Во времена гонений

Когда на свете появляется истинный гений, то узнать его можно хотя бы по тому, что все тупоголовые соединяются в борьбе против него.

Джонатан Свифт

Ив Аман

Когда мы боялись, что отца Александра вот-вот арестуют, я спросил, не собирается ли он предпринять необходимые шаги, чтобы покинуть страну. Я только что обнаружил его ответ. Маленькая смятая записка дошла до меня какими-то неведомыми путями. Она написана была им, как всегда, в спешке, схожим с клинописью почерком, страшно неразборчивым, со строчками, лезущими вверх, хотя на этот раз они оказались немного прямее. На тот случай, если записка попадёт не в те руки, он написал её иносказательно, с присущим ему юмором, несмотря на тяжёлое время. «Моя болезнь, развивающаяся угрожающе быстро, – лишь часть общей эпидемии. От этого не существует лекарств. Перебраться в незаражённый район невозможно, да у меня и нет особого на то желания. Остаётся лишь верить, надеяться и продолжать работать». Я не знаю, следует ли переводить «развивающуюся болезнь» – «риск ареста», а «эпидемию» – «усиливающиеся репрессии» тех времён.

Тогда каждый иностранец, покидающий Советский Союз и не вполне удовлетворённый программой «Интуриста», задавался вопросом, удастся ли ему ещё раз ступить на русскую землю. Это придавало прощанию особую остроту. Увидимся ли мы опять, отец Александр? Я снова вижу его на перроне маленькой станции в лесу. «Надейтесь. Если Богу угодно…» Да, если Богу угодно. Всё в руках Божьих. Сколько раз повторял он эту фразу!

Ариадна Ардашникова

Не знаю, насколько Перестрои?ка стала рассветом, но перед нею была такая тьма. В эту жуткую тьму КГБ особенно плотно обложил отца Александра. Нам рассказали (не по телефону, конечно, он прослушивался), что отец встал, как всегда, в пять утра и натощак поехал в Деревню, а когда служба кончилась, гэбэшники не разрешили Марии Витальевне (Тепниной. – Ю.П.) покормить его, посадили отца в машину и увезли на допрос. Допрос ше?л до пяти вечера, а в шесть его привезли к вечерней службе, а после нее? опять увезли на допрос. И так изо дня в день – неделю. Это было время Великого поста.

Литургия кончилась, отец в храме, прихожан наших много, и какие-то посторонние мужчины – молодые, опрятные, так «хорошо» улыбаются. Увидев, что я совсем не представляю, что происходит, отец быстро, по-деловому подходит, бере?т меня за руку повыше локтя и веде?т за церковную ограду. Ше?потом говорит: «На кладбище, на кладбище!» В церковныи? домик прихожан уже не впускали. Приходить к отцу запретили. А про кладбище я не сразу поняла. Оно что, выпало из их поля зрения? Во всяком случае, за нами никто не ше?л.

Была весна. Я что-то мямлила одними междометиями: «Ну… как? Как вы? Они вас посадят?» А он догадался, что мне страшно: «Арина, ну разве это страшно?» И ше?потом, как заговорщик: «С Богом можно жить везде. И в тюрьме можно жить». Отец остановился и раскинул руки, вдыхая весеннии? холодок: «Радость какая в Божьем мире, красота-то какая – смотрите!» Я посмотрела: пахло подсыхающеи? на солнце грязью, навозом, деревнеи?, прелостью перезимовавших трав, и все почки на деревьях, на кустах, и все придорожные вылезшие травинки – все? набухло, все? ждало Пасхи…

Нонна Борисова

Нас начали таскать на допросы – всех тогда вызывали вокруг отца Александра Меня, и его самого тоже. Дважды у нас был обыск. Один раз – когда о. Антоний Элинс, генетик, возглавлявший Русский центр в Медоне (Франция), привёз Евангелия и другие христианские книги. Он впервые приехал в Россию и по наивности оставил их в гостинице, а сам вышел. У него тут же всё и проверили. Мы жили на даче, дома была Дина Сергеевна (мать о. Александра Борисова). О. Антоний принёс к нам сумку с литературой и ушёл в посольство. А мы с детьми и отцом Александром Менем ехали в Москву, чтобы встретиться с ним. И вот мы входим, я вижу эти сумки, понимаю, что это литература, беру их – и раздаётся звонок в дверь. Но ведь даёт же Бог реакцию! Я заношу эти сумки в комнату и отцу Александру Меню говорю: «Иди сюда, быстро». Мы закрываем за собой дверь, и, пока Саша с бабулей встречают этих… которые пришли с обыском, оформляют бумаги, мы всё рассовываем: в диван, под аквариум, в пианино. Остались в сумках только детские книжки. А тогда за два экземпляра Евангелия грозила статья – «хранение и распространение». Но обыск был кратковременный, они очень торопились, им нужен был Элинс. Дом заблокировали со всех сторон, и они загребли много всего, но не то, за что можно было посадить. Поскольку они знали, что Элинс только что был здесь и оставил книги, они не думали, что мы успели спрятать, и забрали Цветаеву, издание YMСA-Press, стихи Мандельштама – книжки от Надежды Яковлевны.

Сергей Бычков

13 сентября 1965 года на день ангела отца Александра, как обычно, приехали друзья и прихожане. Евгений Барабанов предупредил, что по Москве идут обыски. Отец Александр предусмотрительно убрал машинописный экземпляр «В круге первом» – вынес на террасу. А вместе с ним и другую антисоветскую литературу. А на следующий день нагрянули чекисты. Позже отец Александр вспоминал: «И вот сижу себе в Семхозе и смотрю: идет целая вереница мужиков в пиджаках и галстуках. Я спускаюсь с мансарды вниз, они так вежливо говорят:

–?Мы из Комитета государственной безопасности. Есть ли оружие?

–?Нет, конечно.

–?Антисоветская литература?

–?Нет, ничего не держим.

–?Хорошо.

Восемь часов ковырялись у меня тут, и я говорю:

–?Я вас тут оставляю, вы продолжайте это дело, я вам доверяю, вы – официальные люди, найти вы у меня ничего не найдёте из того, что вы ищете.

–?Мы ищем роман Солженицына.

–?А я его в глаза не видел никогда, ищите, а мы поедем в церковь».

