ГОСПОДИН ПОСРЕДНИК

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ГОСПОДИН ПОСРЕДНИК

Как опасались одни и надеялись другие, Камбрейская лига приказала долго жить. Юлий II, несмотря на противодействие кардиналов-французов, простил Венецию и в феврале 1510 года подписал с ней сепаратный мир, нанеся тем самым Людовику XII удар в спину. Что это было? Очередная выходка непредсказуемого папы? Нет. Юлий II использовал лигу, чтобы заставить венецианцев преклониться перед папским троном, и вовсе не стремился окончательно уничтожить Светлейшую, про которую сказал однажды, что «если бы ее не существовало, надо было бы ее выдумать».

Получив благодаря французам и их союзникам все, что хотел, в Романье, он мог теперь думать о том, как с помощью Венеции очистить Италию от наглого французского присутствия. А поскольку не может быть войны без девиза, то на смену лозунгу «Смерть Венеции!» пришел лозунг «Варвары, вон!», принадлежавший, как говорили, маркизу Мантуанскому, но так точно выражавший мысли папы, что ему и приписали авторство. Население с радостью подхватило этот лозунг, поскольку армия Людовика XII, как и любая оккупационная — пусть даже освободительная — армия, вызывала только ненависть. «Италия для итальянцев!» — такая формула могла бы понравиться Никколо Макиавелли, если бы — вот парадокс! — не исходила от человека, который сам призвал чужеземцев в Италию.

«Эти французы лишили меня желания есть и пить», — жаловался Юлий II. Они лишили его даже сна. Папа ночи напролет бродил по своим апартаментам в Ватикане, стуча по полу палкой, которая часто опускалась на спины нерадивых слуг, невнимательных секретарей и, случалось, епископов, чьи речи имели несчастье не понравиться папе. Юлий II не просто вынашивал планы мести — он сразу начал действовать. Шахматная партия с Людовиком XII (который также не стеснялся в словах относительно предательства понтифика) еще не началась, а папа уже выдвигал свои пешки. Одну он поставил в Швейцарии, дабы быть уверенным в том, что Конфедерация закрепит за ним эксклюзивное право на ее солдат и оружие; другую в июле выдвинул в Испанию, отдав ей в единоличное владение Неаполитанское королевство и аннулировав тем самым буллу Александра VI, согласно которой оно было разделено между Испанией и Францией. Третью пешку папа двинул в Англию, рассчитывая на то, что освященная золотая роза, посланная им Генриху VIII, убедит юного короля высадиться на французском побережье. Что касается Максимилиана, то не было никакой необходимости покупать его или обхаживать — папа утверждал, что «опасается его не больше, чем голого младенца».

Война еще не была объявлена, но никто не сомневался в том, что она скоро начнется. Об этом свидетельствовали даже Небеса: над Вечным городом пылала комета с хвостом в виде огненного меча, острием своим обращенного к северу. Римляне говорили, что грозный папа Юлий II бросил в Тибр ключи святого Петра, оставив себе только меч святого Павла. Не с мечом ли он велел Микеланджело изваять себя? Но статуя Юлия II, и поныне возвышающаяся на паперти кафедрального собора в Болонье, лишь грозит прохожим пальцем.

Флоренция оказалась между молотом и наковальней. И не она одна. С тех пор как Юлий II перешел от угроз к делу и решил завладеть Феррарой, герцог которой, Альфонсо д’Эсте, бывший союзником Франции и собиравшийся таковым и оставаться, отказался сложить оружие, маркизу Мантуанскому тоже было весьма не по себе. Призванный папой, который вытащил его из венецианской темницы, он рисковал навлечь на себя гнев короля Франции и — что еще хуже — гнев своей супруги. Изабелла д’Эсте приходилась герцогу Альфонсо родной сестрой, ее родственные связи и любовь к Франции, которую она не считала нужным скрывать, приводили папу в ярость, а Франческо Гонзага — в крайнее замешательство, тем более что Юлий II, дабы быть уверенным в его преданности, требовал в заложники его юного сына и наследника, что очень испугало друзей Изабеллы, прекрасно осведомленных о нравах понтифика. Дабы избежать необходимости принять чью-либо сторону, Гонзага сослался на страдания, которые перенес в тюрьме и которые так сильно подорвали его здоровье, что он не в состоянии действовать. Подобной лазейки не было у флорентийской Синьории, но у нее, к счастью, был Никколо Макиавелли.

