Глава двенадцатая Мой праздник

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава двенадцатая

Мой праздник

Пора переключиться на мажорную ноту.

Праздников у меня было немало. Имею в виду прежде всего те, что отмечались на сцене моего родного Большого. Праздники юбилейные.

Ясное дело, празднование юбилеев — это в первую очередь вопрос геронтологии. То есть долгожительства. Ну, может, когда ты уже на небесах прогуливаться будешь, вспомнят люди да коллеги что-то совсем круглое. Сто. Двести. Триста. Вот Моцарт прожил на Земле всего 35 лет и десять месяцев. Какая уж тут геронтология. Но как дружно отмечала вся планета Земля его день рождения через 250 лет. Но Моцарт — чудо в единственном экземпляре. А в балете Моцарта пока еще не было. Легенды, гении, талантища были. А Моцарта — нет.

Но справить юбилейную дату в балетном мире принято. И принято тогда, когда юбиляр среди нас. Может, в ложе, может, в партере, может, на сцене.

Пятидесятилетие работы в Большом подробно описано мною в предыдущей книге. Совпало оно тогда с днями антиельцинского путча.

Следующими празднествами в 1995 и 2000 годах были мои округлявшиеся с каждым разом даты. Юбилея 2000 года я уже коснулась выше.

Задавала себе еще в 1993 году вопрос — не звездный ли то час мой?

С каждой датой тонус праздничных вечеров подымался. И не слукавлю, коли в каждый праздник такой я обязательно задавала тот же вопрос себе и своим близким. Щедрину. Не звездный ли то час мой?..

…И вот 2005 год. Теперь сомнений нет. Это и был мой звездный час.

На мою беду, в Большом начали капитальный ремонт. Театр закрыли. Поступали робкие предложения отметить мое восьмидесятилетие в других городах, других странах. Но когда мы были с Родионом на премьере в Москве оперы Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда», то в антракте директор Большого театра Анатолий Геннадиевич Иксанов пригласил нас в свой кабинет. На бокал вина. Неожиданно для меня он раздельно произнес:

— Не сбрасывайте со счетов Большой театр, Майя Михайловна. Мы очень хотим отметить вашу дату.

Может, то была реакция его на одно из моих интервью в газете. А может, совпадение?

От желания до даже самых первейших, реальных шагов расстояние всегда гигантское. Но первый шаг кому-то надо сделать. Значит, Большой меня еще не забыл. Помнит. Хочет видеть. Поздравить.

Но ныне в России строят капитализм. Деньги, деньжата, деньжищи… Спонсоры нужны. И в помощь мне пришел случай. Наш мюнхенский друг Семен Блох со своей красавицей женой скрипачкой Ольгой заехал к нам с книгой «Я, Майя Плисецкая…». Надо подписать ее дочери крупного московского банкира. Девочка занимается балетом. Отсюда все и началось.

Один из руководителей «Альфа-банка», Александр Дмитриевич Гафин, входивший тогда в попечительский совет Большого, с энергией и пылом взялся за организацию юбилея. Мне очень хотелось, чтобы художественную часть моего Гала возложил на себя Алексей Ратманский. Гафин сказал, что театр поддержит эту кандидатуру.

И на следующий же день у нас дома на Тверской поздним вечером мы встретились все вместе.

— Обычно говорят — есть идеи. А где взять деньги? Так вот. Деньги есть. Точнее, будут. Какие родятся идеи? — начал с этих слов Гафин нашу встречу.

Леша Ратманский с ходу предлагает:

— Что, если на основе старого «Дон Кихота» сделать эффектное Гала со вставками сегодняшних звезд и даже, например, не пугайтесь, супертрюков шаолиньских монахов?..