Отец Александр поехал с несколькими гэбистами в храм в Тарасовку, и обыск продолжился в алтаре и в сторожке. Там тоже ничего не нашли.

Марианна Вехова

Было одно страшное лето, когда казалось – вот-вот мы потеряем отца Александра. Его без конца, чуть ли не каждый день, вызывали в КГБ. Иногда вызов приходил из Патриархии, но встречал его там какой-нибудь чин с Лубянки. Прошло несколько обысков в церковном домике и в доме отца Александра в Семхозе. Напряжение нарастало. И у нас складывалось впечатление, что так просто это всё не сойдёт на нет, что-то плохое случится…

Однажды, в жаркий день, когда прошли литургия, требы и все разошлись, я сидела на даче с ребёнком, и вдруг мне стало тяжело от мысли, что они дождались, когда все разойдутся, отец останется один, приедут, арестуют его и увезут, как это у них принято! Они стремятся совершать свои злодейства без свидетелей. От этих тревог я не могла усидеть в тишине и покое, тоска меня точила, и я побежала к церкви. Было душно, как перед грозой, пыльно, над травой висела мгла. У магазина, наискосок от церкви, стоял большой военный грузовик, и солдаты кого-то молча ждали в кузове.

«Это за ним!» – испугалась я окончательно и припустила что есть духу к церкви. Возле неё было пусто, тихо. Среди двора стоял отец и улыбался мне. Я сказала: «Я так боялась, что вас забрали! Они ведь могут организовать покушение, “несчастный случай”… Страшно оставлять вас одного».

«Как раз пока они меня пасут, не надо ничего опасаться, – сказал отец. – Им невыгодно сейчас меня убирать».

Юрий Глазов

Отец Александр держался своих правил игры с властями. Его беспрестанно вызывали на допросы в КГБ, и, не чая порой выйти из этих переделок живым и невредимым, он не сдавался, не раскалывался, не эмигрировал. Он не предал своих друзей, не отказался от веры в Христа. Эта вера была не только унаследована им от матери и её сестры, но дарована свыше, и само существование этого человека в нашей стране и в наше время – не лучшее ли доказательство бытия Божия?

С особой благодарностью воспринимаю наши последние встречи, наши самые последние беседы с отцом Александром. Моей жене Марине он признавался, что ему идут постоянные угрозы, но он старается не говорить об этом Наташе (жена о. Александра). Смысл его слов, сказанных Марине в связи с этими угрозами, вкратце можно передать так: «Не надо волноваться. Всё в руках Божиих. Если так случится, если эти угрозы окажутся действительными, то, значит, Самому Богу будет угодно это, и в этом нужно видеть большую благодать. Мученичества не ищут и не домогаются. Но не надо бояться, нужно отгонять страх и постараться сделать как можно больше. Каждый день делать как можно больше добрых дел, как можно больше людей обратить в веру. Самое же главное – нужно благодарить Бога за всё, и просыпаясь, и отходя ко сну. Что бы ни случилось, радуйся каждой минуте жизни, радуйся за всё посланное, ибо всё это в руках Божиих. И не отчаивайся. Разлуки нет. В этом ли мире или в другом мы все друг друга любим и всегда будем вместе».^[121]

Священник Виктор Григоренко

Частично дело отца Александра и документы из него опубликованы. Из них становится понятно, почему за ним следили. Церковь контролировалась КГБ. Их интересовали связи с православными на Западе, контакты с представителями Русской православной церкви за границей. Церковные контакты с Западом воспринимались как подрывная деятельность, направленная против советского строя, и обвинения против отца Александра сводились к тому, что он был близок к западным христианам.

Работая над своими книгами, отец Александр переписывался со многими учёными, богословами и священниками на Западе. Я хорошо помню почтовый ящик, который всегда был набит письмами, и почтальоны жаловались, что устали их носить. Подобные связи раздражали КГБ, особенно на фоне экуменического движения, которое тогда поддерживалось, – достаточно взглянуть на «Журнал Московской Патриархии» того времени, где практически в каждом номере отражалась экуменическая деятельность, но связи отца Александра с Западом воспринимались как угроза государству. Этот мотив звучит в нескольких докладных записках на имя Андропова: «Контакты Александра Меня подрывают советскую государственность».

Владимир Ерохин

Как-то мы с отцом Александром прикалывали к стене его кабинета карту Святой земли. Отец был утомлён – его накануне несколько часов допрашивали на Лубянке. Согнулась металлическая кнопка. Я выкинул её в корзину со словами:

– Если кнопка согнулась, её уже не разогнуть.

–?Ибо кнопка подобна человеку, – добавил отец Александр.

Михаил Завалов

Отца Александра настолько затравили в Новой Деревне, преимущественно староста, что он всерьёз собрался уходить, проситься на новое место. И в ту же ночь, как он это решил, староста умирает. А чуть ли не на следующий день его вызывают в ГБ – и начинаются новые испытания. Как закон сохранения энергии.

В период непрерывных допросов отец Александр всерьёз готовился к посадке: «Я сказал себе: я уже совершил всё, что замышлял. А теперь я мёртв и думаю уже только о том, как бы других не подвести». А в церковном домике в тот сложный период он наговаривал на магнитофон поздравления (кажется, на Рождество). А потом попросил выключить магнитофон и произнёс что-то вроде простого завещания. «Я никогда специально не старался, в отличие, скажем, от о. Димитрия Дудко, чтобы меня посадили. Но сейчас в их плане работы я стою на первом месте, поскольку всех священников-диссидентов уже пересажали, а им надо работать. Сейчас Мень – как пень. Так вот, друзья мои, если что-то со мной случится, я бы очень хотел, чтобы ваша жизнь продолжалась, как это было и при мне: чтобы вы продолжали встречаться, делать те же дела…»

Александр Зорин

В начале восьмидесятых мы ждали арестов, обыски уже начались. Молились за отца Александра. Тогда-то он и сказал: «Если мы нужны Господу, Он удержит нас и на ниточке».

Отец Александр, прекрасно зная действительное положение вещей, не перегружал обстановку навязчивыми опасениями. Он многого не боялся, потому что видел и знал больше нас. Его появление в любом доме могло быть опасным для хозяев – телефоны наверняка прослушивались. Но у страха глаза велики. И однажды я был весьма смущён тем, что, придя в дом, отец Александр сразу бросился к телефону и в разговоре не скрыл своего имени. Наши опасения он частенько гасил юмором. Помню, как-то сказал (мы шли по дорожке, по той самой, к его дому): «А вы думаете, здесь под каждым кустом майоры Пронины сидят?»