* * *

Место флорентийского посла при французском дворе было вакантным; предыдущий посол был отозван во Флоренцию прежде, чем прибыл его преемник: ситуация не нова и создана была специально, потому что в тех непростых обстоятельствах давала Синьории время на размышления. Посланец без титулов и полномочий позволял «посмотреть, что получится». Никколо Макиавелли однажды уже играл эту роль в первое свое посольство во Францию, десять лет тому назад, но сегодня, пользовавшийся безоговорочным доверием Содерини, он в некотором роде являлся личным глашатаем гонфалоньера.

Кроме официальной миссии, порученной ему Советом десяти, которая заключалась в том, чтобы заверить короля Франции в лучших чувствах Флоренции и объяснить ему, какие трудности испытывает Республика в создавшейся ситуации, Пьеро Содерини рассчитывал, что Никколо убедит Людовика XII заплатить за возможность для Франции удержать свои позиции в Италии продолжением войны с Венецией до полного уничтожения последней. Содерини даже лелеял мечту расширить границы конфликта. Король Венгрии, побуждаемый Людовиком XII, мог бы напасть на владения Венеции в Далмации. Потеря этих территорий навсегда разорила бы Светлейшую. За неимением лучшего пусть Никколо как следует объяснит Людовику необходимость «держать венецианцев в страхе, посредством чего папа и король Испании будут вести себя мирно, первый — потому что ему не хватает хорошего войска, второй — потому что он слишком далеко для того, чтобы напасть».

Но такое упрощенное видение ситуации не учитывало роль в происходящем самих людей и их страстей. Безусловно, разорение Венеции могло бы стать «отличным делом», как говорил гонфалоньер, но Людовик XII, уязвленный поведением Рима по отношению к нему, считал, что было бы лучше уничтожить папу.

Вот уж чего Пьеро Содерини ни в коем случае не хотел! Следуя его инструкциям, всю нереалистичность и противоречивость которых он сам не до конца осознавал, Никколо должен был одновременно подталкивать короля к продолжению войны с Венецией, невзирая на новую политику папы, и в то же время убеждать его «сделать все возможное, чтобы не разрывать слишком уж явно отношения с понтификом. Потому что, хотя дружба папы не стоит ничего, его ненависть очень опасна, принимая во внимание уважение, которым пользуется Церковь, и опасность, что, объявив ему войну de directo[63], можно навлечь на себя всеобщую ненависть…». К просьбам брата добавил свои и кардинал Франческо Содерини, умоляя «своего дражайшего» Никколо «следить за тем, чтобы этот государь пребывал в добром согласии с Его Святейшеством папой», считая, «что необходимо согласовывать их действия, хотя между ними иногда и случаются кое-какие разногласия».

После трех дней пути 18 июня 1510 года Никколо во второй раз оказался в Блуа, любимой резиденции Людовика XII. Место это никак не могло поразить его своим великолепием — в Италии было много дворцов более величественных и роскошных, хотя для нового главного корпуса, наконец законченного, позаимствовали у итальянцев все декоративные мотивы, а сады, террасами спускавшиеся к Луаре, были созданы, как и сады Амбуаза, итальянским садовником Пачелло ди Меркольяно. Макиавелли был знаком с нравами двора, знал, как манипулировать придворными, важными и не очень, вплоть до точного размера взяток, которые следует давать тем или другим. Между тем ему уже не придется иметь дело ни с Жоржем д’Амбуазом, ни с его привратником. Кардинал Руанский, «истинный король Франции», скончался в мае к величайшей радости Юлия II. Никколо не мог предвидеть, что к концу своего посольства будет отчаянно сожалеть о смерти этого опасного противника, с которой и Франция, и Италия потеряли так много! Осиротевшим Людовиком XII руководят двое: архиепископ Парижский, «человек спокойного характера и считающийся мудрым», с которым можно разговаривать, потому что он, по мнению Никколо, здраво судит о создавшейся ситуации; и по-прежнему могущественный Флоримон Роберте, казначей, влияние которого на короля известно всем послам, как, впрочем, и его продажность и бессовестность.