Я давно и неизменно симпатизирую и хореографическому таланту Ратманского, и светлой, ясной голове его. Мне довелось выступать с ним в Японии и Финляндии в «Послеполуденном отдыхе фавна» Нижинского. Он поразил тогда меня редким чувством стиля и исключительным артистизмом. Мне даже пришла в голову дерзкая мысль: не превзошел ли Алексей по точности рисунка роли самого создателя «Фавна»? Так графичен, неспешен, затаен был его герой. Я даже отвлекалась от своей партии, так гипнотически приковывал к себе он мое внимание. Так же, верно, как и внимание публики.

А во втором акте теней в «Жизели», когда Ратманский шел с букетом лилий, мне казалось, будто идет он по лесному кладбищу целую ночь. Словно театральные кулисы отсутствовали вовсе. Жутковато даже было. По спине ледяной холодок жег. А как исполнял он на двух моих прошлых юбилейных вечерах баланчинскую «Тарантеллу»…

И всегда убеждал Ратманский меня и как хореограф. Из последних примеров, помимо прелестных филигранных концертных номеров, назову прежде всего искрящийся юмором и задором балет Шостаковича «Светлый ручей». Он по праву принес хореографу мировое признание. И совсем недавняя постановка «Анны Карениной» Щедрина на сценах Копенгагена, Вильнюса и Хельсинки.

Спектакль Ратманский сотворил совсем по-своему, по-ратмански. Изобилие выдумки и фантазии. И все со смыслом, с умом. Осознаешь, что не желание это «порхнуть» по поверхности любовного треугольника. А удавшаяся попытка зацепить глубинный смысл великой книги Толстого.

Для реализации замысла моего юбилейного «Дон Кихота» Ратманский решает привлечь в союзники молодого режиссера Дмитрия Чернякова. Я видела его «Аиду», которая была сделана полемично, но очень убедительно. Режиссер он талантливый.

Что ж, посмотрим, что мне принесет их союз.

Празднество мое было замыслено на самую широкую ногу. «Фестиваль в честь Майи Плисецкой» открылся тремя спектаклями Большого балета на Новой сцене театра. Мои спектакли, в которых я танцевала долгие, долгие годы. «Лебединое озеро» с Надеждой Грачевой. «Дон Кихот» с Марией Александровой. И наконец, моя любимая «Кармен-сюита», специально возобновленная Альберто Алонсо по сему торжественному поводу. Премьеру исполнила Светлана Захарова.

В один вечер с «Кармен-сюитой» впервые предстала перед московской публикой новейшая работа Ратманского «Игра в карты» Стравинского. Как хорошо соседствовали две эти постановки! Одна оттеняла другую. Контрастировала с ней. Спорила. А еще через день «Гала Дон Кихот» на сцене Кремлевского дворца. В постановке Ратманского и Чернякова.

И в те же дни в Манеже открылась выставка моих фотографий. Роскошная, богатая выставка.

Все широченное пространство Манежа увешали моими физиономиями, балетными сценами, репетициями, встречами. На белоснежных стенах, в белых рамах смотрелись они торжественно и ярко. Были представлены и рисунки художника Шахмейстера, который совместно с Ольгой Свибловой приложил немало сил и вкуса для успеха выставки. На четырех экранах одновременно, но не синхронно демонстрировались мои фильмы. Горстки публики застывали у каждого из них и смотрели на мои танцы.

Чем не культ балетной личности…

Но и это было еще не все. В Бахрушинском музее с редкостной любовью и нежностью устроили выставку моих театральных костюмов. И иных аксессуаров. Там в своем ответном слове возле моих фотографий в бежаровском «Болеро» я вспомнила слова академика Петра Леонидовича Капицы о моем выступлении в этом балете:

— В средние века инквизиторы сожгли бы вас на костре, как ведьму.

Очень хорошо, что позже родилась. Взаправду неизвестно, чем бы могло закончиться…

В те же дни в кинотеатре «Иллюзион» целую неделю показывали мои фильмы. Собрали столько, что и меня удивили. Вообразить не могла, сколько хроникальных пленок уцелело в кинохранилищах. Малые интервью, репортажи о премьерах, визиты иностранных лидеров, для которых танцевала, мои премьеры на зарубежных сценах. Видимо-невидимо всего. Это помимо специальных телефильмов и экранизаций.

