Книги

Книги – корабли мысли, странствующие по волнам времени и бережно несущие свой драгоценный груз от поколения к поколению.

Фрэнсис Бэкон

Ив Аман

Постоянной заботой отца Александра было обеспечить каждого человека, пришедшего в Церковь, хотя бы одной книгой, хотя бы одним сочинением на религиозную тему. Это и была настойчивая и неизменная просьба, с которой он обращался к своим зарубежным друзьям: «Найдите способ переправить мне книги, книги и ещё раз книги». Но наши чемоданы никогда не оказывались достаточно вместительными, наши руки – достаточно сильными, наше воображение – достаточно изобретательным, чтобы всеми правдами и неправдами доставить ему необходимое количество книг. Он был так благодарен всякий раз, когда до него доходило посланное, и так несчастен, когда не мог подарить новокрещёному хотя бы маленькую брошюрку.

Ариадна Ардашникова

Однажды принесла отцу Александру «тамиздатскую» книжку известного литератора, нашего знакомого, нам казалось, что мысли его важны и глубоки. Отец проче?л и на моё «как Вам?» ответил: «Об этом есть другие хорошие книжки». А когда принесла ему стихи, сказал: «Да что же мне все несут стихи про Бога, я люблю стихи про жизнь».

Священник Александр Борисов

Некоторые знакомые отца Александра Меня порой недоумевали, для чего он отдаёт столько времени и сил своим будущим книгам, когда совершенно очевидно, что это, во-первых, небезопасно, а во-вторых, нигде и никогда не будет опубликовано. Отец Александр на это отвечал, что, если нам будет, что сказать людям о нашей вере, Бог найдёт пути, чтобы донести это до тех, кто готов услышать.

Пастор Алексей Бычков

Посетив впервые мой дом, Александр Мень сразу же обратился к книжным полкам. «Извините, но по отношению к книгам я – истинный “книжник”, но не “фарисей”». Помню, его заинтересовала книга, которая была тогда лишь на английском языке, – «Просто христианство» К.С. Льюиса: «Много слышал о нём, – сказал Александр, – но не читал». Я с радостью передал ему эту книгу. Позднее он свидетельствовал о большом уважении к этому богослову и много сделал для перевода на русский книг К.C. Льюиса.

Его работоспособность поражала. Он поистине носил «многоцветную одежду даров Божьих». Поэтому так дорог он и протестантским церквам, и церкви евангельских христиан-баптистов. Материалы для Библиологического словаря он собирал повсюду. Посещал с этой целью и наш Центр. Вынашивал идею создания музея русских богословов и религиозных философов XX века, музея-квартиры Н.А. Бердяева. Когда он появлялся в нашем Центре, я с радостью приглашал его на нашу общую трапезу. Просил его поделиться Словом Божиим. Это были светлые минуты для всех наших сотрудников.

Сергей Бычков

Когда в 1982 году ректором Московской духовной семинарии и академии стал епископ Александр (Тимофеев), ситуация изменилась. Новый ректор, несмотря на андроповские гонения, в корне решил изменить сложившуюся ситуацию в духовных школах. Он предложил отцу Александру (конечно же, приватно и конспиративно) создать новые учебники для духовных школ, и батюшка с радостью согласился. Более того, обсуждался вопрос о том, чтобы отец Александр защитил магистерскую, а потом и докторскую диссертацию в МДА. Это предложение не было случайным. Тогда же отцом Александром был создан фундаментальный труд «Исагогика». Предполагалось, что это будет его магистерская диссертация, но профессор МДА А.И. Осипов «завалил» её.

Александр Вадимов (Цветков)

В один из дней в начале лета я шёл из Дома книги на Арбат. Поднявшись из подземного перехода у «Новоарбатского», я неожиданно услышал своё имя, а спустя мгновение увидел батюшку. Оказалось – он заходил в посольство, расположенное где-то в приарбатских переулках, за визой, но там был перерыв, и отец Александр направился в Дом книги. Мы пошли вместе. Взглянув мельком на новые книги в историческом, философском и литературном отделах, он направился к прилавкам с антиквариатом и остановился около одного из них, где лежали богословские исследования. Почти каждой книге он давал краткую характеристику. А четвертью часа позже он с таким же великолепным знанием материала говорил о книгах религиозно-философской библиотеки Музея Бердяева, просматривая их, – ещё оставалось время до открытия посольства, и мы зашли в редакцию журнала «Общественные науки», где тогда помещалась дирекция музея. Я приготовил кофе, угощал батюшку печеньем и сушками. Разговаривали о Лосеве, который жил в том же доме, о предстоящей поездке отца Александра.

Женщины, сотрудницы редакции, узнав, кто находится в моей комнате, слёзно просили предупредить их перед его уходом, чтобы «хоть взглянуть» на знаменитого человека. Так что уход протоиерея из «Общественных наук» отчасти напоминал военный парад…

…Однажды мы проезжали памятник Лермонтову у Красных ворот. Батюшка заметил: «А ведь это место для меня историческое: здесь мы обычно расставались с моим следователем. Надоедало сидеть в душном кабинете на Лубянке, и он предлагал прогуляться. Такие вот оригинальные допросы».

– Отче, напишите обо всём этом!

–?Да, написать, конечно, нужно. Только, думается мне, сейчас нужнее другие книги. А мемуарный жанр оставим на потом.^[88]

Юрий Глазов

У отца Александра была отличная библиотека. Он её ценил, собирал всю жизнь, но и легко давал читать книги из неё. Для меня навсегда остались священными воспоминания о тех часах, когда мы, ещё засветло или включив уютную зелёную лампу, усаживались в его кабинете на втором этаже семхозовского дома – с массой развешанных кругом и трогающих душу фотографий, с неизменной горкой писем на столе. Кругом стояли заветные книги в розоватых или тёмных переплётах, которые хотелось тут же открыть, читать, не отходя от стола, не выходя из этого уютного и спокойного уголка, где всё напоминало о русской старине, о моём любимом ХIХ веке. Тут веял дух Чаадаева и братьев Киреевских, Хомякова и Соловьёва, Карсавина и Мережковского, но не скрывал отец Александр и своих антипатий: для Константина Леонтьева и Василия Розанова на его полках не оставалось места – владельцу библиотеки не нравилось их отношение к евреям.^[89]

Епископ Григорий (Михнов-Вайтенко)

«В начале было Слово». В самом начале действительно было слово. Ваше слово, напечатанное на хорошей, «заграничной» бумаге. «Тамиздат» – это всегда немного тревожно, всегда немного адреналин. «Сын Человеческий», книга о Христе. Уже прочитано что-то на эту тему, что-то где-то проговорено, что может добавить ещё один автор? Пусть даже это автор «ну, тот, тот самый, тот, который…» Ну, тот. Мало ли тех…

Но книга настораживает. В книге есть нечто тревожное и непонятное. Вместе с грохотом шагов римских легионеров автор передает нечто, не определяемое простым набором действий и ощущений. Это нечто поселяется где-то глубоко в подкорке и живёт там самостоятельно и до времени неприметно, пока не взрывается в один прекрасный день твёрдым и осознанным решением принять крещение не где-нибудь, а именно у автора тех самых строк. Эммануил Светлов – отец Александр Мень.

