросил в чём дело. Он всхлипывая, промолвил:

– Велосипед, – и показал на свои ноги.

Они были обожжены. Мне стало его жалко.

Я ещё с детства знал эту жестокую "шутку". Её проделывали в пионерских лагерях. Спящему мальчишке вставляли между пальцами ног бумажки и поджигали их. От боли тот спросонья быстро дрыгал ногами, как – бы имитируя кручение велосипедных педалей. " Шутников" это приводило в восторг. Если бумажки вставляли между пальцами рук, это называлось "балалайкой" или "гитарой". Иногда "велосипед" и "балалайку" делали одновременно. Обычно это проделывали с беззащитными ребятами, но вызывающими какую-либо неприязнь. Иногда, когда жертва подобной шутки – издевательства не могла быстро освободиться от горящих бумажек, последствия были тяжёлыми.

Обожжённые места покрывались пузырями, и человек не мог одевать обувь. Раны заживали долго.

Я всегда возмущался и был противником подобных шуток. По возможности я мешал их проведению, рискуя сам "проехать на велосипеде или поиграть на балалайке". Но Бог миловал.

Сейчас я, решив выяснить виновников издевательства, пошёл по вагону, заглядывая во все купе, пытаясь узнать, кто это сделал. Но всё безуспешно.

Я догадывался, кто исполнитель, но никаких доказательств у меня не было. Да и что я мог сделать, узнав виновника? Доложить начальству? "Стучать" у нас тогда не было принято, а физически воздействовать я не любил, да и не смог бы, так как "подозреваемый" был самым сильным парнем в вагоне. А был это гармонист Голуб, которому я уступал в соревновании силы рук – кто чью руку положит на стол. У него был дружок Прохоренко, тоже здоровый хлопец. Они оба верховодили среди деревенских, поначалу несколько враждуя с городскими. Интересно мне было то, что Голуб был с орлиным носом, как и все его однофамильцы, которых я знал по Кировограду. Я пытался у него выяснить, не родственники ли они, но нет, этого он не знал. И позже я всегда обращал внимание на носы Голубов. Они всегда оказывались орлиными. И наоборот все Орлы, Орловы, Соколы и другие обладатели хищноптичиьх фамилий мне известные имели прямые или даже курносые носы.

Уже подъезжая к месту назначения, Голуб показал мне "финку", которую он держал в руках под одеялом, и сказал, что готов был пустить её против меня, в случае если я проявлю агрессивность.

Признание это было как бы дружеским, а скорее всего предупреждением на будущее:

"К нам не подходи,

к нам не подходи,

к нам не подходи,

а то зарежем"

- как поют разбойники в мультфильме "Бременские музыканты",

И это предупреждение было не безосновательным. Через несколько месяцев нам перед строем зачитали приказ, что военнослужащий Голуб был осуждён военным трибуналом Сибирского Военного Округа – (СибВО) к пятнадцати годам лишения свободы за убийство своего сослуживца.

Через шестнадцать лет, в 1974 году я был в туристическом плавании по Волге на теплоходе "Дунай". В шестиместной каюте, в которой я вначале проживал, пока меня капитан корабля, подружившись со мной, не переместил в одноместную, были два комбайнёра из Бобринецкого района Кировоградской области. Они получили турпутёвки в качестве премии за хорошую работу. Один из них оказался к нашей взаимной радости, тем Прохоренко – дружком Голуба. Он был уже давно женат, имел, как и я, двоих детей, жил в том же селе, что и до армии. Про Грыцька Голуба он рассказал, что тот, будучи в колонии строгого режима, спровоцировал драку среди заключённых, в драке зарезал двоих, третьего ранил и был приговорён к расстрелу. Через полтора года после суда родители его получили извещение, что приговор приведен в исполнение. Такой вот "велосипед".

Выезжая из дома, мы все были одеты более-менее сносно. Но уже в России стали появляться покупатели. Они говорили нам, что у нас нашу домашнюю одежду все равно заберут, убеждали нас продать что-либо, а взамен давали какое-то рваньё, чтобы не оставить нас совсем голыми.

Чем дальше на Восток, тем чаще они появлялись и тем большее рваньё нам давали взамен хорошей одежды. В ход шло всё: обувь, верхняя одежда, свитера, пиджаки, брюки, шапки и даже нижнее бельё. У меня продавать особенно не было чего. Продана была только шапка и старая, но в хорошем состоянии офицерская шинель, которую мне в своё время уступил муж сестры, Анатолий Лузан. Я всегда думал, что вещи, которые я после него донашивал, он мне давал даром, но через много лет моя мама мне сказала, что она их у него покупала. Офицеры, каким он тогда был, получали много вещей, которых им вполне хватало и даже они становились лишними после получения новых.