Приятно, что публика дружно ходила. Даже продлили мой маленький кинофестиваль.

А чуть загодя Андрис Лиепа осуществил давний замысел Валерия Головицера, собравшего со всего бела света триста моих фото разных лет, которые я факсимильно прокомментировала, И выпустил роскошный раритетный альбом под бежаровским «кодом» «Ave Майя».

Чем не культ балетной личности…

А телевидение давало фильм за фильмом о моей персоне. И старые. И новые. Подготовленные телевизионщиками к юбилею.

Пишу и настораживаюсь. Какая хвальбушка. Но как же не рассказать обо всем. Умолчать. Сколько искреннего старания и труда положили люди, чтобы все это собрать и представить москвичам. Как теперь говорят политики — «в одном пакете».

На центральный вечер-Гала Ратманский собрал сильную сборную Европы. Одно перечисление участников способно, верно, утомить читателя. Но мне хочется сколь можно детальнее рассказать обо всем и обо всех. Так непривычно и неожиданно представление было задумано и осуществлено.

Спектакль начался с хорошо знакомою публике древнего «Дон Кихота». Ничто, казалось, не предвещало сюрпризов. Лишь партии Китри и Базиля были разделены между тремя-четырьмя премьершами и премьерами. Часть из них представляла Большой (Александрова, Захарова, Уваров). Другая часть — престижные балетные труппы. Кожокару, Кобборг (Королевский балет Великобритании), Вальдес, Карреньо (Национальный балет Кубы). Они так стремительно сменяли друг друга, что мне это напомнило накал хоккейного матча. Когда замену игроков тренер производит на ходу, не сбавляя темпа схватки. Эти быстрые смены добавляли азарта танцовщикам. Кто лучше. Кто сильнее.

После вариации Китри в зале притемнили свет, и на широченном экране, появившемся неизвестно откуда на фоне безмятежного солнечного испанского пейзажа, возникла я, танцующая ту же вариацию. На очень крупном как бы плане.

Зал бурно среагировал. Теперь уже в реалии я появилась на сцене, словно сойдя с киноизображения в гущу барселонской толпы. Участники представления уступили мне все пространство, и, сделав приветственный широкий круг, я взяла в руки микрофон, почтительно преподнесенный мне в старинном реверансе Рыцарем печального образа.

Сказано мной было что-то вроде:

— Этот спектакль идет полтора столетия. Танцевала его я уйму раз повсюду. А сегодня хочется увидеть «Дон Кихота» по-современному, по-новому…

И на сцену под музыку Минкуса, как горох из лукошка, высыпали ребята группы брейк-данса «Da Boogie Crew». Дансантная ритмичная музыка неожиданно здорово подошла к головоломным (в прямом смысле этого слова) трюкам молодых бесстрашных гуттаперчевых парней. Как и положено, по ходу финала сцены первого акта пошел занавес…

Но занавес был совсем непростой. К Кремлевскому дворцу отношения он не имел. Как удалось Ратманскому и Чернякову осуществить свою дерзкую затею с привозом с запыленных складов давнего, тяжелого, парчового занавеса советских времен? Почти истлевшего, уже было распавшегося на золотые нити. Но по-прежнему торжественного и официозного. Всю свою жизнь протанцевала я, общаясь с этим символом театра, эпохи, времени. Моего времени. Времени, в котором я жила и танцевала.

Следующей сценой шла «Таверна».

В постановке Горского то был дивертисмент испанских характерных танцев. Ратманский оставил лишь декорацию, зрителей на сцене и атмосферу полночного увеселения.

Но вместо испанских танцев перед зрителями предстали совсем иные персонажи. Приехавшие на юбилей звезды продемонстрировали отрывки из почитаемых ими балетов.

