Глава XVII

Константин Андреевич Тренев и его пьеса «Любовь Яровая»

Познакомилась с Треневым в 1919 году в Симферополе, где он учительствовал, будучи уже известным писателем, но драматургом начинающим.

Вспоминается мне день первой нашей встречи: вошел большой, неуклюжий, мрачный на вид человек, застенчиво представился и протянул мне клеенчатую тетрадь. «Вот пьесу написал, – уж вы извините, – хочу просить вас прочитать», – сказал Константин Андреевич глуховатым голосом с мягким южным говором. Это была его пьеса «Грешница».

Не решаясь, со свойственной ему скромностью, отдать пьесу прямо в театр на обсуждение всего коллектива, он хотел сначала узнать о ней мнение режиссера и некоторых ведущих актеров. Тренев пригласил нас в свою очень скромную квартирку в старой части города Симферополя.

Прочитав пьесу, взыскательный к себе Константин Андреевич с волнением, которое он тщательно старался скрыть от нас, но которое не ускользнуло от актерского внимания, ждал приговора. Минуту нашего молчания после прочтения пьесы он принял за отрицательное к ней отношение и, нахмурив свои густые брови, предупредительно, как бы извиняясь, заговорил: «Пьеса плохая – это несомненно, я это и сам знаю. Но мне хотелось бы видеть ее в движении, на сцене, может статься, она несколько выиграет в вашем исполнении».

Мы стали уверять его, что пьеса имеет большие достоинства и что мы с огромным удовольствием будем работать над ней. Действительно, герои пьесы – педагоги были выписаны ярко, сочно, были полны жизни и юмора.

Начались репетиции. Константин Андреевич присутствовал, делал свои указания, волновался и, по-видимому, не очень одобрял нашу работу – ему виделась пьеса иначе, хотелось другого, но он успокаивал нас и говорил: «Нет, нет, все так, все благополучно, лучшего из такой пьесы ничего не сделаешь». Но его меткие замечания заставляли актеров критически пересматривать свою работу и помогали находить нужные краски.

Мне лично, игравшей роль грешницы, он сделал очень верное замечание, которое и смутило меня, и заставило задуматься. Роль эта меня не грела, не увлекала, я только чувствовала трудность своего положения – страдающей женщины среди комедийных персонажей. Я не знала, за что зацепиться, от чего оттолкнуться, и бессознательно начала повторять некоторые приемы из других ролей, благо ситуации были схожи. На одной из репетиций Константин Андреевич подошел ко мне и осторожно сказал: «Это все очень хорошо, что вы делаете, но она – моя героиня – ведь не Марика из „Огней Ивановой ночи“, а другая, совсем другая женщина». Это замечание испугало меня и повергло в отчаяние. «Неужели, неужели, – думала я, – мой творческий багаж так беден, неужели от длительной ремесленной работы заглохло, замолчало воображение, и я уже ничего живого, свежего создать не могу, а штампую роли, механически перенося приемы из одной в другую?»

Дома после репетиции я начала снова переделывать роль, что называется, коренным образом. Но ничего не могла из нее выжать. Надо думать, что по нашей вине «Грешница» не удержалась в репертуаре Симферопольского театра. Однако я благословляю ее – она положила начало нашего творческого содружества с Константином Андреевичем, нашей доброй дружбы, длившейся почти тридцать лет, а главное, она зажгла в нем жажду писать для театра.

Константин Андреевич утверждал даже, что «Грешница» явилась как бы трамплином для «Любови Яровой».

В трудные дни нашей симферопольской жизни особенно дорого и ценно было общение с таким человеком, как Константин Андреевич.

Каждая встреча с ним вливала бодрость, уверенность в лучшее будущее. Он всегда умел сказать нужное слово, успокоить, обнадежить.

В Крыму мне довелось увидеть Константина Андреевича и в качестве… актера. В одном сборном спектакле-концерте писатели Тренев и Дерман изображали сцену Счастливцева и Несчастливцева в пьесе А. Островского «Лес». Маленький Дерман и громадный Тренев представляли комический контраст и одним видом своим вызывали шумный восторг зрительного зала. Играл Константин Андреевич правдиво и добросовестно, очень старался и волновался ужасно. После окончания сцены я зашла к нему за кулисы. Константин Андреевич виновато посмотрел на меня. Держась за сердце, обливаясь потом, он сказал: «Ну и страшная ваша профессия, анафемская». Долго он не мог прийти в себя от своего первого и, кажется, единственного актерского выступления.