В то время не было зазорным донашивать чью – либо, даже форменную одежду. Люди жили бедно.

Вещи этим вагонным покупателям-менялам доставались почти даром, так как перспектива их позже сложить в общую кучу и никогда больше не видеть, толкала нас на почти дармовую сделку. Боже, в каком виде мы были в конце поездки? Нашему виду мог бы позавидовать любой режиссёр, ставящий спектакль или кинофильм о беспризорниках времён гражданской войны или люмпенах типа Челкаша М. Горького, или героев его же пьесы "На дне". Чёрные шапки, которые давали заключённым, иногда с оторванным наполовину или совсем ухом, драные телогрейки, с торчащей из дырок-ран грязной ватой, обувью из которой выглядывали пальцы или портянки, драные брюки и рубахи неопределённого цвета.

Это был вид уже не новобранцев, а людей которые отреклись от всего земного, прошлого и будущего и свой внешний вид их не интересовал.

Многим из нас это переодевание в люмпенов закончится ну если не трагично, то драматично.

После Омской области опять пошли леса. Сибирская тайга, какая же ты красивая и зимой и летом, и весной и осенью. Сейчас она украшена снегом Он лежит на ветках елей, блестя на солнце. Снежные сугробы, которые появляются у больших полян где стоят щиты, задерживающие снег, достигают по высоте окон вагона. Всюду так бело и ярко, что болят глаза, когда на это смотришь.

Новосибирск проехали без остановки. Промелькнул вокзал, на котором одиннадцать лет назад, в 1947 году, я с мамой и сестрой, просидел несколько дней, ожидая поезда на запад. Через семь дней после нашей посадки в Кировограде, к вечеру 5 декабря мы приехали на большую станцию.

Дата мне запомнилась потому, что в этот день радио нам сообщало, что сегодня Великий праздник – День Сталинской конституции и раз пять читали стихотворение казахского поэта (акына) Джамбула Джабаева – "Великий Сталинский закон". Они стоят того, чтобы их привести полностью. Если найду в интернете, напечатаю. А по памяти я помню, что это был

"Закон, по которому счастье приходит,

Закон, по которому хлеб плодородит,

Закон, по которому все мы равны

В республиках братских Советской страны".

И т.д. и в том же духе:

"Прошла зима, настало лето, спасибо

Сталину за это".

Это была большая, узловая станция Тайга. Узловая потому, что она стоит на Транссибирской магистрали, идущей с запада на восток, а от неё отходит железнодорожная ветка на север, до Томска и чуть дальше.

В1946 и 47 годах я уже проезжал эту станцию. Она находится в 120 километрах от города Анжеро-Судженск, в котором я с сестрой прожил один год у отца. Столько же километров оставалось сейчас проехать и до Томска. Нас вывели из вагонов и повели по железнодорожным путям к другому пассажирскому поезду. Я до сих пор не понимаю, зачем нас, две тысячи человек, надо было пересаживать в другой поезд, а не доставить до места назначения в том же поезде, который нас привёз в.

Сибирь. Как я убедился, что к старости стал многого не понимать, почему простые вещи мы усложняли специально для того, чтобы большевистский лозунг о преодолении трудностей мы внедрили в жизнь?

Уже темнело, но можно было рассмотреть состав, в который нас грузили. Впереди был паровоз с широкой трубой, так называемая "кукушка", наверное, ещё дореволюционного производства. Такие паровозы можно увидеть только в старых фильмах о революции и гражданской войне и, может быть, в музее железнодорожной техники.

Вагоны были подстать паровозу, тоже старой конструкции, деревянные.

Они сразу же получили от наших остряков название "ленинские", потому как была нам известна картина, где Ленин едет с простыми людьми в таком вагоне. Я сомневаюсь в правдивости такой картины потому, что вождь мирового пролетариата любил комфорт и даже в ссылке, в Сибири старался его поддерживать.