Англичане Кожокару и Кобборг танцевали дуэт из балета Мак-Миллана «Манон» на музыку Массне. А Полина Семионова со своим партнером Артемом Шпилевским (оба — Берлинский государственный балет) — адажио из балета Шольце на музыку Моцарта. Семионовой я симпатизировала с первых ее профессиональных шагов. С тех пор как увидела на международном конкурсе балета в Японии. Семионова выступала тогда в номинации юниоров и завоевала золотой приз. Пригласить Семионову на Гала в Москву была моя инициатива. Москвичам, чему я радуюсь, она пришлась по душе.

Потом эстафету приняла Диана Вишнева с партнером Игорем Колбом (Мариинский театр). Из нынешних петербургских звезд она одна из совсем немногих кажется мне танцовщицей самой первой величины.

Дуэт из бежаровского «Бхакти», который я видела не раз и не два в исполнении именитых танцовщиков, представляется мне истинным шедевром хореографии XX века. Исполнение Вишневой и Колба было воистину совершенным. Так истонченно чувственно и умно воплотила Диана ориентальные узоры Бежара.

А потом на сцену вышел Хоакин Кортес. С ним приехала группа певцов фламенко и музыкантов. Семь человек. На авансцене Кремлевского дворца для него специально соорудили деревянный помост, чтобы его испанские дроби отзывались по залу металлом и эхом. В моем Гала 1993 года Хоакин тоже принимал участие. Звезда его славы тогда еще только восходила. Сегодня он сверхзнаменит и по праву числится лучшим мужским танцором фламенко.

Чуть отступлю от хода моего рассказа. На репетицию концерта нам был отпущен лишь один день. Накануне. Да генеральная в день самого концерта. С утра и до пуска публики в зал. Звезды, как принято у настоящих звезд, появились в Москве лишь в день концерта — 20 ноября. До сих пор не могу понять, как сумели Ратманский и Черняков за такое краткое время свести воедино всю разношерстную махину юбилейного представления.

На генеральной для Кортеса со товарищи времени не хватило. Он репетировал накануне, и Ратманский посчитал, что сможет уделить им сцену в последний отпущенный ему залом час. Кортес томился за кулисами и нервно ждал сигнала, когда его позовут. Время предательски улетучивалось. Каждому выступающему нужна была световая партитура. Ну и времени, естественно, для Кортеса не осталось.

Когда я за час до начала приехала в театр, меня поджидала неприятнейшая новость. С Кортесом истерика. Он негодует. И танцевать вечером категорически отказался.

Леша Ратманский и Дима Черняков просили меня сделать последнюю попытку и уговорить Кортеса отменить свое отказное решение.

— Майя Михайловна, вы последняя надежда. Чем будем латать конец акта без Кортеса, не представляем. Ну попробуйте, — в два голоса взволнованно говорили мне постановщики.

Подхожу к дверям артистической уборной разнервничавшегося испанца. Из-за двери громкие, взвинченные голоса. Осторожно заглядываю. За мной теснятся озадаченные сложившейся ситуацией постановщики. Кортес стоит, набычась, словно боксер на ринге. Я с максимальной нежностью обнимаю его и, собрав в памяти все мои английские словесные ресурсы, выпаливаю их без точек и запятых:

— Хоакин, ты великий. Шесть тысяч зрителей ждут тебя. Только тебя. Телекамеры включены. Тебя хочет видеть вся Россия…

Но на все мои доводы и умоления Кортес односложно отвечает: нет, нет, нет, нет…

Потом он обрушивает поток испанского негодования и крепких ругательств на режиссеров:

— Они намеренно не дали мне порепетировать. Решили сорвать мой номер…

Удесятерив силу своих объятий, я перехожу на личности:

— Хоакин, ты великий. Ты великий. Мужчина. Рыцарь. Выступи сегодня ради меня. Только ради меня. Только ради меня.

Наверное, интонация моих настояний задевает какую-то струну в его нутре. Угольно-черные глаза влажнеют. Гневные молнии подзатухают. Он обнимает теперь меня. Косточки мои похрустывают. Но держусь.