При о. Стефане (прежнем настоятеле) батюшку стали исподволь отстранять от стола. Когда кухней ведала тётя Маруся (Мария Витальевна Тепнина. – Ю.П.), а старостой была Ольга, жительница г. Пушкино, которая выделяла маленькую сумму на кормёжку второго священника, отец Александр имел минимум пищи. А ему и надо минимум. Но вот «ушли» из старост Ольгу, оттеснили от хозяйства тётю Марусю, и отец Александр остался без обеда. Иногда ему предлагали со стола о. Стефана, но чаще он довольствовался сухим пайком, который привозил с собой.

Однажды женщина, готовившая пищу настоятелю, спросила Марию Витальевну: «Есть у отца Александра что-нибудь на обед, а то у меня супу немного осталося?» Новый настоятель о. Иоанн Клименко не восстанавливал элементарной этики, при которой ещё со времён апостолов заведено в Церкви: «Трудящийся достоин пропитания».

Мария Витальевна взяла на себя обязанности стряпухи (ей уже восемьдесят два года). Эта женщина нянчила его ещё в детстве…

Николай Каретников

Отец Александр рассказывал мне, что он имел объяснения с КГБ: эти боялись, как бы он не открыл потихоньку церковную школу, не начал обучать и духовно просвещать детей. «Вот старушки, с ними и должны заниматься, а молодёжь трогать нельзя!» Это давление длилось долгие годы, но остановить отца было невозможно. А ведь он никогда не занимался политикой. Занимался только верой и приводил людей к Господу.

Думаю, он им очень мешал, потому что последние два года получил возможность открыто проповедовать Евангелие в различных аудиториях и на телевидении, – каждое его слово отрицало режим в его онтологической сути. Мешал ещё и потому, что нёс на себе судьбы сотен, быть может, – тысяч людей. Мне известны многие из тех, кого он вытащил из бездны отчаяния.

Елена Кочеткова-Гейт

Когда отца Александра убили, началась охота за его словом. Мой брат Михаил, у которого была любительская видеокамера, делал записи его лекций и бесед. В то время такая камера была редкой и дорогой игрушкой, и люди, снимавшие отца Александра, были наперечёт. Особенно для КГБ. Они пришли к нам очень скоро после убийства отца Александра. Мы не открыли им дверь. Сначала они не говорили, что им нужно. Пришли второй раз. Нас с братом дома не оказалось, а мама их опять не впустила. На этот раз они уже открыто потребовали отдать плёнки с записями отца Александра. Угрожали, через дверь кричали, что они знают, что Миша собирается уезжать в Америку, и не выпустят его, пока он не отдаст им эти плёнки (Миша всё-таки уехал в декабре 1990 года). Последним аргументом была угроза: не хотите с нами говорить по-хорошему, так и пеняйте на себя, если что-нибудь случится с вашим сыном. А вдруг он «случайно» под машину попадёт? Бедная верная и любящая наша мама! Она боялась за Мишу, плакала, но дверь так и не открыла. Плёнки были переправлены за кордон вскоре после убийства батюшки – мы понимали очень хорошо, что их будут искать. Они сочли делом первостепенной важности изъятие и уничтожение видеоплёнок с записями лекций и бесед отца Александра. То, что произошло, говорит не просто о методах работы КГБ, что всем давно известно, но о метафизическом страхе всей Системы перед одним человеком. Размагничены были и все записи отца Александра, сделанные для передач на радио и телевидении.

Они испугались слова отца Александра! Весь великий и могучий Союз нерушимый республик свободных испугался проповеди всего одного верующего христианина! Испугались, когда стали понимать – какой проповеди и какого христианина! Это ли не улика против них самих? Это же очевидное свидетельство, что убийство было заказное, и организатором его было очень высокое и неприятное ведомство. Сколь же весома оказалась Радостная Весть в устах отца Александра, если за неё была назначена такая высокая цена – жизнь человека! Жизнь праведника, благовестника и истинного ученика своего Небесного Учителя.

Зоя Крахмальникова

Я часто ездила в Новую Деревню, когда собирала материалы для «Христианского чтения»[41], за которое впоследствии была осуждена. Отец Александр, к которому съезжалось множество православных людей и тех, кто ещё искал веру, был замечательным пастырем. У него была нежная душа, сильный ум, чистая совесть. Он любил Бога и своих духовных детей, которых посылал ему Бог. Отец Александр боялся за них – время было крутое. Не случайно его не раз вызывали на допросы в КГБ. Духовные дети молились за него в то время, когда ему угрожала беда. Они называли его отцом. Он и в самом деле был отцом – с сердцем, открытым каждому, кто приходил. Подойдёшь к нему на исповеди, он обнимет, спросит: «Ну, что случилось?» Помню, как мы отправились в Новую Деревню с композитором Николаем Каретниковым и с Александром Галичем, который тогда уже, как он сам писал, «вышел на поиски Бога». Когда служба закончилась, Галич подошёл ко кресту, и отец Александр сказал ему: «Я давно вас жду, Александр Аркадьевич». Он крестил тогда Галича, который стал его прихожанином. Незадолго до эмиграции Галича мы приехали домой к Меню, на станцию Семхоз. На землю уже спускались сумерки, и Галич пел свою прощальную песню «Когда я вернусь».

Когда мне исполнилось пятьдесят пять лет, я была в ссылке в селе Усть-Кан на Алтае. И мне в барак передали записку от отца Александра с поздравлением, благословением и пожеланием скорого возвращения. Я уничтожила её по прочтении и, как оказалось, была права. Ко мне вскоре пришли с обыском.