Пишу сейчас эти строки и думаю о том, что такие мысли о лучшем человеке всех времён, о гении, в нашей коммунистической пропаганде, затмившего Христа, Магомета, Будду и всех богов вместе взятых, не могли мне тогда придти в голову. Мы были воспитаны так, что думали о нём с трепетным чувством любви и уважения. И когда возникали вопросы о несоответствии фактов его биографии с придуманной легендой о его святости, то подобные кощунственные мысли мы гнали прочь. А на самом деле это был эгоистичный тип, любивший, на мой взгляд, только себя и свою революцию, обладавший магической силой путём всевозможного вранья, как и Гитлер подчинять себе толпу, называемую народом, и так же как и Гитлер был психопатом и величайшим мерзавцем, сумевшим перекроить историю и политическую карту планеты Земля.

Нас так затолкали в вагоны, как селёдки в банку, что даже проходы были заполнены стоящими людьми. Окна вагонов были грязными, воняло дезинфекцией. Но вот, несколько раз дёрнув состав, "кукушка" с лязгом его потянула, но поезд для неё оказался тяжёлым, и она долго набирала скорость. В вагоне светились не все лампочки. Было душно.

Проводников не было, но печка в тамбуре горела, вонь и угар от неё шёл в вагон. Дышать стало вообще нечем. Пытались открыть окна, но они не открывались уже лет тридцать. Люди начали роптать.

Попытались вызвать начальство своё или железнодорожное, но пройти в другой вагон оказалось невозможным – двери между вагонами были заперты или забиты. Кто-то сорвал стоп-кран. Поезд остановился в глухой тайге. Снаружи забегали, закричали. Мы хотели выйти наружу, но дверь из вагона тоже была заперта. Поезд опять поехал, но через некоторое время снова остановился. Снаружи бегали, орали, матерились, угрожали, но несколько раз поезд останавливали при помощи стоп-крана. На остановках в вагонах становилось темно: не было аккумуляторов. Мы уже начали задыхаться. Тогда кто-то выбил окно и пошёл свежий воздух.. Дышать стало легче, но снаружи был сильный, градусов двадцать мороз, и свежий морозный воздух клубами валил в разбитое окно. Те, кто стояли и сидели рядом с окном, стали мёрзнуть и орать чтобы окно чем-то закрыли. Закрыть было нечем и тогда отодрали кусок фанеры от внутренней обшивки вагона и закрыли окно. Опять стало душно и опять открыли. Так продолжалось несколько раз. Как потом выяснилось, в других вагонах было не лучше. От станции Тайга до Томска всего сто с небольшим километра мы ехали с черепашьей скоростью до полуночи. Там нам открыли двери, мы с радостью покинули вагоны и бегом с криками и матюками, уставшие, побежали, прыгая через рельсы куда-то за станцию. Но радость была преждевременной. На дороге, за станцией нас ожидала колонна грузовых открытых автомобилей ЗИС-150. Подчеркиваю – открытых. Сидений в машинах не было и мы без счёта залезали в кузов пока он не был заполнен. Ехали стоя, что во все времена категорически запрещалось.

В каждой машине нас оказалось человек по сорок – сорок пять. Машины по мере загрузки отъезжали и везли нас через тайгу в неизвестность.

Мы, в результате нашего маскарадно-торгового переодевания, были полураздеты, и мороз обжигал наши лица и проникал к телу. Особенно доставалось впереди стоящим, и они пытались залезть внутрь этой человеческой массы. Так поступают овцы во время жары, пряча свои головы от солнца, засовывая их внутрь отары (стада) и велосипедисты при групповых гонках, постоянно сменяя лидера, тем самым принимая на себя давление набегающего воздушного потока. Ехали минут сорок, показавшиеся нам бесконечными. Наконец машины остановились, и мы, задубев от холода, спрыгнули на заснеженную землю. И только сейчас мы поняли всю глупость, которую совершили отдав за бесценок свою одежду. Мороз всё крепчал. Мы почему-то никуда не двигались. Вокруг была тайга, а впереди были во много-много рядов (как позже выяснилось 22 ряда) колючей проволоки, закрытые ворота и домик контрольно-пропускного пункта с маленькими одностворчатыми дверьми, в которые мы по идее должны были пройти. Но почему-то никто не проходил. Возле ворот и проходной стояли столбики, как на государственной границе, покрашенные чёрно-белой краской. Часовые, охраняющие снаружи ворота были с зелёными погонами – пограничники.

Чтобы окончательно не замёрзнуть мы усиленно прыгали, танцевали, боролись друг с другом. Но некоторые стояли не двигаясь, безучастно глядя в никуда. Мы понимали, что они могут просто замёрзнуть и пытались их как-то расшевелить. Но бесполезно. Тогда мы собрали ветки и разожгли костёр. Прибежал сержант и стал приказывать затушить костёр. Но мы сначала зароптали, а потом когда тот хотел затоптать костёр, оттянули его. Он побежал, привёл себе подмогу в виде офицера и ещё двоих сержантов. На приказ потушить костёр мы хором заорали. Тогда заорал и лейтенант.