Ирина Дьякова

Я крестилась на Пасху 1975 года. Этому событию предшествовало знакомство с молодыми московскими православными (я жила тогда в Киеве), которые и организовали моё крещение. Ещё в процессе подготовки я слышала о замечательном священнике Александре Мене – и от московских друзей, и от старенького отца Николая Педашенко, моего первого духовника, с которым меня познакомили за несколько месяцев до крещения. В самый же день крещения моя восприемница Наталья Костомарова подарила мне книгу Андрея Боголюбова (один из псевдонимов отца Александра) «Сын Человеческий», изданную бельгийским издательством «Жизнь с Богом». Я с интересом её прочла, хотя она оставила у меня некое чувство неудовлетворённости – к тому времени я прочла уже не только Евангелие, но и несколько богословских книжек, полученных мною от всё тех же московских друзей. Мне показалось, что автор «Сына Человеческого», при всём обилии интересного исторического материала, слишком упрощённо представляет евангельские события, даже не упоминая многие чудеса, совершённые Иисусом Христом; историзм в ней преобладал над богословием.

Тем не менее по приезде в Киев я стала давать эту книгу своим киевским друзьям и знакомым, и для многих она стала откровением и способствовала их приходу к христианству. Через год после меня крестился (тоже, кстати, в Москве) мой муж Павел Проценко, и через некоторое время мы дали прочитать «Сына Человеческого» его отцу, писателю и поэту Григорию Михайловичу Шурмаку (1925–2007). Надо сказать, что одной этой книги оказалось достаточно, чтобы Г.М. захотел креститься, что он и осуществил, живя в Москве, у о. Димитрия Дудко.

Тем временем продолжалось моё знакомство с трудами отца Александра. К нам попадали его историко-богословские труды, печатавшиеся издательством «Жизнь с Богом» под именем Э. Светлов, которые служили хорошим подспорьем при чтении Ветхого Завета, образовывая нас. А его книга «Истоки религии» никогда не задерживалась у нас дома и способствовала просвещению всё новых и новых искателей Истины.

В 1980 году мы с Павлом решили устроить у себя дома рождественскую ёлку для детей наших верующих и не совсем верующих знакомых (о том, чтобы устроить праздник для детей при храме, в то время не могло быть и речи). Готовиться мы начали ещё осенью. Но кроме магнитофонной записи колядок, которую мы с мужем сделали предыдущей зимой в Западной Украине, у нас не было никаких материалов. Как раз подоспела моя командировка в Москву, и я решила обратиться к отцу Александру Меню за помощью. Московские друзья (скорее всего, Владимир Кейдан) дали мне его адрес в Семхозе, и вот поздним осенним вечером я подошла к небольшому деревянному дому за забором, калитка в котором была не заперта. На мой стук вышел отец Александр, радушно пригласил меня войти (я сослалась на человека, давшего мне адрес). У меня с собой был машинописный переплетённый экземпляр моего перевода книги о. А. Шмемана[35] «Водою и Духом», который я привезла отцу Александру в подарок. Завязался оживлённый разговор. Я не преминула выступить с критикой (быть может, довольно бестактной) «Сына Человеческого». Отец Александр отреагировал на это очень смиренно. Он объяснил мне, что книгу написал чуть ли не в шестнадцать лет, и что он и сам ею был недоволен, и что недавно он её полностью переработал, и подарил мне машинописный экземпляр (правда, довольно слепой, на папиросной бумаге) нового текста.

Когда же я попросила помочь мне с материалами для детского рождественского праздника, он сказал, что за этим надо обращаться к Сергею Бычкову, который как раз специализируется на детской христианской тематике, и дал мне его телефон и адрес. Сергей действительно мне очень помог. Во-первых, дал самиздатский сборник рождественских стихов для детей; во-вторых, дал несколько номеров зарубежного детского православного журнала «Трезвон» (впоследствии отобранных у нас на обыске) и, наконец, пригласил к себе в Ашукино на репетицию сочинённого им совместно с музыкантом Олегом Степурко мюзикла «Рождественская мистерия» – всё это мы использовали потом неоднократно при устройстве рождественских ёлок и в Киеве, и в Электростали, куда мы переехали в 1987 году, и в Новосибирске (моим сыном Андреем, ставшим священником).

Не помню, в то ли моё посещение отца Александра, или это было в другой раз, я спросила, нет ли у него какой-нибудь богословской книги на английском языке, которую я могла бы перевести на русский (к тому времени у меня наладилась связь с издательским отделом Московской патриархии, для которого я стала делать переводы – естественно, нигде не издававшиеся, а, так сказать, для внутреннего потребления). Отец Александр предложил мне сборник статей о. Георгия Флоровского «Христианство и культура», который я с удовольствием и перевела.

Но дальше моя жизнь круто изменилась. В июне 1982 года у нас на киевской квартире кагэбисты провели обыск (при этом, в частности, был изъят и «Сын Человеческий», тот самый, что был мне подарен на моё крещение; в девяностые, когда появилась возможность получить обратно изъятое в своё время на обысках, нам сказали, что книга была уничтожена). В 1984 году у меня родилась дочь, потом была чернобыльская катастрофа, арест мужа по политической статье, переезд в Подмосковье после освобождения мужа – в общем, жизнь меня закрутила, и, к большому моему сожалению, отца Александра я больше никогда не видела и с ним не общалась. Только слышала о его публичных лекциях в перестроечное время, и, конечно, меня потрясла его безвременная кончина от руки убийцы. Я не раз потом встречала людей, которые пришли к христианству благодаря тому, что посещали лекции отца Александра.

В начале восьмидесятых к нам в Киев приезжали Карина и Андрей Черняки, духовные чада отца Александра. По-видимому, я рассказала им о моей встрече с отцом Александром, а Карина, в свою очередь, рассказала отцу Александру о встрече со мной в Киеве. Потом Карина мне говорила, что отец Александр неоднократно её обо мне спрашивал. Меня это очень тронуло – было удивительно, как при огромной пастве отца Александра и множестве его посетителей он меня продолжал помнить. Вечная ему память.

Монахиня Евгения (Мария Сеньчукова)

В моих записках об упокоении обычно третью строчку после крестивших меня и мою сестру священников занимает протоиерей Александр – приснопамятный отец Александр Мень. Потому что его «Православное богослужение. Таинство, Слово и Образ» я прочитала в восемь лет. И после этой книги к детской вере добавилось ещё одно незнакомое чувство: ходить в церковь стало интересно.

Теперь, читая курсы основ православной культуры и религиоведения и часто не успевая рассказать всё о том, что происходит в храме, я рекомендую своим студентам прочитать эту книгу, а потом сходить в храм на любую службу – это будет самым замечательным знакомством с православным богослужением.