— Хорошо, Майя. Ты великая. Я станцую сегодня. Только ради тебя. Только ради тебя…

Почти сцена из голливудского фильма. Но Кортес танцевать будет. Финал акта обретет необходимую точку.

Я смотрю выступление Кортеса из первой правой кулисы. В черном карденовском платье устраиваюсь поудобнее на неудобном театральном табурете. Хоакин боковым зрением меня видит. Фейерверк пор-де-бра. Каскад бешеных ритмов. Он весь мокрый. В порывистых движениях все чаще забрасывает свои смоляные прямые волосы назад. Струями пота они слепят его. Пожар собственного танца зажигает его все более и более. Сбрасывает цыганский сюртук. Хоакин мокрый, как будто его окатили струей водомета, коим полиция разгоняет разбушевавшихся демонстрантов…

Внезапно Кортес идет ко мне в кулису и выводит на авансцену. Музыканты и певцы провокативно задают новый танцевальный ритм. Надо отвечать. Мы, завлекая друг друга, импровизируем, не глядя партнеру в глаза. Так принято у танцоров традиционного фламенко.

Я давно подсмотрела, что выражение лица в тот момент обязано быть отстраненно обиженным и презрительным. Чувствую, что Хоакин доволен своей нежданной партнершей. И как знак высшего признания, он снимает свои звонкие цыганские ботинки и дарит их прилюдно мне. На глазах шести тысяч зрителей. У испанцев сие есть символ одержанной победы. Так дарит тореро ухо поверженного быка даме своего сердца на праздничной корриде.

Наши телевизионщики, которые, к слову сказать, замечательно сняли и смонтировали мой юбилейный вечер, видно, не были в курсе, что означает этот ритуал. И вырезали эпизод с ботинками Кортеса.

А мне жаль, что моя импровизация с этим обувным приношением Кортеса не вошла в сюжет телевизионного фильма. Но шесть тысяч зрителей в Кремле видели этот королевский испанский жест. С ботинками на руках я сымпровизировала что-то победное и ликующее. Днем позже я отдала подарок Кортеса в Бахрушинский музей. Надеюсь, что сапожкам Кортеса со специальной подошвой из тысячи железных бляшек, с его автографом, сделанным после вечера, найдется место в числе других театральных реликвий.

(Малый курьез. При трансляции вечера наши телевизионщики обозначили в титрах имя каждого гостя и страну, из которой он прибыл на мое Гала. А имя Хоакина Кортеса обошлось без ссылки на Испанию. Слава его по миру так велика, что редактор решил ограничиться лишь именем «Кортес». И вот после трансляции один почтенный россиянин обратился ко мне с комплиментом:

— Как мне понравился ваш танец с молодым грузином. Представляю, как долго вы с ним репетировали. Замечательное единение!..)

…Может, я слишком подробна в деталях описания вечера. В каждом театральном событии таких подробностей бывает множество. Но я произнесла уже с определенностью, что то был мой звездный час. И мне желается, чтоб читатель увидел его моими глазами, ощутил мое восприятие моего юбилейного праздника.

Второе действие началось с картины «На мельнице».

Вместо привычных испанских пейзажей возле силуэта мельницы прогуливались бравые казаки из Александровского ансамбля. В бурках, папахах, хромовых сапожках. На гимнастерках позвякивали боевые медали. А в руках сверкали острые сабли наголо. И с этим нежданным антуражем одна за одной стали появляться примы Большого с сольными вариациями из самых моих балетов.

