XXVII

XXVII

Я не помню точно, в какое время и при каких обстоятельствах я покинул колледж Тюренн. Думаю, это было после прихода немцев в Виллар, незадолго до их большого наступления на Веркор.

Как бы то ни было, одним летним днём мы с бабушкой очутились на дороге. Она несла большой чемодан, я — маленький. Было жарко. Мы часто останавливались; бабушка садилась на свой чемодан, я — на землю или на километровый столбик. Это продолжалось довольно долго. Мне было уже восемь лет, бабушке — не меньше шестидесяти пяти, и нам потребовалось полдня, чтобы одолеть семь километров, отделявших Виллар-де-Лан от Лан-ан-Веркора.

Детский пансионат, в который мы устроились, был гораздо меньше колледжа Тюренн. Я не помню ни его названия, ни внешнего вида, и во время посещения Лана я напрасно пытался его отыскать, поскольку или вообще не находил ничего похожего или, напротив, думал, что это он, о первом попавшемся шале, стараясь вытянуть из какой-нибудь архитектурной детали, из наличия детской горки, навеса или забора пищу для воспоминаний.

Лишь много позже я узнал, что моя бабушка устроилась в этот пансионат поварихой. И поскольку она практически не говорила по-французски, а иностранный акцент мог её выдать, было решено выдавать её за немую.

Об этом пансионате у меня осталось всего лишь одно воспоминание. Как-то кто-то запер одну девочку в чулане, где хранили швабры. Она просидела там несколько часов, пока её не нашли. Все подтвердили, что виноват я, и потребовали, чтобы я признался: даже если я сделал это не по злобе, или даже если я сделал это, не зная, что так делать плохо, или вообще, если я сделал это не специально, а по недосмотру, запирая дверь на ключ и не зная, что запираю девочку, в любом случае я должен был признаться: действительно, всё послеобеденное время я провёл в игровой комнате (мне кажется, это была не очень большая комната с линолеумом на полу и тремя окнами, которые превращали её в веранду) и, следовательно, был единственным, кто мог запереть девочку. Но я прекрасно знал, что я этого не делал, ни специально, ни случайно, и я отказывался признаваться. По-видимому, мне объявили бойкот, и несколько дней со мной никто не разговаривал.

Несколько дней спустя, — это событие не является другим воспоминанием и остаётся безнадёжно связанным с первым, — мы снова оказались в той же самой игровой комнате. Мне на левую ногу села пчела. Я вскочил, она меня ужалила. Нога распухла колоссальным образом (благодаря этому случаю я узнал, в чём разница между в сущности безобидной осой и пчелой, укус которой может в некоторых случаях оказаться смертельным; шмель вообще не кусается, а шершень, к счастью, встречающийся редко, гораздо опаснее пчелы). Для всех моих товарищей и в особенности для меня этот укус был доказательством того, что девочку запер я: ведь наказал меня сам Господь Бог.