В церковь мы в далёкие девяностые всей семьёй ходили раза три-четыре в год (увы, никакой катехизации в то время не было), а вот о Христе говорили и думали много и часто. И за это тоже спасибо отцу Александру. Именно его чуть ли не во всех ересях обвинённая книга «Сын Человеческий» (её я прочитала уже позже, в подростковом возрасте) заставляла непрестанно осмыслять непостижимую тайну: «И Слово стало плотью, и обитало с нами».

Михаил Завалов

Однажды в молодёжной компании ему кто-то задал вопрос о том, какую следует читать духовную литературу. Стоя у книжной полки, он ответил, причём с некоторым запалом: «Запомните это раз и навсегда: нет духовной и недуховной литературы. Есть или просто настоящая литература – и тогда она всегда духовна, – или не литература вообще, так, нечто, что и читать не стоит. – Повернувшись и разглядывая книги: – Ну-ка, что тут стоит? Гоголь, Сэлинджер, Достоевский, Бёлль… Где тут недуховная литература?!»

Архимандрит Зинон (Теодор)

Очень для меня печально, что я жил буквально в пяти километрах от отца Александра, в Троицкой лавре, но с ним не встречался, хотя книги его читал ещё с 80-го года, когда они были изданы в издательстве «Жизнь с Богом» под псевдонимом Эммануила Светлова. Они мне тогда очень помогли. Лаврские монахи, конечно, их не одобряли, но я давно привык не ориентироваться на чужие вкусы. Но я думаю, что всё в жизни происходит в своё время. Очевидно, я тогда ещё был не готов с ним встретиться, хотя почти все опубликованные работы отца Александра Меня я прочёл.

Александр Зорин

Некоторые тома шеститомника, вышедшие в Брюсселе, датированы годом издания более ранним, чем они вышли на самом деле. Это была маленькая хитрость издателей. С выходом каждого тома госбезопасность скрежетала зубами. А изменённая дата отодвигала событие, делала его за давностью лет неактуальным. «Гэбуша» проглатывала эту пилюлю вместе с очередным томом, а когда вышел последний, «На пороге Нового Завета», свирепо объявила автору: ещё одна книга – и в тюрьму или за штат. Точных слов я не знаю, но смысл предупреждения был таков.

Книги из своей библиотеки отец Александр давал, не записывая, разумеется, читателей. Полагался на их своевременную «аккуратность».

Как-то из его широкого рукава упала в мою сумку книжица о. Димитрия Дудко «О нашем уповании». Чистый криминал по тому времени. Я в свою очередь одарил ею многих, и в конце концов она застряла в далёкой рижской общине. И я забыл о ней. Но батюшка мне напомнил… через год.

У него было гуманное правило, которого он предлагал придерживаться «библиотекарям», – ценные книги приобретать в двух экземплярах: один обязательно зачитают… И шутил: «Люди тянутся к знаниям. И тянут прямо с полки…»

К своей литературной работе, видя изъяны, отец Александр был строг, если не сказать беспощаден. «Сына Человеческого» переписывал несколько раз. «Я сжёг десять тысяч машинописных страниц собственных, – говорит он. – Десять тысяч. Сжёг. У меня есть такое сжигалище – “геенна” домашняя на улице, я там жгу. Вот написал книгу одну – я её сжёг через месяц после того, как уже написал. Сел и начал писать заново. Из написанного не удовлетворён очень многим…»

Однажды попросил меня внести исправления в уже переплетённый том Библиологического словаря. Исправлений было мало, одно-два на несколько страниц. Он не упускал возможности довести, доработать текст уже в изданном (в самиздате) варианте. А до книг, появлявшихся в тамиздате («Жизнь с Богом», Брюссель) дотянуться было невозможно. Некоторые выходили с массой ошибок, опечаток, что его, взыскательного автора, огорчало.

Зимой 1990 года отец Александр поделился со мной: «Словарь в целом закончен. Написать бы детскую Библию… И тогда – можно умирать». А в мае он получил от московского издательства заказ на переложение Евангелия для детей. И летом написал его, успел закончить… 9 сентября, в день гибели, редактор привезла ему договор на эту книгу…

Что писал он в последние дни, запершись в кабинете? Что-то спешное, возможно, предисловие к «Таинство, Слово, Образ» – книга вот-вот уходила в набор. Об этом мы уже никогда не узнаем… Он взял рукопись с собой, она была у него в портфеле… Впрочем, может быть, и всплывёт когда-нибудь. Всплыли же сейчас дневники Михаила Булгакова, проданные издателю Госбезопасностью – «антикварной конторой», в которой наверняка осталось ещё немало редких рукописей.

Анастасия Зорина

Если батюшка заставал кого-то из нас за книгой, всегда поинтересуется, что за книга, и тут же начнёт рассказывать о ней или об авторе. Конечно, его знания приводили нас в восторг. Не верилось, что человек может так много знать! Случалось, что, просыпаясь утром, мы находили на стуле стопку книг, которых не было накануне. Это он сам отбирал для нас то, что считал полезным.

Однажды перед сном, лёжа в постельках, мы лакомились ягодами, которые собрали специально для такой вот ночной пирушки. Слышим шаги и тихий стук в дверь: «Девчонки, вы ещё не спите?» Его голос. Нам было и страшно – за ягоды – и весело. Он сел у открытого окошка, зажёг маленькую лампу и стал читать чудесного Льюиса.

С его голоса я помню Жюля Верна и Рэя Брэдбери. Брэдбери он читал, пожалуй, чаще других. Читал он так, что захватывающая история в тот момент была единственной реальностью. Ни открытого окна, ни комнаты, ни самого отца Александра не было рядом, а только какой-нибудь загадочный инопланетный мир. И его тихий и сильный голос.

Александр Ильинский

По семейной традиции меня решили сделать музыкантом. И я стал ходить к Нине Фортунатовой на занятия по сольфеджио и музлитературе. Ученик из меня был никудышный. Но музыка! Номера из «Страстей по Матфею» Баха, «Мессии» Генделя, строгий вид Листа в монашеской мантии стали родными и дорогими. «Камо грядеши» и «Крестоносцы» Сенкевича будили подростковое воображение.

Как-то раз Нина дала мне книгу «Сын Человеческий» некоего Э. Светлова. И я, подготовленный проповедью Евангелия через музыку, погрузился в книгу с головой. Неужели в Евангелии всё так, как написал этот Светлов? Открыв евангелиста Матфея, я тут же споткнулся на бесконечном перечне имён в начале первой главы. «Нудятина какая-то», – подумал я и отложил Евангелие. Но автор «Сына Человеческого» продолжал вести за собой. Вскоре я решил открыть другого евангелиста, Луку. И – зачитался. Даже переписал его (целиком!) в несколько альбомов для фотографий, оформив репродукциями икон и мастеров итальянского Возрождения. Так началось моё плавание по страницам Священного Писания. За «Сыном Человеческим» пошли книги всё того же Светлова: «У врат молчания», «Дионис, Логос, Судьба», «На пороге Нового Завета»… Лишь в семнадцать лет я понял, что автор этих захватывающих книг и улыбающийся священник с фотографии на пианино Нины Фортунатовой – одно и то же лицо, и зовут его Александр Мень.