Вакханка из «Вальпургиевой ночи» — Анастасия Яценко. Царь-девица из «Конька-Горбунка» — Светлана Лунькина в сарафане и в кокошнике. Татарская девушка — птица Сюимбике из яруллинского «Шурале» — Екатерина Шипулина. Зарема из «Бахчисарайского фонтана» — Мария Аллаш. Мою коронную прыжковую вариацию из «Лауренсии» А. Крейна танцует Мария Александрова. Своего рода краткая антология по моим этапным балетам. При том каждая финальная точка сопровождалась галантным участием боевого александровского казака. А сервантесовская мельница все крутила и крутила свои обороты…

Конец сцены венчала виртуозная казачья кавалерийская. Тут-то бравые александровские танцоры высыпали на сцену Кремлевского дворца целую пригоршню своих сверхзнаменитых трюков. Из которых «бедуинское колесо» выглядело просто-напросто классным движением…

Наступил черед картины сна «Дон Кихота». Что-то тут отчебучат Ратманский с Черняковым?

В каноническом «Дон Кихоте» Рыцарь печального образа сражается с ветряной мельницей, принимая ее за щупальца страшного дракона. Срывается с мельничного колеса. И, заботливо укрываемый верным Санчо Пансой, безмятежно засыпает. Что ему пригрезится?..

Из оркестра несутся привычные с детства звуки минкусовских дриад. Но внезапно, в один миг, словно картечь из пушки, сцена заполняется шаолиньскими монахами. Хорошенький сон приснился Рыцарю из Ламанчи! Что они вытворяли, описать выше моих сил. Это надо было видеть…

Финальная сцена балета «Во дворце».

Парад-алле всей труппы.

Все участники вечера являются перед зрителем. Брейк-данс. Ансамбль Александрова. Лысоголовые монахи из Шаолиня. Светлана Захарова и Андрей Уваров. Звезды Гранд-опера Агнессе Летестю и Карл Пакетт. Петербуржцы Диана Вишнева и Игорь Колб. Полина Симеонова и Николай Цискаридзе…

И необыкновенно трогающая мою балетную душу мизансцена. Дефиле моих персонажей. В моих костюмах. С моими предметными и живыми аксессуарами.

Главные роли моей балетной жизни. Их много. Вся моя балетная судьба. Мои терзания и триумфы. Надежды, мечты. Их осуществление. Каждый из этих образов молнией рождает сонм моих воспоминаний. О каждом столько есть что рассказать, припомнить, поделиться:

Одетта

Одилия

Китри

Аврора с роковым веретеном

Дама с собачкой, чеховская Анна Сергеевна с пушистым белым шпицем

Раймонда в голубой пачке с парчовым лифом

Мирта с веткой кустарника

Вакханка из «Вальпургиевой ночи»

Царь-девица

Сюимбике

Зарема

Лауренсия

Айседора

Больная роза в хитоне Ив Сен-Лорана

Кармен

Анна Каренина Нина Заречная

И моя кинематографическая Бетси Тверская — с двумя борзыми…

Сколько подлинной любви, усердия, настойчивости проявили постановщики моего юбилея, чтобы так слаженно и органично ввести это праздничное дефиле в драматургию всего представления. Повторю: когда успели срепетировать? Оговорить с каждой танцовщицей обязательное условие — ни на секунду не выходить из образа. Доиграть все до самого конца.

Осуществить их замысел было возможно, думаю, лишь при подлинной увлеченности и полной отдаче всех без исключения участников представления.

И еще один сюрприз. Блистательный! Специально поставленный Ратманским танец — преподношение цветов под музыку минкусовских «амуров» ветеранами Большого. Это капельдинеры моего театра, которые бессчетное число раз выносили мне после каждого, каждого спектакля корзины и букеты цветов. Я отлично помню их лица, фигуры, походку. Но имена-отчества ушли из памяти. Да и время свершило свое коварное дело. Но эти люди на протяжении всей моей театральной жизни были всегда добры и внимательны ко мне. Я растрогана. Зал встречает незатейливый танец криками «браво» и скандированием. Синие капельдинерские мундирчики, облегающие дородные, антибалетные фигуры, ритмично двигающиеся с корзиночками красных цветов, трогают всех присутствующих на вечере. Я не исключение.