Священник Игнатий Крекшин

Следуя за многими мучениками и исповедниками Русской церкви XX века, кровь свою пролившими за истину Христову, отец Александр серьёзно и мужественно относился к возложенной на него миссии уже с самого начала своего служения, с конца пятидесятых годов, со времён очередного гонения на Церковь, совпавшего с оттепелью. Тогда эта миссия именовалась «религиозной пропагандой» и причислялась к преступлениям чуть ли не уголовным. Помню, в момент моего первого порыва принять священство – а время это было «весёлое»: начало афганской войны, удушение инакомыслия, настоящая слежка за ним, – так вот, как бы испытывая меня, в шутку, а на самом деле всерьёз, он сказал о маргинальном положении духовенства в советском обществе: «Вы знаете, мы, священники, принадлежим к третьему сорту, к париям. Чем, собственно, мы отличаемся от зэков?» Говорил он тогда, конечно, о подлинном Христовом священстве. Впрочем, проповедь Царства всегда была миру неудобна.

Юрий Кублановский

В 1982 году, 19 января, ко мне нагрянули с обыском. Восемь часов копались, простукивали стены, протыкали иглой подушки; как раз в то утро застрелился Цвигун, брежневская олигархия тонула в коррупции, а обыскивали меня – с всегда последней трёшкой в кармане. Опять допросы, уже не на Лубянке – в прокуратуре, потом в Лефортове. И вот дилемма: «Уезжайте – или намотаем на всю катушку, семь лет лагерей обеспечим, будьте уверены».

По дороге в Новую Деревню невольно присматривался, нет ли за мной «хвоста». О патовой моей ситуации отец Александр знал от западных «голосов» и общих знакомых. Успокаивал: эмиграция – не трагедия, чужбинный опыт может быть во благо, а не во вред, приводил много примеров, вдруг упомянул покойного Галича и запнулся, глянул искоса, словно попросил прощения за неловкий пример. Напоследок перекрестил: «С Богом!» Я поцеловал благословляющую знакомую руку.

Михаил Мень

Когда том «Архипелага ГУЛАГа» был спрятан в целлофановом мешочке в куче угля в сарае, когда в доме делали обыск… Отец всегда был в таких случаях спокоен, приглашал кагэбэшников выпить чайку, но, когда дело касалось принципов, был очень твёрд. Он знал, как с ними общаться. Всю жизнь они мечтали его посадить, но ни разу так и не смогли. Помню, я отслужил в армии (все дети священников служили в стройбате, и я тоже попал в подразделения Дальвоенморстроя, которые, по сути, являлись морским стройбатом, обслуживающим Тихоокеанский флот), вернулся, забежал домой в шесть часов утра, отец ещё спал, я его разбудил, мы обнялись, и он говорит: «А я думал, за мной уже пришли, когда увидел, что кто-то в шинели в дом стучит…»

Тяга людей к вере становилась всё сильнее, и фигура отца, популярность которого постепенно росла, не на шутку тревожила правящую комбюрократию. Мы готовились к самому худшему, тем более что новый генсек Андропов, долгое время возглавлявший КГБ, видимо, перенял кое-что из практики «вождя всех народов» и сразу принялся закручивать гайки. Кампания эта быстро выдохлась, да и сам генсек дышал на ладан, но в начале своего полновластия он повёл массированное давление на инакомыслие, в том числе на Церковь.

Репрессивный рецидив, однако, требовал обоснования, и Андропов был озабочен накоплением компромата на некоторых религиозных деятелей. Органы взялись за окружение отца.

Много неприятностей ему и всем нам доставил арест бывшего отцовского прихожанина, который отошёл от православия, стал католиком и создал небольшую группу из единоверцев. Им заинтересовались комитетчики. Католики у них были на особом счету, поскольку их общинами руководили из-за границы; при желании КГБ легко мог «найти» среди них «агентов иностранных спецслужб». Бывший духовный сын отца Александра не выдержал и оговорил отца, многих наших друзей и близких, – а именно этого от него и добивались.

Это был пик испытаний, обрушившихся на отца и всю нашу семью. Отца по нескольку раз на неделе вызывали на многочасовые допросы, так что он возвращался оттуда порой к полуночи страшно измотанный. Следствие тянулось месяцами, и мы каждый день со страхом ожидали, что с очередного допроса отец не вернётся, а мы получим уведомление о его заключении под стражу. Такое ожидание выматывало душу. Я часто слышал рыдания матери, видел слёзы сестры, и сердце пронзала нестерпимая боль.

Разумеется, наши друзья были в курсе происходящего и тоже тревожились за отца. Одни предлагали ему уехать на Запад, другие возражали, что при Андропове выехать из страны стало многократно труднее. Отец же чувствовал, что возможна куда более тонкая игра: ему как раз могут дать эмигрировать, чтобы этим дискредитировать здоровые, непричастные к сотрудничеству с органами силы в Русской православной церкви. На этом, скорее всего, и строился расчёт, иначе отца давно бы уже арестовали. КГБ необходимо было оторвать его от паствы, которой становилось всё больше. Однако арест, в отличие от тридцатых годов, только прибавил бы отцу популярности. Поэтому там решили взять его измором: доносами, допросами, угрозами и клеветой. Но отец не поддавался давлению и отклонял предложения об отъезде за рубеж. Он говорил: «Писатель может писать и распространять книги где угодно. Священник-миссионер, оторванный от своей паствы, перестаёт быть таковым. Священство – не только сан, но и служение людям, верующим в спасительную силу таинств, к которым их приобщает тот, кому они полностью доверяют, к кому идут со своими проблемами и духовными исканиями. Я должен остаться со своими прихожанами, в своей стране. Здесь я нужен – и тем счастлив».

Вот на таком фоне происходило моё возвращение к гражданской жизни после армии. Первым делом я поступил на рабфак Института культуры… Это было связано с тем, что, отучившись до службы в армии два курса в техническом вузе, я понял, что, будучи сыном священника, мне вряд ли удастся добиться каких-то успехов на каком бы то ни было производственном предприятии, а всё, что было связано со сферой культуры, было более доступно и перспективно даже для людей с «сомнительной» биографией. А работать устроился звукотехником во Дворец культуры Московского института железнодорожного транспорта (МИИТ). Начальник у меня, конечно, был, но он по большей части общался не со мной, а с рюмкой. Увидев, что с делом я знаком, он с лёгкой душой доверил мне и технику, и постановку звука. Надо ли говорить, с каким самозабвением я предался экспериментам! Казалось бы, хоть тут какая-то отдушина – ан нет. Через пару-другую месяцев звонит мне на работу некто и представляется близким знакомым капитан-лейтенанта Тарана с Дальнего Востока (он был особистом Совгаваньского гарнизона). Он, мол, в Москве проездом и очень хочет свидеться со мной. Ничего тревожного я поначалу не заподозрил. Мало ли знакомых у каплея Тарана? Получить весточку из той, армейской жизни было даже приятно.