Роберте принял подношение — треть от десяти тысяч дукатов, которые обычно выплачивались кардиналу Руанскому, — но оно не смягчило его плохого настроения. Юлий II использовал все возможное для того, чтобы навредить Людовику XII: он поддерживал смутьянов, которые стремились освободить Геную от французского владычества, и подстрекал к этому флорентийского кондотьера Маркантонио Колонну. Последний во главе армии понтифика двигался к Генуе, имея пропуск, выданный Флоренцией, надменно упрекает Роберте ее посланца. Как примирить позицию правительства Флоренции, не дающего себе труда даже предупредить короля о том, что замышляют против него в Италии, с наивными речами флорентийского секретаря, стремящегося убедить того же самого государя в том, что гонфалоньер Содерини «желает только трех вещей в мире: славы Божией, счастья своей родине и счастья и славы Его величеству королю Франции и что он не может поверить, что его родина может быть счастлива, если счастье и слава отвернутся от французской короны»?

Никколо уверяет казначея в искренности своего правительства: да, по просьбе папы Колонне был выдан пропуск, но не в Геную, а в Болонью. Кроме того, кто во Флоренции мог вообразить, что между папой и королем возможно хоть малейшее недоразумение? Наконец, здесь и говорить не о чем — если бы Синьория узнала, что против Франции задумывается что-то серьезное, она не преминула бы поставить об этом в известность короля.

Роберте как будто бы смягчился, но оставалось еще развеять недоверие Людовика XII:

— Секретарь, я не испытываю вражды ни к папе, ни к кому-нибудь другому, но сегодня ненависть и дружба зарождаются так внезапно, что я прошу твоих Синьоров без промедления заявить о том, что они на моей стороне, и уточнить, какие меры они предпримут и насколько те будут серьезны в день, когда папа или другая держава начнет притеснять или сделает вид, что притесняет одно из моих итальянских государств…

Людовик XII требовал от Флоренции немедленного ответа. Он «хочет знать, кто в Италии ему друг, а кто враг».

— Король высадится в Италии даже среди зимы, — сказал секретарю Роберте.

Ибо начиная с июля речь шла уже не просто о «разногласиях», о которых сожалел кардинал Содерини, не желая признать их неразрешимость. Франческо делла Ровере, юный герцог Урбинский, племянник папы, назначенный им главнокомандующим Церкви, не без успеха атакует Феррару. Многочисленные претензии, накопленные Юлием II в отношении Альфонсо д’Эсте, герцога Феррарского, как будто бы оправдывали желание папы покарать непокорного вассала; но на самом деле понтифик стремился в лице этого самого надежного и хорошо вооруженного союзника короля в Италии унизить и ослабить Людовика XII. В то время как герцог Урбинский занял значительную часть территории к югу от озер Комаккьо (соляные разработки в Комаккьо были одним из casus belli[64] папы и герцога д’Эсте), Ломбардии угрожала тысяча спустившихся с Альп швейцарцев, оплаченных понтификом.

При французском дворе, как и в курии, кое-кто находит, что надо еще подлить масла в огонь. «Ваши Светлости могут себе представить, что здесь говорят о папе, — пишет Никколо 21 июля, — говорят не меньше, чем о том, чтобы разорвать клятву повиновения папе, собрать Собор и уничтожить как его светскую, так и духовную власть». Однако люди разумные сожалеют о том, что «прежние друзья смертельно враждуют между собой». Архиепископ Парижский сказал Никколо: «…если начавшаяся война затянется, то она будет такой великой и яростной, какой давно уже не видывали». Даже посол папы признает, что «при мысли о том, сколь яростно противники будут наступать и защищаться, у меня мурашки бегут по коже».

Никколо, находясь под впечатлением от услышанного, умоляет Синьорию, которая вот уже месяц молчит, как немая: пусть она хоть как-то проявит себя в этой ситуации, если хочет сохранить поддержку Франции, — собирается ужасная буря. «Удар, который нанес французам папа, настолько серьезен и так задел короля, что тот или отомстит за него оглушительно и полно, или потеряет в этом предприятии все свои итальянские владения». При одной мысли о том, как огромная и неудержимая армия переходит через Альпы, чтобы в который уже раз опустошить итальянские земли, посеять разорение, отчаянье, смерть, всех и вправду бросает в дрожь.