После туттийного яркого апофеоза огромная сцена остается совершенно пустой. Теперь моя очередь.

Перекладываю бежаровские веера из руки в руку. Надо, чтобы первым публика увидела веер красный. Так велел Бежар. На юбиляршу репетиционного времени не хватило, и как меня осветят, мне неведомо. Успеваю лишь впопыхах сказать световику: «Притемните фон и не бейте прожектором мне прямо в глаза». Иду на сцену, лишь отдаленно предполагая, какая световая атмосфера мне уготована.

Это мой третий за сегодня выход на публику. Осветители перестарались. Перетемнили. Мне кажется, что с далеких балконов шеститысячного Кремлевского дворца моя игра красно-белыми веерами не прочлась. Но успех большой. Вижу между поклонами, что все шесть тысяч зрителей стоят.

Буду бисировать?

Хотелось бы скорректировать световую гамму. Но команда осветителей расположена на другом краю света. Сказать им хоть малую фразу мне не удается. Секунды нет. Но кажется, они сами поняли, что перетемнили. И «бис» по световой партитуре проходит удачнее…

Много раз выхожу на поклоны. Зал желает видеть меня вновь и вновь. Вопреки общепринятому юбилярша на сцене одна. Совсем одна. Это тоже замысел Ратманского и Чернякова: «Плисецкая и цветы»…

Признаться по совести, ноги уже «гудут». Серебряные туфли, которые я неизменно надеваю на «Ave Майя», начинают бессловесный конфликт с моими ступнями. В них я весь сегодняшний вечер. Три выхода на публику. Повтор «Ave». И поклоны, долгие поклоны.

Туфли мои имеют занятную биографию. Возраст их тоже юбилейный. В 1977 году Надя Леже подарила их мне в Париже, сообщив с суровой торжественностью, что они фирмы «Rayne» (сегодня, увы, уже не существующей). И что в обуви этой фирмы разгуливала Анна Павлова, принимала послов английская королева и ходила на вернисажи сама Надя Леже. Это единственные туфли, живущие в согласии с моими ступнями. Я бережно храню их и надеваю лишь по чрезвычайным поводам. Да и серебро идет не к каждому туалету.

Но теперь и мои серебряные любимцы начинают терзать мне ноги. Первое, что делаю, лишь занавес окончательно закрылся, — сердито скидываю их и бреду в свою артистическую босиком.

О, что может быть слаще и привольнее ходьбы босиком…

Меня торопят. Все приглашенные на прием уже в сборе. Надо отправляться в лифте на шестой этаж. В банкетный зал Кремля. Могла ли я о таком подумать даже пятнадцать, десять лет назад?

На ходу в лифте вновь обуваюсь в свои серебряные палочки-выручалочки. Ноги чуть отдохнули и не оказывают туфлям болевого сопротивления.

…Множество дорогих мне лиц. Верные коллеги мои. Спасители-врачи. Друзья и давние болельщики. Иностранные гости, с которыми соединяла меня моя балетная судьба. Организаторы всего моего юбилейного марафона. Журналисты. Среди них Наташа Шадрина, сотворившая прекрасный буклет к фестивалю. Целая энциклопедия. Осунувшийся от волнения Щедрин.

К одной из первых направляюсь к Ирине Винер. Известной в прошлом спортсменке. А ныне знаменитому тренеру по художественной гимнастике. Это ее супруг Алишер Усманов стал генеральным спонсором сегодняшнего моего торжества. Искреннее мое ему спасибо.

И спасибо всем, кто танцевал и был сегодня на сцене, за кулисами, играл в оркестре, встречал и обустраивал гостей, хлопотал с автотранспортом, издавал роскошный буклет, афиши, программы, репетировал, одевал, гримировал, причесывал, светил, угощал, нервничал, тревожился, болел за меня.

Моему родному театру за все спасибо.

Всем, всем спасибо, кто помог задумать и осуществить мой сегодняшний беспримерный, грандиозный праздник…