Встречу мы назначили в саду «Аквариум», возле театра имени Моссовета. Когда сошёл эмоциональный всплеск, вызванный воспоминаниями, я насторожился. Договариваясь о встрече, собеседник вёл себя не как провинциал, ни разу не бывавший в Москве. Тот бы сто раз переспросил, где да как найти. А этот сориентировался сразу. Либо не чужак, либо хорошо проинструктирован – и понятное дело где. Поделился подозрениями с друзьями. Те отмахнулись: тебе теперь всюду органы мерещатся! Успокоенный, я отправился на встречу. Звонивший оказался молодым подтянутым человеком в сером костюме. На вид ловок, но выправка не военная. Похож скорее на комсомольского функционера и уж никак не на провинциала. Я внутренне подтянулся. Незнакомец завёл разговор. Начал издалека, долго распространялся о Таране, Дальвоенморстрое, Совгавани. Потом перешёл на мою персону, причём вместо «я» всё время говорил «мы». Кто это «мы», я вскоре понял. Предчувствия меня не обманули: привет от особистов! А мой визави стал выкладывать карты. Мы, мол, знаем, что вы, Михаил, мечтаете о творческом поприще. Нам известно о вашем поступлении на рабфак Института культуры и материальных затруднениях – зарплата у вас не ахти какая, подрабатывать приходится. И дорога из Семхоза утомляет, надо квартиру снимать, а это большие расходы. Короче, лубянский посланник проявил удивительную для дальневосточника осведомлённость. Далее в ход пошёл козырь: трудности могут остаться позади, планы ваши вполне осуществимы, если… Наконец разговор перешёл к главному: «нам» интересно было бы знать круг посетителей вашего дома, особенно визитёров отца, прежде всего – иностранцев и священников, а также темы их бесед. Ваш отец – человек научного склада, поэтому знать не знает, какие опасные люди могут проникнуть к вам в дом и какие неприятности из-за этого могут приключиться. Но мы-то уж знаем, поэтому заботимся о том, чтобы этого не произошло. Нет-нет, в штатные осведомители «мы» вас не зовём, а чисто по-человечески просим прояснять ситуацию во избежание подозрительных случаев и опасных инцидентов. Ничего в этом нет страшного и зазорного…

Когда «приезжий с периферии» наконец добрался до сути дела, во мне всё закипело. Захотелось от всей души врезать этому сладкоголосому вербовщику по его лощёной физиономии. Но, к счастью, я с собой совладал. Может, расчёт и был если не на успешную вербовку, так на мою несдержанность. Тогда бы дело раздули до уголовного, а то и политического, и отцу явно могло не поздоровиться.

Агент между тем продолжал разводить свою демагогию. Я его практически не слушал: в глазах было темно от гнева и отвращения. Издавая время от времени какие-то междометия, я лихорадочно думал: что же делать? Они ни за что не отстанут. Как бы в подтверждение моих мыслей кагэбист на прощание обронил: «Мы вас обязательно разыщем, позвоним».

Разозлённый и подавленный, я отправился домой. В голове стоял звон, грудь придавила тяжесть. «Ну уж нет, – думаю. – Решили сделать из меня Павлика Морозова? Обойдётесь!» Долго ходил из угла в угол, потом сидел, размышлял. Вертелись в голове разные варианты, но ничего стоящего я так и не придумал. Пришёл утром на работу, а навстречу мне начальник – тебя, мол, уже разыскивают, звонил такой-то. Это был вчерашний вербовщик. «Плотно взялись, – подумал я, – вздохнуть не дают». Оставалось только одно: уповать на мудрость отца.

Не сразу я на это решился – ведь отец всех нас берёг. Многое из того, что пришлось пережить ему на допросах, он наверняка от нас утаивал. Больше того: рассказывая о своих бдениях в лубянских кабинетах, он изображал их чуть ли не забавными эпизодами. С неизменным юмором живописал образы следователей, передавал реплики и монологи. Но нас его бравада не успокаивала. Слишком хорошо каждый в стране знал, что это за учреждение – Комитет госбезопасности CCCР.

Так или иначе, то обуреваемый паническими мыслями, то впадая в какую-то прострацию, я ехал к отцу за советом. Как только мы уединились в его кабинете, я стал выплёскивать всё, что накипело на душе: сумбурно, взволнованно и, наверное, не слишком вразумительно. Я говорил, говорил – и вдруг осёкся: вместо сумрачно-тревожного отцовского лица на меня глядело лицо ободряющее, чуть ли не весёлое. Это совершенно не вязалось с моими представлениями о размерах свалившейся на меня опасности, от которой не было спасения! А когда я закончил всё на той же траурной ноте, отец вдруг засмеялся и воскликнул: «Ну, мерзавцы! И до тебя добрались!» – причём и в смехе его, и в этом возгласе явственно слышался оттенок какой-то пренебрежительной жалости к тем, кто устроил мне ту злосчастную встречу. «И что же будем делать?» – спросил отец. Я поспешно начал перебирать варианты, которые сам же отверг, и, чувствуя, что всё это не годится, впал было в уныние. А отец, терпеливо выслушав мои сетования, веско сказал: «Спокойно! Не суетись. Смени работу и квартиру – там тебя всегда отыщут и покоя не дадут. На работу устройся либо по совместительству, либо по чужой трудовой книжке, но аккуратно, чтоб никто ничего не заподозрил. В комитете поищут тебя, потеряют след и отстанут».

Поражённый такой реакцией, я вытаращил глаза и с жаром выпалил: «Да как же так? Это ведь самая “мужская” (на тогдашнем молодёжном жаргоне – “могущественная”) организация в мире! Она контролирует в стране всё и всех. Не пройдёт и пары суток, как меня отыщут!» Oтeц был всё так же спокоен. «В этой “самой мужской” организации, – заметил он, – тоже люди работают, а не всемогущие волшебники. И у них есть человеческие слабости, свои заботы и соображения – поважней твоей персоны и дел, высосанных из пальца. Скоро лето, отпуска – не до тебя будет. У них и посерьёзней работы хватает. Махнут на тебя рукой, а разработку по тебе сдадут в архив. Всё устаканится, будь уверен. Говорю как знающий человек».