Однажды весной в Симферополе пришел ко мне Константин Андреевич. Поздоровавшись, он начал ходить по комнате, таинственно, лукаво улыбаясь, поглаживая усы одной рукой (это была его привычка). На мой вопрос, что с ним, Константин Андреевич ответил: «Нет, ничего… Так… смешно… Подошла ко мне сейчас одна особа, отрекомендовалась гадалкой, наговорила всякого вздора, как все гадалки, напророчила, шельма, богатство, славу… Ну скажите, похож я на миллиардера? А слава? Разве за ней угонишься? А все-таки приятно, хоть и невероятно».

Прошло несколько лет. Первые слова, которые он мне сказал после разлуки, были: «Вы меня, голубушка, простите за „Грешницу“, я очень грешен перед вами, и пьеса плохая, а уж роль… Но я напишу вам хорошую роль, непременно напишу».

«Грешницу» свою Константин Андреевич, по-видимому, обрек на забвение, но не перестал мечтать о работе для театра, и свою мечту он претворил в действительность. Без преувеличения можно сказать, что он явился зачинателем драматургии Октябрьской эпохи. Его творчество – целая глава истории советского театра. В условиях революционной деятельности нашего великого народа развернулся во всю ширь его могучий талант драматурга.

В 1924 году была написана, а в 1925 году поставлена на сцене МХАТа пьеса «Пугачевщина». Эта горячая, героическая поэма о жизни революционного народа создана с поразительным проникновением в народную душу, с богатым знанием и чувством народного языка.

В 1926 году появилась замечательная пьеса Тренева «Любовь Яровая», которая принесла ему славу, а нам, артистам, – большую радость при воплощении ее образов. Все театры, в том числе и Смоленский, в котором я тогда работала, были радостно взволнованы появлением «Любови Яровой». «Любовь Яровая» стала классическим произведением советской драматургии, потому что в художественной форме раскрыла типические черты героев советской эпохи.

Огромное значение пьесы «Любовь Яровая» состоит в том, что она показывает, как идеи Великой Октябрьской революции перевоспитывают и закаляют людей.

Светлым оптимизмом, несокрушимой верой в грядущее, неисчерпаемым юмором пронизана «Любовь Яровая», несмотря на изображаемые в ней трагические события. Громадное полотно развернул Тренев перед советским зрителем. Перед театром встала интереснейшая, но трудная и ответственная работа – уловить музыку, порывистый, стремительный, бурный ритм революции. Целую галерею образов первых дней революции предстояло воплотить актерам. Какие живые, прямо из жизни выхваченные люди! Тут и сознательно борющиеся крепкие большевики, и люди колеблющиеся, отсталые, несознательные, и идейные враги революции.

Вот Швандя: это не только матрос-коммунист, каких мы встречали и в других пьесах. Швандя глубоко национальный образ. Ему присущ трезвый, практический ум. Он изворотлив, изобретателен, ловок, наивен, безудержно весел, как бывают веселы только дети. Его русская душа светится во всем, во всех его поступках. Швандя самый любимый персонаж Тренева. Полюбился он сразу и советскому зрителю своей чистой, крепкой верой в победу революции, своей неустанной целеустремленной борьбой. Исполнители Шванди были влюблены в свою роль.

Решительность и воля, убежденность в справедливости борьбы за советскую власть даны в образе комиссара Романа Кошкина, опытного революционера.

Тренев не проходит мимо уродливых явлений жизни, мимо людей, мешавших победному шествию революции, ее планомерной работе. Он зло смеется над ними, беспощадно судит их.

Самые разные образы возникают перед зрителем. Вот прожженный мошенник, ловко маскирующийся, приспособляющийся, спекулянт Елисатов, и рядом с ним профессор Горностаев, чистый душой, но близорукий человек, весь ушедший в свою скорлупу, ничего не понимающий в великих сдвигах, совершающихся в России, не видящий ничего дальше своего носа, наивный до глупости. Его жена – мещанка-обывательница. Вот Панова – праздная, изнеженная, исковерканная, с опустошенной душой, продукт буржуазного воспитания. Представители белой гвардии: тупоголовые и самодовольные служаки Кутов и Малинин. Офицер Михаил Яровой – идейный враг большевиков. Методы его борьбы – предательство и провокации. Страшна фигура предателя, сторожа Чира. В лице Дуньки, бывшей горничной, Тренев зло высмеял людей, воспринявших революцию как право на жизнь праздную, полную удовольствий.