Владимир Илюшенко

Если говорить о книгах отца Александра, то это, конечно, огонь, но не мерцающий, а пылающий в сосуде. Его книги, его мысль, его культура – это стихия огня. Но эта стихия укрощена, гармонизирована.

Что ещё отличает книги отца Александра? Простота. Но это простота обманчивая, это простота после сложности, вбирающая в себя сложность, бездонная простота. Кстати, слова Христа, записанные евангелистами, они ведь очень просты – по видимости. Но для постижения этих простых слов требуются огромные духовные усилия. Кто может сказать, что он это полностью усвоил – не только принял умозрительно, но пережил внутренне, возвысился до сути этих слов? Таких людей единицы, и они сами о себе не посмели бы этого сказать.

Отец Александр был пропитан этими словами, а точнее, Словом (с прописной буквы), Логосом, Христом. И это сообщало его собственным словам неслыханную простоту.

Священник Стефан Каприо

Когда отец Александр погиб, я жил уже в России и даже был одним из первых, кто прикоснулся к его телу. После этого я думал, как лучше сохранить и распространить его наследие. Его книги очень специфичны, они написаны для России семидесятых – восьмидесятых годов. И, как специалист по богословию и библеистике, он был убедителен, но я бы не сказал, что оригинален или гениален. Он очень хороший популяризатор христианской культуры, Библии, истории религий. Хотя, конечно, такого плана литературы на Западе существует много. Но его личное свидетельство, особенно его мученическая смерть, придаёт этим книгам особую ценность. Поэтому я был рад, что их перевели на западные языки. И благодарен тем людям, которые этим занимались.

Алексей Козлов

Отец Александр сыграл в моей жизни очень важную роль. А история такова. Начиная со студенческих лет я примкнул к движению культурных диссидентов, интересовался всем запрещённым тогда в Советском Союзе: музыкой, литературой, живописью. Естественно, что многое было в самиздате. В те времена за хранение, распространение и просто факт использования чего-либо запрещённого полагался срок.

Однажды ко мне попала книга, изданная в 1969 году в Брюсселе. Она называлась «Сын Человеческий», её автором был некто А. Боголюбов. Когда я прочёл её, у меня открылось новое понимание Евангелия, поскольку книга была написана очень доходчиво, на простом русском языке. До этого я неоднократно читал Библию, но на церковнославянском. Я прекрасно знал её содержание, тем более что мои родственники по материнской линии ещё до революции были священнослужителями. Но интерпретация текста Евангелия в книге «Сын Человеческий» перевернула мой внутренний мир. Я стал по-настоящему верующим. Позже я крестился, причём сделал это с полным осознанием этого Таинства. Потом через моих друзей-диссидентов я узнал о существовании отца Александра Меня, который служил в одной из подмосковных церквей. Он являлся духовным наставником, а часто и крёстным отцом многих из диссидентских кругов. Выяснилось, что он и есть автор той самой книги, которая так повлияла на мой образ жизни.

Валентина Кузнецова

В тех условиях, когда Библию даже в синодальном переводе было трудно купить, он всячески призывал людей к чтению Библии и всегда советовал своим прихожанам читать её, если есть возможность, в разных переводах, и желательно даже на разных языках, чтобы не наступало привыкания, чтобы библейский, евангельский текст звучал всегда свежо и ново, даже если с непривычки режет слух. Главное, чтобы чтение Священного Писания не превращалось в некое аскетическое упражнение, не затрагивающее ум. Часто отец Александр был огорчён тем, что люди не пытаются вникнуть в текст, а просто увлечены его звучанием. Ведь в Евангелии главное – не форма, не звучание, а Весть, которую Господь обращает к каждому человеку лично. Конечно, отец Александр очень хотел увидеть когда-нибудь русскую Библию. На понятном языке.^[90]

Священник Владимир Лапшин

В восьмидесятые годы у некоторых верующих производились обыски и изымалась религиозная литература. И вот мы, несколько человек из духовных чад отца Александра, вспомнив книгу «451 градус по Фаренгейту» Брэдбери, решили заучить наизусть писания Нового Завета. Я помню, что выучил тогда почти половину Евангелия от Луки. Кто-то учил Евангелие от Матфея, кто-то от Марка, от Луки, кто-то от Иоанна, кто-то Деяния апостолов. И когда отец Александр узнал об этом, он посмеялся над нами и сказал: «Ну, наивные вы, зачем так мучить себя? Да если у нас отнимут эти книги, мы их заново напишем! Мы напишем их заново, мы напишем это Евангелие жизнью, самой жизнью своей».

И он действительно написал Евангелие своей жизнью. Вся его жизнь – это было Евангелие: в поступках, в словах, в действиях. Всё, всё в его жизни было Благовестием. «Евангелие» означает в переводе – «Благая весть». Вот он и нёс своим присутствием в этом мире Благую весть. ^[91]

Владимир Леви

Однажды отец Александр сказал: «Мне служения вполне хватает, т. к. писанина есть лишь один из его вариантов. Просто нельзя говорить всё время, нужно и письменно общаться с людьми. Может, порой, и выйдет лучше. Один теолог зарубежный однажды сказал: “Отец Александр менее интересен, чем его книги”. И слава Богу! Тут мы близки. Книга есть вещь, стрела, пущенная из лука. Ты отдыхай, а она за тебя потрудится».

Сергей Малкин

В 1979 году я только слышал об отце Александре Мене. Однажды летом мой приятель привёл меня домой к своему знакомому. У него на книжной полке я увидел несколько «тамиздатских» книг отца Александра. Мне очень хотелось попросить почитать, но я решил, что поставлю хозяина дома в неудобное положение, меня он видел первый раз в жизни, а книги, очевидно, ценные. Потом я сильно сожалел, что хотя бы не попытался. Ночью в этой квартире был обыск, и все «тамиздатские» книги гэбэшники изъяли.