Действительно, отец уже достаточно пообщался с этой братией, чтобы иметь право делать такие выводы. Но успокоился я не вполне, видно, крепко в моей голове засели мифы о «рождённой революцией» всесильной организации. Я считал, что за мной ведётся постоянная слежка и оперативники только ждут команды, чтобы схватить меня и учинить расправу. Тем не менее советы отца я исполнил в точности. Уволился с обеих работ – основной и по совместительству, съехал на другую квартиру. Хозяева знать меня не знали, чему я был несказанно рад, как и тому, что Москва – гигантский мегаполис, где легко затеряться. Внял я и совету воспользоваться чужой трудовой книжкой. Оформился на работу один знакомый, а я работал вместо него оркестрантом в одном подмосковном ресторане – пригодились юношеские увлечения музыкой.

Я доложил отцу обо всём сделанном. Моё трудоустройство в ресторане он вынужденно одобрил: действительно, таких заведений с музыкой в Москве и окрестностях – пруд пруди, народу там полно, масса командированных – словом, проходной двор. Искать в подобных местах человека, что иголку в стоге сена. Каждому новому совету отца я также следовал неукоснительно. Работая по чужой трудовой книжке, меня знали под фамилией её владельца. Адресами и телефонами не обменивался, тесных контактов и связей не заводил. Одним словом, «ушёл в подполье». Вроде всё складывалось удачно. Но сердце жгли нестерпимая горечь и обида на тех, кто, изображая борьбу с мифическими врагами народа, ломает судьбы людей. Я вынужден был перестать посещать занятия на рабфаке, прервать трудовой стаж – по тем временам немалый урон. Впрочем, разве это большая цена за порядочность, за честь отца и мою, за право быть свободным от обязательств перед системой, если за это иные клали на весы собственную жизнь?!

Всё получилось в точности так, как предсказывал отец. Месяц прошёл, другой, третий – никто меня не выявил, не разоблачил, не задержал. По прошествии времени я стал спокойно размышлять: да кто, собственно, я такой, чтобы из-за меня КГБ вставал на уши? Не шпион, не диссидент, не лидер оппозиции. Не та фигура, чтобы искать меня по всей Москве и Подмосковью… Вечерами я занимал место в оркестре, играл популярные номера, выполнял заказы разгорячённой публики. Тягостное это дело, когда вместо искусства – дым коромыслом, пьяные, ревущие песни голоса или выяснения, кто кого уважает, шарканье танцующих ног, звон бокалов, звяканье приборов да крики повздоривших. Но всё же видеть это – куда меньшее зло, чем лицезреть физиономии типов вроде того липового дальневосточника.

Иногда, обуреваемый любопытством, я звонил из автомата бывшему начальнику на прежнюю работу. Тот поначалу кричал: «Тебя отчаянно ищут, телефон оборвали!» Потом об этом упоминать перестал. Выяснилось, что опера пару раз приезжали в Семхоз, причём беседы вели не с отцом, а с матерью. Видимо, полагали, что с отцом у меня полная договорённость, а с матерью – душевная близость и доверительность, надеясь у неё что-нибудь выведать! Пытались закинуть удочку: вот, дескать, никак Михаила не найдём, а у нас к нему вопросы по его службе в армии, есть некоторые неясности и т. п. Мама с отменной вежливостью отвечала: «Всё понимаю, но он скрытничает. Знаем, что снимает где-то в Москве квартиру, подрабатывает в каком-то театре, – и больше ничего». Раздосадованные оперативники и так пытались повернуть, и этак, но все их хлопоты оказывались напрасными. Так несолоно хлебавши и убирались восвояси.

Как только я почувствовал, что органы от меня отстали, осмелился наведаться в Институт культуры: мне хотелось наверстать упущенное. Однако меня ждал новый удар: потупив взор, ответственный за работу с рабфаковцами выдавил, что меня отчислили. Я изумился: рабфак – не основной курс, каждодневных посещений от нас не требовали. Сдал контрольные – и порядок! Отчислять просто так, ни за что, на рабфаке не принято, да и не я один пропускал занятия. Это было в порядке вещей: большинство из нас работали. Ответственный мялся, кряхтел, разводил руками – таково решение, оно обжалованию не подлежит. Лишь спустя несколько лет, зайдя в излюбленную нами, институтскими, пивнушку на набережной Москвы-реки, славную демократическими порядками (туда запросто захаживали и вместе посиживали и преподаватели, и студенты), мы с ним вспомнили об этом случае, и ответственный по рабфаку признался: приходили из «органов» и надавили на деканат, потребовав моего отчисления. Я смекнул, что это от злости за их провал. Ведь институт мог быть ниточкой, которая вывела бы оперативников на меня, а они её сами обрезали. Тогда я ещё раз убедился, насколько предусмотрителен и мудр был отец, когда посоветовал распрощаться до поры и с институтом.

Это был первый и, слава Богу, единственный мой конфликт с советской властью, её карательными органами. Я вовсе не собирался с ними конфликтовать, но на противостояние всё-таки был обречён, поскольку бодро маршировать в панурговом стаде к мифическим «сияющим вершинам» считал для себя унизительным. Сопоставляя отца и его окружение с их преследователями и мучителями, совершенно отчётливо понимаешь, где в действительности были сосредоточены ум, честь и совесть эпохи, а где – дурость, беззаконие, бесчеловечность, безнравственность. Власть, пытающаяся сделать из сына стукача на своего отца, ниспровергающая пятую заповедь Божью – основу здоровых человеческих отношений, порочна в своей основе. Она изначально была обречена ещё и по этой причине.

Ксения Покровская

Отца Александра тягали целый год. Он чуть ли не восемнадцать раз был на допросах. Он тогда рассказывал: «Допрашивали меня два героя – то Шилкин, то Белов, оба. Всю зиму, – говорит, – провёл на Лубянке с Шилкиным и Беловым».