* * *

Людовик XII и Юлий II заявляют о своем желании разорвать друг друга, но Роберте и папский посол не теряют надежды их примирить. В начале августа это кажется вполне возможным. Попытка папы поднять мятеж в Генуе провалилась. Венецианский флот, пришедший поддержать это предприятие, вернулся восвояси. Англия, на которую Юлий II рассчитывал, что та, со своей стороны, нападет на Францию, напротив, подписала в Блуа мирный договор в присутствии всех послов и на глазах у Никколо. Это должно умерить пыл понтифика и дать ему понять, что «откусить этот кусок гораздо труднее, чем он себе воображал». С другой стороны, и короля можно убедить в том, что если он нападет на Церковь, то восстановит против себя весь мир. Людовик XII говорит папскому послу, пришедшему к нему с речами о мире (побуждаемый, кстати, к этому Никколо, не считавшим себя ни судьей, ни чьим-либо сторонником, но только посредником):

— Папа нанес мне удар, и я готов перенести все, что угодно, лишь бы не утратить собственную честь и честь моего государства. Но я клянусь вам, что если папа проявит ко мне доброту величиной хотя бы с ноготь, я, со своей стороны, готов проявить к нему доброту размером с руку.

Следовательно, «все может уладиться, но при условии, что найдутся достойные доверия миротворцы, которые захотят вмешаться в это дело во имя христианского мира в целом и во имя Италии в частности», потому что ни один из этих двух упрямцев не сделает первого шага.

Взоры Франции обращаются в сторону Флоренции. Кардинал Франческо Содерини, находившийся в Риме, кажется подходящим человеком. Джованни Джиролами, поверенный в делах кардинала во Франции, согласен отправиться в Палаццо Веккьо и предложить Синьории посредничество между папой и королем, которое она может представить как собственную инициативу. Ни в коем случае нельзя давать понять, что шаг этот был подсказан Францией.

Роберте сообщает Никколо о принятом решении. Тот с ним согласен, но дело может уйти из рук секретаря, а во Флоренции и без того считают Макиавелли совершенно бесполезным. И он берет ситуацию под свой контроль.

— Мне надо, — говорит он Роберте, — написать синьорам, что его величество согласен на то, чтобы они взяли на себя инициативу. Если король не хочет сказать мне об этом сам, пусть от его имени выступит один из его советников.

Это был правильный ход. Роберте соглашается поговорить с королем. Людовик XII, подогретый своими советниками и мольбами королевы Анны, которая, будучи доброй католичкой, больше всего боялась столкновения с папством, выразил свое стремление к миру: пусть Флоренция посредничает, но переговоры должны вестись в тайне. Итак, Никколо мог доложить своим начальникам и о своем участии в этом деле, вернув таким образом Джованни Джиролами роль простого посланца.

Макиавелли не сомневался, что действует в соответствии с общим направлением политики Содерини: сделать все, чтобы избежать разрыва между королем и папой. Между тем тому надо еще получить согласие приоров и заставить замолчать оппозицию, решившую поддержать папу, потому что последний обещал им сменить правительство.

Страх — хороший советчик. Никколо в своем послании во Флоренцию подчеркивает решимость короля, «его усиленные приготовления»: созыв всех прелатов королевства на Собор в Орлеане, дабы вывести Францию из-под омофора[65] Рима; приглашение императору принять участие в весенней кампании. Его величество поклялся Максимилиану «душой в том, что он либо потеряет свое королевство, либо коронует императора в Риме и поставит туда удобного ему папу». Сообщает Макиавелли и о полученном от короля Испании письме, «источавшем мед и сладость», в котором тот выражает сожаление по поводу событий в Генуе. В конце своего доклада Никколо, знавший, кому он пишет, не преминул сыграть и на гордыне адресатов: «Ваши Светлости могут теперь оценить, сколь велика будет перед лицом Бога и людей заслуга того, кто своей мудростью сможет предотвратить столь губительное столкновение».

Но во Флоренции, где внимательно следили за развитием событий, осторожные политики, подобные Веттори, думали, что папа и король просто разыгрывают нечто вроде партии в покер. Юлий II блефует: у него в руках нет ничего, кроме обескровленной Венеции. Со своим другом Веттори откровенен: хорошо бы, «чтобы король захватил Болонью, развил свой успех, изгнал папу из Рима, и мы покончили бы со всем этим кривляньем, пусть даже все полетит к черту».