Михаил Мень

Отец мастерски читал вслух. Он мог остановиться и захлопнуть книжку на самом интересном месте! При этом он умел находить такую книгу, чтобы она была интересна и мне, и сестре, которая на три года меня старше. Эта традиция у нас даже излишне затянулась, вплоть до того, что он читал нам даже «Мастера и Маргариту». Ну и, конечно, традиция – всегда очень много гостей. Приезжали друзья, институтские товарищи. И всегда были добрые шумные застолья, но ни пьянства, ни обжорства, ни криков. Веселились, пели романсы под фортепьяно, под гитару…

Марина Михайлова

Когда читаешь книги отца Александра, поражает невероятное качество этих текстов. Во-первых, это очень хороший язык. Есть люди, которые прекрасно говорят, но не умеют писать, и наоборот, те, кто хорошо пишет, но не умеет говорить. Отец Александр прекрасно владел и устной, и письменной речью. Очень сложные философские, богословские, культурологические вопросы он умел излагать человеческим языком – это высокое и редкое достоинство. Во-вторых, его книги очень серьёзны по объёму проделанной работы. Их финальная простота возникала на колоссальном фундаменте научного исследования. Если мы посмотрим в конец любой его работы, мы увидим впечатляющий список литературы на нескольких языках. Поэтому я предполагала, что Александр Мень – великий мудрец и учёный, а поскольку я училась в университете в хорошее время, когда многие профессора-филологи старшего поколения ещё были живы, и знала, что такое академическая мудрость, чего-то похожего я ждала и в этом случае. Оказалось, что всё не совсем так. Отец был человеком живым, весёлым, невероятно обаятельным, лёгким, с прекрасным чувством юмора. Было радостно увидеть, что такая образованность и философская мощь может сочетаться с простотой, лёгкостью и теплотой. Он был очень приветлив. Пожалуй, не было людей, которых он отвергал. Не знаю, каким надо было быть человеком, чтобы отец Александр отдалился и прекратил отношения.

Нелли Могилевская

Я жила в Новосибирске, в Академгородке. Верующих я тогда не знала, но гибель Александра Меня не прошла для меня незамеченной. В 1991 году в книжном магазине появились его книги «История религии». И мой муж принёс четыре тома из шести, больше не было. И я стала их читать – один том за другим. Просто запоем, как увлекательный роман. В 1992 году, выходя на пенсию, попросила коллег подарить мне Библию, и мне подарили два тома с рисунками Доре. В 1994 году мы с дочерью крестились в Рязани, в храме Бориса и Глеба (там жила моя мама), а в 1998 году мы переехали в Москву, и я стала искать храм, в котором служил Александр Мень. Лишь в 2005 году узнала про университет, который он создал, и стала ходить на лекции, а потом и в храм, в группу катехизации. Думаю, именно отец Александр Мень вёл и ведёт меня к Богу.

Священник Сергий Модель

В период железного занавеса между Советским Союзом и остальным миром отправка рукописей за границy была связана с большим риском. Рукописи его книг, которые переправлялись на Запад Асей Дуровой и другими «невидимками» (по выражению Солженицына), сначала публиковались под псевдонимами (Эммануил Светлов, Андрей Боголюбов). Без указания авторa были опубликованы и первые статьи отца Александра в западных журналах, таких как «Вестник РСХД» и «Символ» (Париж) или «Голос Православия» и «Надежда» (Германия), «Логос» (Брюссель). В конце семидесятых советские органы госбезопасности узнали о его публикациях за рубежом, скрываться под псевдонимом стало бессмысленно, и начиная с 1980 года отец Александр стал публиковаться за границей под собственным именем.

Предисловия к его книгам писали такиe выдающиеся деятели, как, например, архиепископ Сан-Францисский Иоанн (Шаховской). В эти годы отец Александр участвовал в составлении комментариев к «Брюссельской Библии», он написал предисловие к книге Марка Поповского oб архиепископe Луке (Войно-Ясенецком), об отце Александре упоминал в своих мемуарах А.Э. Краснов-Левитин – всё это способствовало росту его известности за рубежом. Друзья отца Александра, такие как отец Владимир Рожков, который учился в Риме, а также духовные чада отца Александра, уезжавшие из России, рассказывали на Западе об этом необыкновенном пастыре и о его просветительской деятельности. Сам же отец Александр в письмах к зарубежным друзьям просил присылать или по возможности привозить ему книги известных западных богословов и религиозных писателей, чтобы не только быть в курсе достижений западной богословской мысли, но и использовать их в своих трудах.

Адресатами отца Александра были: митрополит Сурожский Антоний (Блум), архиепископ Брюссельский Василий (Кривошеин), протопресвитеpы Иоанн Мейендорф, Алексий Князев и Борис Бобринский, дeятeль русской эмиграции Никита Струве, католические священники Рене Маришаль, Пaвел Майо (ректор «Руссикума» в Риме) и многие другие. Вспоминая отца Александра после его трагической гибели, основательница издательства «Жизнь с Богом» в Брюсселе Иpинa Миxaйлoвна Поснова писала: «Он мог бы продолжить научную карьеру на Западе, где приобрёл широкую известность благодаря своим книгам».

Священник Генрих Папроцки

Трудно представить условия, в каких писались книги отца Александра, – отсутствие основной литературы, невозможность дискуссии. Когда-то он сказал мне: «Если бы у меня были библиотеки Парижа, Рима или Лондона…» Но при этом всегда исповедовал принцип, что надо довольствоваться тем, что есть, и использовать те возможности, какие есть.^[92]

Юрий Пастернак

После исповеди батюшка спросил меня о машинописной книге А.-Г. Амана «Путь отцов», переведённой с французского Анастасией Цветаевой, которую он давал мне почитать. Я заверил его, что книгу уже вернул, но он мягко настаивал на том, что книга всё ещё у меня. Впоследствии оказалось, что батюшка был прав: спустя немалое время я нашёл эту книгу у моего друга Володи Казьмина в куче бумаг и с ужасом вспомнил, что давал её ему для прочтения, но он забыл книгу вернуть. Батюшка помнил всё.

Не могу удержаться и расскажу смешную и в то же время грустную историю. Была у моей мамы знакомая. Назовём её Р. Они вместе ходили в церковь, ухаживали за одинокими стариками, пели в церковном хоре. По профессии Р. была химиком, защитила кандидатскую диссертацию. Но в один прекрасный день она оставила научную работу и переквалифицировалась то ли в дворники, то ли в уборщицы, я точно не помню. Она казалась мне человеком добрым, отзывчивым до жертвенности и очень набожным. Вращаясь в специфической православной среде, она на дух не выносила отца Александра Меня, считая его еретиком, растлителем душ, жидомасоном и всё в таком духе. Поспорив с ней однажды по поводу отца Александра, я понял бессмысленность таких диалогов и стал принимать её такой, какая она есть. Сама она этой темы больше не касалась, и я решил, что худой мир лучше доброй ссоры.

Однажды она пришла к нам на мамин день рождения. Когда за столом начались разговоры, она, достав из сумки толстую школьную тетрадь, с воодушевлением стала рассказывать, что недавно ей на короткое время дали почитать книгу. Книга настолько ей понравилась, что она переписала её от руки в тетрадку, чтобы иметь возможность постоянно перечитывать. Я с неохотой заглянул в тетрадку, представляя, что ей могло понравиться, наверное, Серафим (Роуз) какой-нибудь. Каково же было моё удивление, когда я прочёл заглавие книги! Книга называлась «Небо на земле», и с первых же строк я понял, что не ошибся. Лаконичный, точный, мощный слог отца Александра нельзя спутать ни с чем. Быть может, мне надо было смолчать и усмехнуться в усы, но я не отказал себе в удовольствии сообщить Р., что она переписала в тетрадь книгу отца Александра Меня. То, что изобразилось на лице нашей знакомой, словами передать непросто. Во всяком случае, мне такое не по силам. Вот и вся история. Что называется – no comments.