Иеромонах Рене (Маришаль)

В квартире Миши Аксёнова-Меерсона нас было человек десять: Ася Дурова, организовавшая эту встречу, Ив Аман, о. Морис Гедон, будущий епископ Кагорский, о. Франсуа Руло и я – с французской стороны, а из русских – отец Александр (чья фамилия ни разу не прозвучала) и двое его близких друзей. Почти сразу же разговор зашёл о реальных вопросах христианской жизни в условиях тогдашних притеснений. В словах отца Александра мы почувствовали спокойную силу мужественного человека, прекрасно сознающего, что христианская Церковь загнана в узкие рамки. Мы говорили также об использовании русского языка в литургии и о возможности перевода славянских богослужебных текстов на современный язык. Отец Александр не замедлил с ответом: «Они не дадут нам этого сделать», – однако такая трезвость мысли сочеталась в нём с неотступностью в пастырском попечении о душах.

Тем же вечером, немного позднее, я объявил собравшимся о том, что в Париже готов к выходу первый номер «Логоса» – такое название дали в Москве журналу, вверенному о. Алексею Стричеку так, как бутылку с посланием вверяют океану. Отец Александр и Михаил Аксёнов, не сговариваясь, встали и увели меня в соседнюю комнату. «Отец Рене, не стоит оповещать об этом замысле тех, кому не нужно о нём знать». А я-то воображал, что нахожусь в кругу, где можно говорить всё. Хороший урок для наивного западноевропейца.^[122]

София Рукова

Весь христианский мир следил за судьбой «сельского священника», известного в своей стране лишь малому числу людей. И преследователи, страшась международного скандала, не осмеливались арестовать отца Александра или выслать его в «отдаленные края».

– Уезжайте за границу, – предлагали они ему, – мы всё устроим.

–?Нет, – ответил он. – Вы можете делать со мной что угодно, но мое место здесь, в этой стране.

А своим чадам он говорил: «Куда Бог воткнул семечко, там оно и должно расти».

Пастор Олег Севастьянов

Отец Александр мог найти путь к сердцу каждого и ненавязчиво подвести его к встрече с Тайной. И получалось – ты сам принял решение. Вероятно, поэтому в церкви, где служил Мень, всегда было много прихожан и нередко захаживали сотрудники КГБ. Но отец Александр, чтобы мы, молодые и неопытные, не попали на заметку людям в штатском, умел заранее предупредить нас об их присутствии. Делал он это очень осторожно и деликатно. Например, выходил из алтаря и, проходя мимо нас, мельком бросал: «У меня гости». Отец Александр брал на себя наш груз, а сам никогда не рассказывал о своих проблемах. А потом его зверски убили. Мне до сих пор его очень не хватает. Но при поворотных моментах в жизни Александр Мень является мне в сновидениях, и я знаю – это ангел в его образе!

Александр Солженицын

Мы с Алей, едва только сошлись в работе, сразу почувствовали необходимость в новом, своём и постоянном, канале на Запад. <…> А тут подоспело знакомство с обаятельным отцом Александром Менем. Я знал, что у него есть связь с Западом, и спросил его, не посодействует ли. Он готовно и очень уверенно сказал: «Да, конечно, пока мой канал не засорился». (Позавидовал я – у человека свой канал! Нам бы!) И он – взял. И – выполнил.

Лишь более тесное знакомство открыло нам, как работали шестерёнки той передачи. Отец Александр был духовным руководителем тогда ещё небольшого ищущего направления в подсоветском православии, вёл неофициальные семинары и направлял группу молодёжи. Главный же организатор у него был Евгений Барабанов – всегда богатый проектами организаций и реорганизаций. Самый удавшийся из них – перестройка парижского «Вестника» с использованием самиздата. Мы познакомились («закоротились») непосредственно с ним у отца Александра Меня, уговорились о передачах каналом – и дальше, для большей безопасности канала и всей их группы, не только я сам почти никогда не встречался с ним, всего три раза в четыре года, но мало встречалась и Аля: надо было опять найти множитель, затрудняющий поиск, – ещё одно промежуточное лицо, чьи встречи и с Алей, и с Барабановым были бы естественны.

Олег Степурко

Отец Александр мне рассказывал, что когда его вызывали на допросы, то спрашивали: «Какие вы высказываете критические замечания по поводу государства, режима, правительства своим прихожанам?» Он отвечал: «Меня занимают исключительно церковные вопросы. У нас столько проблем в Церкви, что хорошо бы с ними разобраться».

Органы производили обыск в доме отца Александра. Наталья Фёдоровна сказала: «Вы ещё в нужнике поищите». Отец Александр попытался разрядить атмосферу: «Ну, это люди подневольные».

Владимир Сычёв

Лично с Менем Александром Вольфовичем я встречался эпизодически, всего раза три-четыре, не больше. Первый раз – когда он был допрошен по уголовному делу Никифорова, и во второй раз мы с ним встречались в 1985 или 1986 году по поводу публикации в «Вестнике РХД» – «Семь вопросов и ответов о РПЦ». Автор статьи анонимный, и я пытался выяснить у Меня, кто мог быть автором этой статьи. Авторами были Василенко, Кротов и Андрей Бессмертный. Их мы установили сами, не с помощью Меня, который знал о том, что они были авторами статьи, так как все трое были духовными чадами Меня. Речь в статье шла о Русской православной церкви, о происходящих в ней процессах, сама статья была клеветнического содержания. По этой причине авторы были анонимными, но, зная содержание, мы установили их.^[123]

Андрей Тавров (Суздальцев)

В период гонений на Церковь в приходе действовала огромная сила правды и сопротивления. В людях открывались глубинные и лучшие в их душе ресурсы. У них действительно могли быть большие неприятности, вплоть до тюремного срока. И это не выдуманная история – один из отошедших потом в сторону прихожан действительно сел за «антисоветскую пропаганду». Сам отец Александр постоянно находился под той же угрозой, и положение в общине было «военное». Поэтому почти все, кто тогда ездил в маленький храм, так или иначе проявляли мужество – они имели дело с возможными неприятностями не виртуального, а вполне реального характера.

Настоятель церкви явно работал на КГБ в роли осведомителя и не очень даже это скрывал. Всё, что происходило в приходе, становилось тотчас известным на Лубянке. Когда я общался с отцом Александром в сторожке – несколько раз видел две чёрные «Волги», которые демонстративно стояли рядом с окнами, – «слухачи», как мне кто-то тогда шепнул.