Никколо не колеблясь высказывает похожее мнение в докладе от 18 августа: «Было бы желательно, чтобы наши поганые священники в свою очередь узнали уже в этом земном мире, что значит сносить обиды». Вся загвоздка в том, что Флоренция находится там, где находится, и надо быть реалистами: Людовик XII далеко, а папа совсем рядом. Если разразится война, загнанная в тупик Синьория будет вынуждена принять одну сторону, «несмотря на все обязательства перед другой стороной», — осторожно пишет Никколо. И бесполезно прятать нос в воротник: французы «не испугаются, если вы выступите против них, и не опасаются, что им придется обходиться без вас, — они слишком горды и могущественны, чтобы опускать свой взор так низко».

Коль скоро невозможно сохранить нейтралитет, можно попробовать представить, что будет, если победит Франция, и подумать о том, как получить максимальную выгоду при таком раскладе соразмерно с опасностью, которой себя подвергаешь. Намеки короля на возможные выгоды и прямые слова Роберте — «не подойдет ли республике какое-нибудь герцогство, такое, например, как Урбино?» — могли бы перевесить чашу весов.

По мнению Никколо, если флорентийские синьоры, прижатые к стенке и вынужденные выбирать, посчитают возможным «попытать счастья вместе с Францией, то это будет того стоить: в случае успеха они получат возможность стать хозяевами большей части Тосканы, ее полновластными хозяевами, предоставив другим нести все тяготы войны в обмен на ежегодную контрибуцию…».

Но — ибо есть все-таки одно но — Франция может выиграть войну только в союзе с империей и Англией. А эти державы захотят потом разделить Италию, и не один Макиавелли опасается, что наградой за победу может стать Флоренция.

Значит, надо предотвратить войну. Следуя примеру «всех здешних итальянцев, которые так много могут потерять», пишет Никколо, было бы предпочтительнее показать королю — если примирение невозможно, — что «для обуздания папы» есть другие способы кроме как посеять смятение в Европе; достаточно сделать так, чтобы римские бароны, «которые не настолько угасли, что нет больше способа снова их зажечь», загнали бы папу в замок Святого Ангела.

Никколо, видимо, напрасно подкреплял свои мысли множеством исторических примеров: Роберте не принял его предложение покончить с папой, не прибегая к открытому столкновению. По свидетельству нашего героя, которого неудача сделала гораздо скромнее, для того чтобы «заморочить голову» французам, нужен кто-нибудь более авторитетный, чем он сам. Война стала неизбежной, надежда на примирение — неосуществимой. Неудача генуэзского восстания не охладила воинственный пыл Юлия II. Ничто, даже паутина женских интриг, не может остановить его в стремлении овладеть Феррарой, превратившемся в навязчивую идею: «Ferrara, t’avo, al Corpo di Dio!» («Феррара, я получу тебя, клянусь Телом Господним!»)

* * *

Маркиза Мантуанская пытается спасти своего брата Альфонсо д’Эсте. Она требует от мужа, чтобы тот уклонился от предложений папы стать во главе его войск, и — через дочь — призывает зятя, герцога Урбинского, назначенного капитаном Церкви, умерить свой пыл в борьбе с дядей своей супруги. Она не колеблясь использует нежные чувства, которые маркиз Мантуанский питает к своей невестке Лукреции Борджа, супруге Альфонсо д’Эсте, дабы заставить его вести двойную игру, когда он больше не сможет уклоняться от службы папе и откроет второй фронт против Альфонсо. Все это, разумеется, делалось втайне и весьма ловко, чтобы не спровоцировать Юлия II, который держал ее сына заложником в Риме. К счастью, маркиза Мантуанская и герцогиня Урбинская нашли поддержку в самом сердце Ватикана в лице Фелиции делла Ровере, дочери понтифика, а во Франции они могли рассчитывать на Анну Бретонскую, если вдруг Людовик XII согласится пожертвовать герцогством ради примирения с папой.

В первых числах сентября приведенный в отчаяние медлительностью своих капитанов и чуя измену, Юлий II в сопровождении кардиналов форсированным маршем двинулся в Болонью, чтобы там встретить армию французов под командованием Шомона д’Амбуаза. Двое кардиналов, более храбрых, чем остальные, рискнули предложить сбавить темп и поторговаться, но получили в ответ лишь град оскорблений. Что мог сделать в этой ситуации кардинал Содерини? Юлий II считает, что флорентийцы — «французы сердцем», — писали Макиавелли. Кто проболтался? Французы клялись, что они здесь ни при чем, но они были слишком заинтересованы в том, чтобы скомпрометировать Флоренцию, так можно ли им верить?