Ирина Поснова

Экуменические взгляды отца Александра определились при нашем первом обмене письмами. Получив его первую рукопись, мы не были уверены, что она предназначалась для нас, и запросили отца Александра о его намерениях. При этом сообщили ему, что наше издательство – католическое, совмещающее, по примеру Владимира Соловьёва, верность Риму с верностью традициям Восточной Церкви и с братским сотрудничеством с православными. Последовал ответ: «Мы знаем, что вы – католики, но это нас нисколько не смущает, а наоборот, радует, ибо пришло время освободиться от конфессиональных перегородок, препятствующих исполнению воли Христовой об единстве христиан». В дальнейшем наши отношения всегда носили дружеский характер.

Священник Димитрий Предеин

Роман Грэма Грина «Сила и слава» – единственный переводной труд, осуществлённый отцом Александром. По мнению специалистов, перевод выполнен на высоком профессиональном уровне и по своим филологическим достоинствам не уступает переводу такого авторитетного специалиста, как Н.А. Волжина. Более того, по нашему скромному мнению, в некоторых случаях, например в описании переживаний католического священника, отец Александр прочувствованностью своего текста даже превосходит её перевод. Не вызывает никакого сомнения, что причиной, побудившей отца Александра взяться за этот перевод, была созвучность темы гонимой Церкви в Мексике двадцатых – тридцатых годов XX века и в Советском Союзе за весь период безбожной власти. И хотя бессмысленно искать какие-то параллели между жизнью безымянного мексиканского священника и жизнью отца Александра Меня, но всё же тема пастырского служения, которое неизбежно должно окончиться Голгофой, объединяет их судьбы какой-то величественной и трагической общностью.

Евгений Рашковский

При всей своей страстной любви к Богу, людям и природе, он и книги любил. Но библиофилом в обычном смысле слова, библиофилом, трясущимся над своими книжными собраниями, – не был. Батюшка давал читать книги из своей библиотеки десяткам и десяткам людей. И увы – не все возвращали ему книги, а если и возвращали, то подчас держали годами. Более того, в российской интеллигенции до сих пор бытует такой предрассудок, что «зачитывание», «заматывание» (т. е. невозвращение) чужих книг – не воровство, но простительная слабость. А он, беря на время чужие книги, всегда был предельно пунктуален.

Илья Семененко-Басин

Шеститомник «В поисках Пути, Истины и Жизни» писал уже в Сибири, куда перевели их институт. Окончательно замысел этого труда оформился у отца Александра неожиданно. Однажды он стоял на сопке среди простиравшейся до горизонта во все стороны тайги – жёлтой, потому что была осень. Внезапно налетел вихрь – и в одну секунду исчезло это громадное море жёлтого цвета, тайга лишилась всех красок. «И тут я понял – как писать!» – восклицал, вспоминая, отец Александр.

Писал же вечерами, после ежедневной работы на практике, в охотничьей избушке, где были только нары и стол у окна. Ребята, по словам отца Александра, выпивали после работы и веселились, кто как мог, а он, запасшись необходимыми книгами, спокойно занимался среди общего гвалта.

У отца Александра была прекрасно подобранная библиотека (на лето 1988 года – по его словам – около семи тысяч томов), и начитан он был удивительно. В разговоре с ним постоянно обнаруживалось, что нет книги, которой бы он не прочитал уже раньше тебя (включая раритеты и журнальные новинки). Вот некоторые его читательские пристрастия: любил Ахматову и Волошина и не любил Цветаеву, увлекался научной фантастикой и был равнодушен к Набокову. Любил прозу Мережковского; будучи невероятно занятым, находил время, чтобы перечитать «Войну и мир», а «Евгения Онегина» держал, как он сам говорил, у изголовья, словно Евангелие.

Олег Степурко

Был у меня такой эпизод. Я поехал с Валерой Ушаковым в пионерский лагерь, повёз туда оркестр из детского дома – мы играли на линейке, ещё на каких-то мероприятиях. И я взял с собой церковные книжки, чтобы им почитать. Ребята были очень тяжёлые, столько крови им попортили, такие тяжёлые дети.

Я решил походить с ними на рыбалку. Мы ходили в пять часов утра до подъёма, поймать ничего не удавалось, но у них было счастье. И однажды мы опоздали с этой рыбалки, а надо играть подъём. Мы побежали, и я забыл авоську с церковными книгами. Её нашли, позвали Ушакова: «Что такое? Это ваш протеже». Он говорит: «Он же православный, он не баптист». Баптистов они очень боялись.

Когда я рассказал об этом отцу Александру, он говорит: «Ну зачем ты так сделал, зачем нужно было брать эти книжки? У нас такая христианская русская литература – ну, почитай Толстого, Лескова. Почитай Пушкина – такой христианский поэт. Какая благодать! И не надо было всё это брать».

Андрей Тавров (Суздальцев)

Отец Александр любил исповедальную литературу, способность человека не поучать, а рассказывать о себе. «Существуют три великие исповеди – Толстого, Августина и Руссо», – не раз повторял он, а Августина принёс мне для прочтения в своём видавшем виды портфеле в церковь – не отослал меня в Ленинку, а принёс. Своими руками, в своём портфеле. Не забыл. Как и другие книги для своих прихожан.

Преследования иногда непредсказуемым образом отражались на его литературных трудах. Как-то он обмолвился, что начал писать Библиологический словарь, потому что ожидал ареста и большую вещь затевать было не с руки. А короткие статьи можно было писать между делом, в электричке, где он работал, подкладывая под листки свой толстый портфель, в котором он переносил для меня и для других из своего собрания книг массу раритетной литературы. Просто брал в руки, клал в портфель и тащил. Для меня это было началом того, что впоследствии я определил для себя как снятие кавычек с евангельских цитат. Простые действия руками и ногами, а не только ораторские упражнения.

Священник Владимир Тимаков

Куда бы ни ехал Мень отдыхать, он брал с собою «два чемодана» книг. Фактически они и составляли весь его скарб (из одежды он брал самую малость). И за отпуск все эти книги прочитывал. Со стороны могло показаться, что он их просто перелистывает. Так нет же – досконально всё штудировал. Его интересовали и точные науки, и искусство, но в основном он отдавал предпочтение книгам богословского и философского содержания. Как он успевал прочесть такое количество книг – загадка. По-видимому, черпал из них только самое нужное.

Шли шестидесятые – семидесятые годы. Продолжался страшный духовный голод. Книги, которые были выпущены ещё до революции, уничтожались, но всё-таки в то время их можно было купить.