– Я по уставу имею право применить оружие!, – орал он.

– Да иди ты на хуй! Пусть тебе его сначала дадут! – был ему ответ из толпы.

– Га-а-а, г-а, -захохотала толпа.

Конфликт нарастал. Подошёл "наш" капитан. Лейтенант ему жаловался, толпа гудела. Не ожидая реакции капитана, я подошёл к нему и попросил разрешения обратится. Он разрешил.

– Товарищ капитал, люди не просто мёрзнут, а замерзают. Кто будет отвечать если из тех вон двоих будут трупы. И почему нельзя костёр?

– Лес подожжёте.

– Товарищ капитан, когда начнут пропускать мы костёр потушим.

Снегом забросаем.

Лейтенант что-то хотел вставить, но капитан ему не дал.

– Ну чёрт с вами. А ты Отян, так кажется твоя фамилия, за костёр отвечаешь.

И они отошли. Наш разговор слушали ребята из других групп, и через несколько минут, на всём протяжении дороги, по её бокам горели костры. Это было завораживающее зрелище. Ночь, тайга, горят костры и в бликах их стоят, танцуют, подпрыгивают похожие на чертей силуэты.

Изо рта у них идёт пар. Кто-то курит . Настоящая Вальпургиева ночь.

Благодаря кострам, замёрзших насмерть не было. Но из Кировоградцев были пять человек обморозивших пальцы на ногах так, что неделю пролежали в госпитале. На наши вопросы, почему нас не пропускают, вразумительного ответа не было и только позже, на следующий день, нам объяснили, что была путаница в документах, связанная с арестом Гниенко, а объект куда нас привезли режимный, пограничники подчиняются напрямую Москве. Поэтому долго выясняли. В общем, как всегда, наш советский беспорядок. Unordnung – как сказали бы немцы.

Мы простояли до рассвета – боле пяти часов. К проходной подъехал автобус с прилично одетыми гражданскими людьми. Они шли к проходной и смотрели нас, как если бы увидели инопланетян. К нашему виду прибавилось то, что многие закоптились и перепачкались сажей от костра, а наш уставший и замёрзший вид добавлял колорит к нашей необыкновенной живописности. Пока мы стояли, машины, на которых нас везли, заехали внутрь. И, наконец, нас начали пропускать. Мы подбегали к машинам, и как раньше, стоя ехали на них. Когда мы ехали, я увидел вдалеке пять громадных градирен. (Градирня – сооружение для охлаждения воды, падающей с высоты и успевающей за время падения остыть до необходимой температуры), из которых шёл пар, рядом большое промышленное здание, а дымящихся труб нигде не было. Я сразу догадался что это такое и сказал вслух:

– Это атомная электростанция.

Я определил правильно. Но эту фразу я произнёс в первый и последний раз в течении нескольких следующих лет. Дальше будет понятно, почему. Ехали недолго. Уже не проверяя наши машины, вместе с нами пропустили через ворота за следующую колючую проволоку. Эта ограждённая территория была воинской частью. Она своим видом напоминала немецкий концентрационный лагерь, виденный мною на фотографиях, снятых с самолётов и напечатанных в газетах и журналах.

Правильные ряды одноэтажных бараков – казарм, два здания побольше и повыше, но тоже одноэтажные – клуб и столовая, а в конце находились несколько подсобных помещений а также баня, в которую нас, оборванцев, и повели. Мы сложили все свои вещи на кучу, оставив только предметы туалета – бритвы, расчески и кое-какие личные вещи.

У меня, например, была книжечка Константина Симонова со сборником стихов военных лет и лирикой.. Стихи Симонова были очень популярны во время войны, и мы их любили.

Мы, голые, прошли в предбанник, где нас осмотрел врач и провели санитарную обработку-дезинфекцию против насекомых. Некоторых постригли, а я избежал этой процедуры.

Потом мы помылись в бане, нас одели в новую солдатскую зимнюю форму: шапки, бушлаты, сапоги, гимнастёрки, штаны-бриджи и нижнее байковое бельё. Верхняя одежда была защитного цвета и отличалась он обычной солдатской тем, что гимнастёрки были с отложным, а не стоячим воротником и на ней и бушлате не было погон.

Вышли мы из бани с противоположного выхода и… были мы уже другими людьми, и не только внешне.