Затея Юлия II казалась совершенно безумной; «глупое ребячество», считал Роберте. Но после взятия Модены, одной из лучших крепостей герцогства Феррара, Никколо поверил в то, что у папы есть шансы преуспеть. Юлий II уже доказал однажды, что «лучше быть дерзким, чем осторожным». Храбрость и стремительность шли рука об руку с Фортуной, о которой Никколо позже напишет, что она, как «женщина, и кто хочет с ней сладить, должен колотить ее и пинать!»[66]. Фортуна, «подруга молодых», казалось, не гнушалась старым понтификом, который не обращал внимания ни на свой возраст, ни на ревматизм, ни на сифилис, ни на суровую погоду: с октября непрерывно шли дожди, которые до февраля утопили все дороги.

Папа не встретил на пути никаких серьезных препятствий. Людовик XII был поглощен своими обширными приготовлениями к весне и нисколько не заботился о плачевном положении Феррары, тогда как достаточно было лишь небольшого подкрепления из нескольких сот копий, чтобы поддержать ее. Но «король не помышляет об этом: лекарям наплевать, а больной умирает».

Опережая инструкции Синьории, пришедшей в ужас от взятия Модены, Никколо крутится как белка в колесе, чтобы объяснить королю и его советникам всю серьезность сложившейся ситуации: «Теряя Феррару, можно одновременно потерять Тоскану и всех союзников короля на пути между Феррарой и Флоренцией». Напрасно! В Блуа отказываются воспринимать все происходящее трагически. Людовик XII рассчитывает, что «весеннее наступление все исправит». Но успеет ли оно? Никколо очень хотел бы, чтобы кто-нибудь разделил с ним его пессимизм.

Во всяком случае, без устали объясняет Никколо, Франция не должна рассчитывать на военную помощь Флоренции ни сегодня, ни впоследствии. Не потому что Республика хочет уклониться от выполнения своих обязательств, но потому, что следует принимать во внимание ее географическое положение: если папа решит окружить ее, как она будет защищаться, если пошлет свою милицию на север? Никколо не скупится на аргументы, чтобы показать, насколько абсурдно оставить Флоренцию незащищенной, чтобы потом, ценой величайших затрат, лететь к ней на помощь. Одна из его речей имела такой успех, что накануне его отъезда Людовик XII пообещал прислать подкрепление из ста копий, как только это станет возможным, то есть когда швейцарцы, добровольно или нет, перестанут угрожать Ломбардии.

Не слишком большое достижение для трехмесячной миссии! Скорее это провал. Секретарь приехал защищать мир, а уезжал, увязнув в войне.

Но нельзя возлагать на Макиавелли ответственность за события, которые не зависели от Флоренции, хотя бы потому, что у Республики, что бы она по этому поводу ни думала, не было «ни влияния, ни престижа», как с горечью писал прозорливый Буонаккорси. Ибо не один только Макиавелли понимал, что происходит.

История учит, что успех посредничества больше зависит от желания противников уладить разногласия, чем от авторитета и ловкости арбитра, который является всего лишь приводным ремнем, даже если в своей гордыне — или наивности — он приписывает себе весь успех. Юлий II хотел не мира, а войны, Людовик XII притворялся, что хочет мира, но делал все для того, чтобы распалить папу и сделать мир невозможным, вплоть до того чтобы вывести французскую церковь и ее паству из-под омофора понтифика.

Сделав ставку на страх, Никколо, как верный слуга, попытался добиться того, чтобы во Флоренции победила франкофильская политика Содерини, но это было обоюдоострое оружие. Он слишком много писал о безразличии Людовика XII к судьбам его итальянских союзников, и теперь страх мог толкнуть Синьорию в объятия папы, тем более что Юлий II уже начал всячески притеснять флорентийских купцов. Именно поэтому Никколо заботливо передает все слухи, способные поднять дух флорентийцев. Он утверждает, что король якобы сказал в совете: «…Необходимо сделать Республику более великой и более могучей». И убеждает синьоров, что они должны знать: «Нельзя достичь великих целей, не подвергаясь хоть какой-нибудь опасности». Питал ли Никколо какие-то иллюзии относительно эффективности своих увещеваний? Во всяком случае, Буонаккорси, у которого вызывала отвращение медлительность трусливых и безвольных правителей, вполне мог вывести его из подобного заблуждения: «Мы люди, тающие от жары и дрожащие от холода».