В год моего поступления в семинарию академия и семинария находились в Москве, на территории Новодевичьего монастыря, и именовались «богословский институт» и «богословско-пастырские курсы». От входных ворот Новодевичьего монастыря до Успенского храма вела дорожка, по обеим сторонам которой продавались книги. Книги в основном были богословские, богослужебные, философские, житийные. Купить их можно было, но у студента денег-то – кот наплакал. Но мы на книги тратили последние гроши. Так и осело в сознании, что самая большая ценность – это книги.

Наталья Трауберг

В 1965 году я познакомилась с отцом Александром Менем. Я ему оставила «Вечного человека» Честертона, и он написал мне письмо в Литву. Смысл его (записка, к сожалению, не сохранилась) – «ура, ура, это то, что нам нужно». Он взялся за дело. Неизданные переводы Честертона были размножены – несколько машинисток специально занимались этим. И машинописные книги стали активно ходить по рукам.

Отцу Александру удалось наладить своеобразную фабрику: перепечатывали Бердяева, Сергия Булгакова и многие другие книжки тамиздата, которые моментально расходились. Правда, в них встречались пропуски, некоторые фрагменты терялись. Потому что машинистки трудились, конечно, в нерабочее время, может быть, ночью, спешили. Когда в 1988 году появилась возможность опубликовать неизданного Честертона и я стала искать прежние свои работы, то обнаружила, что в каких-нибудь сотых экземплярах потеряно до половины книги. А других просто не оказалось. Так что пришлось, скажем, у «Франциска»[36] переводить заново целые куски.

Судьба рукописей самиздата совершенно средневековая: они не были нам подвластны, мы их не правили, неизвестные люди вносили в них своё. Например, вписали в одну из них кретинскую шутку, я её забыла. Кроме того, при переводе для самиздата существовали свои особенности. Многие аллюзии, которые непонятны были без пространного комментария, мне приходилось снимать. Например, отсылки к непереведённым книгам Хаксли, Фолкнера и даже к переведённым, у нас их ведь не очень хорошо знали. Иногда я сокращала сама, потому что очень спешила, например, куски, которые казались повтором. Словом, это никак не было академической подготовкой рукописи.

В 1972 году о. Сергий Желудков и отец Александр Мень дали мне почитать трактат К.С. Льюиса «Страдание». Хотели узнать, не годится ли он для самиздата. Я пришла в восторг и тут же села за работу. И с этих пор переводила по книжке Льюиса в год.

В Новой Деревне, куда перевели отца Александра, стало очень много новых людей, а ездить туда часто я не могла. В 1972 году произошёл демографический взрыв – появилось очень много неофитов. Приход заметно вырос, и буквально каждый читал Льюиса.^[93]

Удивительно, насколько он умел жить «здесь и сейчас» и в вечности. Мы – учились у него. Отец хотел, чтобы мы постоянно молились. Любил он и монашеское дело – переписывание библейских книг. Помню, я переписывала Псалтирь, книгу «Товит» и пророков. Сказать, что мы их «очень любили», – даже смешно: мы там жили.^[94]

Владимир Файнберг

Соню Рукову отец Александр долго готовил к крещению. Давал соответствующую литературу. Однажды дал изданную в Брюсселе книгу «Магизм и единобожие», написанную неким Эммануилом Светловым.

Прочитав книгу, Соня приехала в Новую Деревню, стала просить отца Александра познакомить её с мудрецом, сказала, что готова поехать куда угодно, чтобы иметь возможность поговорить с автором, хотя бы увидеть его. В конце концов отец Александр взял её за руку, произнёс, лучась улыбкой: «Сонечка, да ведь это я…»

Девушка прочла книгу отца Александра «Сын Человеческий». Уверовала. Крестилась.

Через несколько лет оказалась в Троице-Сергиевой лавре, на исповеди у старца рассказала о роли, которую сыграла в её жизни книга Александра Меня.

– Еретик! – заявил старец. И наложил запрет на чтение его книг.

Нина Фортунатова

При первой возможности я помчалась к отцу Александру поделиться, рассказать взахлёб о встрече с Христом, на что он порылся в своём портфеле и дал мне машинописную книжку «Сын Человеческий» Э. Светлова. И ни слова о том, что это его книга. Через неделю я прилетела как на крыльях и сказала, что всё поняла, всё почувствовала, что готова за этим Светловым идти хоть на край света. На что он просто улыбнулся и сказал: «Ах, если любит кто кого, зачем искать и ездить так далёко». И опять не признался, что это его книга.

Я выпросила её ещё на неделю и села переписывать от руки, потом печатать на машинке. Мне хотелось, чтобы этот огонь коснулся всех моих друзей, подруг, родителей, родных, знакомых. Мне хотелось, чтобы был водопад из этих книг, чтобы она была у всех неразлучно…

Потом были съёмки фильма «Любить», который мы увидели только через двадцать пять лет. В этом фильме я услышала слова батюшки, что «в момент влюблённости человек встречается с вечностью, переживает Бога…» Такое случилось со мной после прочтения «Сына Человеческого», я поняла, полюбила Христа всем сердцем, и не выразить, как была благодарна тому человеку, который открыл мне Христа.

Александр Чернявский

Я переводил книгу Альберта Швейцера «Мистицизм апостола Павла», содержащую множество цитат из библейских апокрифов, и искал их русские переводы. Зоя Афанасьевна Масленикова рассказала о моих затруднениях отцу Александру, он дал ей микрофильмы с нужными переводами, попросил прислать уже сделанную часть работы и некоторые другие произведения Швейцера, а когда перевод будет окончен, привезти ему один экземпляр.

И вот мы с Зоей Афанасьевной стоим у калитки его дома. Не буду описывать свои первые впечатления, обаяние отца Александра, под воздействие которого я, разумеется, сразу же попал, излучаемую им доброту. Разговор быстро перешёл на Швейцера, а тема эта, как мне представлялось, не очень подходящая для обсуждения с православным священником. Известно, что Швейцер, определяя христианство как мистическое единение с Христом, требующее полной самоотдачи Ему и Его делу, считал исторического Иисуса человеком, убеждённым, что конец этого мира (который Он представлял Себе в соответствии с позднеиудейскими эсхатологическими ожиданиями) – дело ближайших дней. Это весьма далеко от православной христологии; кроме того, я уже прочёл книгу отца Александра «Сын Человеческий», где он недвусмысленно говорит, что концепция Швейцера неприемлема для православного сознания. Однако во время этой первой встречи речь шла только об апостоле Павле. Отец Александр сказал, что у апостола Павла ещё много неясного, например, до сих пор ведутся споры об истолковании многих мест Послания к Римлянам. Я спросил о его отношении к швейцеровской концепции этого Послания. Он ответил, что концепция Швейцера кажется ему всё-таки слишком жёсткой, и я счёл за лучшее не углубляться в эту тему.