Горячо, взволнованно все театры работали над пьесой Тренева.

В Смоленском театре мне была поручена роль Любови Яровой. Когда я приступила к этой роли, мне казалось, что образ Яровой малозначителен в пьесе, что он тонет, бледнеет среди ярких, сочно вылепленных персонажей. Но в дальнейшем я поняла замысел драматурга: в лице Яровой он хотел показать рост, движение и становление трудовой интеллигенции под влиянием великих событий революции и рожденного революцией нового мировоззрения.

Постепенно меня полностью захватил образ Любови Яровой, чувства личные в ней боролись с чувствами общественными, гражданскими, и в этой борьбе победили последние. С этими мыслями я приступила к работе. Яровая еще только вступает в ряды борцов революции, она еще не отдалась всецело, безраздельно делу революции и потому не чувствует ее опьяняющего восторга, как Швандя, Кошкин и другие. Она вся погружена в личное горе из-за без вести пропавшего мужа.

В первой сцене, где Любовь Яровая встречается с Пановой, я искала, как согласовать слабость после перенесенной болезни, усталость от длинной дороги с большим внутренним огнем, который сразу должен ощущаться в Яровой. Я решительно отбросила и слабость, и усталость Яровой и наполнила всю ее сцену с Пановой суровостью и неприязнью.

Яровая инстинктивно чувствует в Пановой чужого человека, почти врага. На все заигрывания Пановой она отвечает резко, даже грубо. Притворно грустную реплику Пановой: «За что у вас, товарищ Яровая, ко мне такое отношение?» – она резко обрывает: «Я не товарищ вам и никакого отношения к вам…» И желая прекратить неприятный диалог, она спрашивает: «Скоро придет товарищ Кошкин?» Панова ханжит: «Мы обе солдатские вдовы, живущие своим трудом: будто бы товарищи, и даже вдвойне». Яровая раздраженно отрезает: «Видно, не все вдовы – товарищи…» Все дальнейшие чувствительные слова Пановой она парирует и сама нападает, смотря суровыми, ненавидящими глазами на Панову. Зритель сразу видит людей двух враждебных лагерей, двух разных миров.

Следующая сцена контрастирует с первой: дружески, ласково говорит Яровая с Колосовым. Не стесняясь его, она отдается своим воспоминаниям, своему горю, оплакивая мужа. Видя его сочувствие, его огорчение от бессилия помочь ей, она ласково, как старшая сестра, говорит: «Эх, горюн вы». Почувствовав в ее словах ласковую насмешку над его восторженностью, лиричностью, над свойством его характера всем сочувствовать, всем расточать свою доброту, он оправдывается: «Нет, когда я смотрю вперед, у меня у самого дух от восторга захватывает». За эти слова с чисто женской прозорливостью, ласково-шутливо Яровая упрекает: «Это оттого, что вы смотрите не вперед, а на меня».

Но вот в руках у Горностаевой Яровая увидела полотенце точь-в-точь такое, что дала мужу в дорогу… Воспоминания нахлынули, и обнаружилась слабая женщина, любящая жена, измученная разлукой с мужем. Жадно разглядывая вышитые своей рукой инициалы, вцепившись в полотенце, вся в слезах, Яровая страстно молит: «Дайте, дайте мне его».

Великолепная картина 2-го действия полна движения и юмора. Твердая, непоколебимая уверенность большевиков, временно оставляющих город, мышиная суетня обывателей и торжество предателей, обнаруживших свою истинную сущность, свое гнусное лицо.