Потом, в 1986-м, вышли два фельетона в газете «Труд». Один из них назывался «Крест на совести» и обвинял отца Александра в таких «грехах», за которые либо сажали, либо отправляли за границу. За границу отец Александр уезжать не хотел. Однажды он сказал, что его мечта – быть тюремным священником. Думаю, что человека с такими устремлениями ни заграница, ни слава особенно не привлекали, а тюрьма особенно не пугала. После публикаций в «Труде» отца Александра стали вызывать на многочасовые допросы почти ежедневно. Я как-то спросил его – не страшно ли ему. Он задумался. «Нет, – сказал он, – не страшно. Просто каждый раз, когда туда еду, я не знаю, вернусь назад или нет».

Одна моя знакомая, которая сейчас живет в США, а тогда «боролась с режимом» и один раз подбивала меня пойти на демонстрацию сопротивления («я дам вам пистолет»), говорила: «Да кому нужен ваш отец Александр, что вы всех пугаете, что он в опасности, это же всё шоу, Андр-ю-ша, это же всё несерьёзно», – интонировала моя прекрасная подруга, грациозно картавя, не зная, что через год «шоу» плавно перетечёт в убийство.

Наталья Трауберг

В 1979-м, вскоре после смерти Елены Семёновны, отец Александр обсуждал со мной тогдашние темы: «Ехать – не ехать». «Туда» я уехать не могла, потому что это убило бы моих родителей – не только разлука с внуками, но и папин понятный страх. Всё же ровно за тридцать лет до этого его, космополита, называли в газетах «смердяковым» (с маленькой буквы)[42]. Дети, особенно – дочь, то ли переняли моё удушье, то ли их просто тянуло в Литву, и отец посоветовал мне туда переехать. Так мы и сделали, а вернулись в Москву перед самым Горбачёвым.

Четыре с лишним года, в начале восьмидесятых, оказались такими трудными, словно нас, как тех цыплят, придавили утюгом. Отец держался. Он держался всегда, меня кое-как спасала Литва. Мы писали друг другу короткие записки. Одной из темнейших зим я обозначила номера стихов «Сторож, сколько ночи? Сторож, сколько ночи?», и отец ответил тоже одними номерами: «Приближается утро, но ещё ночь».

В самом конце весны 1985-го мы спокойно говорили о том, что уже – не ночь. Летом двоим нашим прихожанам вернули книги и ещё что-то изъятое при обыске. Раньше, зимой 1984–1985-го, когда эти обыски были, отец любил повторять: «Сценарий пишут не они». Ему оставалось прожить пять лет.

…Скажу ещё о чудесах и библейских текстах. Когда появилась статья в «Труде», мы (без отца) были на лекции о пушкинском «Пророке». Женя Березина прислала мне записку, на случай, если я не знаю. Чтобы ответить, я стала копаться в сумке и обнаружила листочек, на котором зелёными буквами, под диктовку отца, записала ещё в 1970-х: «Не бойся, червь Иаков, малолюдный Израиль, Я – Господь Бог твой, держу тебя за правую руку, говорю тебе, не бойся, Я помогаю Тебе»; «И до старости вашей Я тот же буду, и до седины вашей я буду носить вас, Я создал, буду носить, поддерживать и опекать вас». У Исайи немножко иначе, но так – даже лучше.^[124]

Отец Александр был исключительно милостлив и понимал, что все мы слабы. Он понимал, что КГБ – организация хитрая и страшная, лучше не попадаться, и которую не переиграешь. Он переигрывал, ведь кроме голубиной кротости отец Александр ещё был мудр как змей. Но другим не желал. И продолжал общаться даже с теми, кого КГБ «переиграл», кто не выдержал и перед кем закрывали двери. Самого его обыскивали денно и нощно, часто вызывали. А он с кагэбэшниками дружил, он с ними разговаривал и не любил, когда ими гнушались, не считали их за людей. Он пользовался случаем любого общения – в том числе и с ними, чтобы что-то такое заронить. Он не разделял людей на порядочных и непорядочных. Более того, боролся с этой позицией: вот, говорил он, интеллигенты не подавали руки – и доигрались. Он не считал, что он чем-то лучше этих людей: их Бог поставил так, его – так, и мы не знаем, как Бог сведёт концы. Я совершенно не представляю, чтобы он мог говорить о ком-то с пренебрежением или презрением, как нередко говорим мы.^[125]

Священник Георгий Чистяков

В эти же годы меня вызвали как-то раз в военкомат, где сотрудник КГБ стал уговаривать меня «информировать» их о том, что я знаю из области новостей в религиозной сфере, сообщать о том, что читает молодёжь, чем она живёт, как обстоит дело с книгами из-за рубежа, и прочее. В полном отчаянии и боясь рассказать об этом родителям, которые бы чудовищно перепугались, я помчался в Новую Деревню, где рассказал об этом отцу Александру, уже уходившему из церкви, поэтому прямо по дороге. Тот рассмеялся и сказал: «Кто же с тобой беседовал? Наверное, “старлей” какой-нибудь… А вот меня вчера два часа подполковник обрабатывал на Лубянке».

Действительно, меня, молодого преподавателя Института иностранных языков, только «щупали», а его именно за молодёжь, которую он приводил к Богу, просто колошматили как могли. Следил за ним КГБ не переставая. У Библиотеки иностранной литературы, когда он читал там лекции, всегда дежурила их машина, в церкви постоянно появлялись агенты, по улице вслед за отцом Александром вечно ходили топтуны. И всё это на фоне всё более «набиравшей обороты», как писали тогда в газетах, Перестройки.

Наталия Шеманова (Никитина)

Поскольку некоторых уже вызывали в КГБ, мы эти темы обсуждали – как себя с ними вести. Читали разные рекомендации. Основной метод Солженицына был «не верь, не бойся, не проси». Рассказывали, как отец Александр Мень учил других выкручиваться. Мою подругу Машу приняли тогда в комсомол в институте. Как она ни сопротивлялась, ей не удалось отвертеться. Просто принесли и дали комсомольский билет, и ей ничего не оставалось, как взять его. Маша рассказывала, как она жаловалась отцу Александру: «Если меня вызовут и скажут: как же так, верующая и только что вступила в комсомол». А отец Александр ей сказал: «А вы им скажите: а что, я хуже других учусь?» Я знала его ответ по поводу комсомола: «В уставе ведь написано только о борьбе с религиозными предрассудками, а я, как верующая, тоже с ними борюсь».