Но уже при второй или третьей нашей встрече, прочитав книги Додда и Иеремиаса[37] (которые он же мне и дал!), я осмелел и перешёл в наступление. Я сказал, что трактовка Доддом слов Иисуса «Не успеете обойти городов Израилевых, как придёт Сын Человеческий» (Мф 10:23) как исполнившегося пророчества искусственна, что такого же мнения придерживается и Иеремиас и что книга последнего фактически подтверждает точку зрения Швейцера. Отец Александр внимательно выслушал всё это, но, против моего ожидания, не стал спорить и сказал: «Но ведь та или другая трактовка не определяет однозначно наши религиозные представления о Христе!» – и я, подумав, согласился. Он произнёс всего несколько слов, но как это было сказано и, главное, как был воспринят мой ответ! Его тон был полуутвердительным, полувопросительным, в голосе не было ни малейшего оттенка поучительности. И когда я пробормотал что-то вроде: «Да, вы правы», – его лицо буквально просияло! Он радовался за меня, что я понял, что ему не нужно ничего доказывать, что в наших отношениях не будет этого «камня преткновения», – и это далеко не всё из того, что я почувствовал в его взгляде и улыбке, но, к сожалению, не могу здесь описать, не обладая даром слова.

Анатолий Четвериков

Перед пятым курсом института Алик Мень решил переправить свою библиотеку из Иркутска в Москву. Охотоведы пошли помогать ему упаковывать книги в чемоданы. Пока в садике накрывался стол, мы укладывали книги. Их было много, и большинство из них с одинаковыми переплётами. Александр подсказывал, какую книгу класть в какой чемодан. «Эту не сюда!» – сказал он мне. «Алик, как ты различаешь их, ведь они одинаковые?» – спросил я, и он пошутил, что большинство книг знает даже по запаху. Упаковали десятка два чемоданов. Стоял вопрос, как всё это погрузить незаметно в вагон поезда.

Закончив сбор, мы расположились под яблоньками за садовым столиком. Здесь впервые Борис Дедов поднял вопрос, почему Алик пошёл в Православие, а не в индуизм, иудаизм, буддизм, католичество или, наконец, в ислам – религии, которые Мень знал в совершенстве. Ответ был полным. «Из всех религий православная – самая гуманная, в ней не предусмотрено насилие над душой и телом и нет жёстких ограничений. Основа всех религий – Божественное начало». Он сообщил, что заканчивает цикл «История религий», где рассматривает их происхождение, жизнь их основателей и другие вопросы. В этот раз многие узнали, насколько глубоки его знания, и ещё более прониклись к нему уважением.

Опрокинув прощальную стопку, вся ватага с чемоданами на трамвае спустилась к вокзалу. Подали поезд Иркутск – Москва. Отыскали нужный вагон. И пока Том Самсонов и Аркадий Скрипкин развлекали проводников, мы занесли чемоданы с книгами в вагон и рассовали по полкам. Алик уехал.^[95]

Священник Георгий Чистяков

Отец Александр был теснейшим образом связан с той средой, в которой сохранились книги с дореволюционных времён, сохранились культура и вера. Внутри того микрокосма, в котором он жил, как будто революции и не было. Он читал Соловьёва и Бердяева, Булгакова и Бориса Чичерина.

Русские люди, подобные ему, разумеется, были, но они жили в Нью-Йорке или в Париже, а он здесь был единственным. Уже в четырнадцать лет он был сложившимся человеком. И всё из-за того, что его окружали потрясающие люди, которые помнили начало века, которые сохранили не только книги, но и живую память. Я всё время повторяю эти слова «сохранили книги», потому что это во времена его или моей юности значило чрезвычайно много. Я затрудняюсь назвать хотя бы ещё одного человека из его поколения, который бы так хорошо знал философскую и богословскую мысль начала века и до такой степени был органично с ней связан. Из поколения людей, которым сейчас уже сильно за восемьдесят, такие люди ещё были. А среди ровесников отца Александра это уже было невозможно. Он был единственным.

Человек на Западе, казалось бы, психологически ничего общего с отечественным выходцем из советского времени не имеющий, оказывается, тоже нуждается в отце Александре и в его слове. Когда итальянский писатель Джованни Гуайта[38] решил перевести книгу «Сын Человеческий» на итальянский язык, один из французских друзей отца Александра сразу же заметил, что этого делать не нужно, потому что на Западе существует и без того множество таких книг, где популярно и на высоком уровне излагалась бы жизнь Иисуса Христа. И ошибся. Когда «Сын Человеческий» вышел (сначала на итальянском, а потом в его же переводе по-французски), оказалось, что книга прекрасно раскупается. Она оказалась востребованной не только в России, но и в других странах в силу того, что в этой книге есть нечто абсолютно уникальное. Что именно? Вероятно, полное слияние с Тем, о Ком он говорил, – с Иисусом из Назарета.^[96]

Татьяна Яковлева

Трудно описать, насколько переполненными событиями, встречами, делами были последние месяцы жизни отца Александра. В сентябре 1990 года у меня кончились экслибрисы, которые мы наклеивали на книги приходской библиотеки. Я сказала об этом отцу Александру, и на следующий день он привёз мне целую пачку экслибрисов! Не забыл! Я тогда поразилась этому, потому что у меня от переутомления случались провалы в памяти (хотя мои нагрузки были несравнимо меньшими, чем его).

Анжела Ялышева

Мою жизнь можно разделить на два отрезка: до встречи с отцом Александром и после.

Однажды вечером, готовя ужин, смотрю по «ТВ Центр» фильм, посвящённый 75-летию Александра Меня. Что-то задевает меня, ставлю на запись, пересматриваю много раз и чувствую, как через экран телевизора на меня идут волны любви. Иду в библиотеку и беру несколько книг отца Александра и о нём. Столько лет прошло с его смерти, а я как будто только проснулась, только узнала. Я стала читать книгу «И было утро» и заплакала, просто смотрела на книги и плакала. И впервые почувствовала, как «осколок снежной королевы» тает в сердце. Потом я начала слушать его записи. С этого времени у меня началась интенсивная и напряжённая внутренняя жизнь. Спустя двадцать лет после моего крещения я пережила радость неофитства: рассказывала всем о Христе и отце Александре. Я стала входить в Церковь, как учил батюшка: читать Библию, посещать богослужения, пережила покаяние, причастие, стала ходить в воскресную школу. Слушала и читала его беспрерывно. Вся рассыпанная мозаика сложилась в прекрасную картину, всё встало на свои места, в жизни появился стержень, мир оказался стройным, прекрасным, исполненным смысла. Отец Александр помог мне обрести подлинную веру в Бога, понять свою жизнь и увидеть, что в ней нужно изменить.

Затем я стала переживать о сыне. Я видела, что ему сложно жить, но помочь не могла. Как же донести до него, что я узнала, как рассказать ему про самое главное в жизни? К моему большому удивлению, во время Великого поста сын попросил почитать что-нибудь отца Александра про причастие (они с приятелем решили сходить на литургию). Так отец Александр привёл к Богу и моего сына. Книги отца Александра и сейчас часто вижу на его столе.