Трудную задачу задал Константин Андреевич актрисе, играющей Любовь Яровую. Эту трудность я испытала на себе, особенно в финальной сцене первой картины 2-го действия. Неожиданная встреча с мужем, которого она считала погибшим, еще не представляла большого затруднения. Пережив потрясение от радостной встречи, она испытывает естественный страх за мужа, желание его увести, спрятать от белых, так как она убеждена, что он, бывший в прошлом революционером, на стороне большевиков и белые не пощадят его. Но вот из дальнейшего диалога Ярового с Горностаевой и генералом обнаруживается истина, потрясающее открытие. Мысли, одна страшнее другой, проносятся вихрем в голове Яровой. Нельзя поверить этому ужасу, но не отогнать злых сомнений.

Здесь необходимо предельно скупо, но сильно выразить, правдиво, без эффектов прожить эту молчаливую сцену, донести до зрителя все мысли и чувства Любови. В ее присутствии Михаил Яровой, указывая на введенных под сильным конвоем, рапортует генералу: «Злоумышленники, покушавшиеся на Жегловский мост». Это последний удар, и Яровая, как подкошенная, падает с воплем: «Миша? Ты?..» Я намеренно опускала финальное слово картины: «Неправда». Мне казалось это слово лишним. Все ясно, сомнений больше нет. В последние же слова «Миша? Ты?..» я стремилась вложить всю бездну отчаяния и ужаса.

В 3-м действии Яровая, подавив силой воли личное горе, личное разочарование в близком человеке, вся одержима одной страстной мыслью, одним желанием – спасти жегловцев от смертной казни, вырвать из рук белых нужных революции людей. Вот эту одержимость, эту страстность мне и хотелось донести до зрителя и в сцене с Пановой, через руки которой, как служащей в штабе белых, проходят все бумаги, – значит, и утверждение приговора, и остальные. С риском быть обнаруженной, Яровая, явившись в штаб, роется в принесенной корреспонденции. Пойманная Чиром, при появлении Малинина она чувствует себя несколько растерянной, но, быстро овладев собой, чтобы усыпить подозрительность Малинина, разыгрывает пострадавшую от красных помещицу.

В этой сцене я стремилась найти такой прием, чтобы, не вызвав смешка зрительного зала, показать всю неопытность человека, еще не созревшего для подпольной работы. Пойманная вторично, Любовь на все вопросы Малинина молчит. Твердо, спокойно, опустив глаза, она стоит перед вызванным на очную ставку Яровым. Лицо окаменело. Непреклонность, готовность к борьбе. Только один раз, на секунду, моя Яровая поднимает глаза и взглядывает на Ярового в тот момент, когда он лживо объясняет полковнику поведение жены ревностью.

Добившись наконец от Пановой, что бумаги с утверждением приговора у Кутова в портфеле, Любовь быстро уходит. Передо мной встала задача: дать зрителю почувствовать, что Яровая пошла сообщить об этом Кошкину. Сделать это надо было осторожно, почти намеком. Возвращается она со спокойным, строгим, сосредоточенным лицом. Любовь неожиданно встречается с Яровым. Хочет уйти. Яровой преграждает ей дорогу.

Не избежать объяснения. Твердо, внешне спокойно, враждебно говорит она с мужем. Но под враждебностью чувствуется неизжитая, незаглохшая боль. На вопрос Ярового: «…где ты, что беззаветно верила в меня?» – она восклицает в отчаянии и со злым укором: «Ты где?..» В этом вопле, кроме осуждения, слышится боль от утраты любимого человека, отдавшего себя в руки контрреволюции, но Любовь сильна своей верой в правоту и величие дела революции, и ему не одолеть ее никакими «убогими словами»… «Где тебе! Мы уже не прежние: я сильна, ты жалок».

Их диалог прерывается шумом и сообщением Елисатова об убийстве Кутова. На пристальный, подозревающий ее взгляд мужа моя Любовь Яровая отвечала твердым, спокойным, всеобъясняющим взглядом. Эта молчаливая сцена полна значительности, и мне всегда было досадно, что она как-то пропадала в нашем театре, не была достаточно акцентирована режиссером-постановщиком и тонула в общем гаме, криках и беготне.

На белогвардейском бале в 4-м действии целый калейдоскоп лиц, образов проходит перед зрителем. Вся контрреволюционная накипь выползла. Идет бешеная спекуляция, купля-продажа, торгуют всем: несуществующими земельными участками, бриллиантами, мукой, сахаром и т. д. Производятся мошеннические мены – круговое жульничество людей, доживающих свои последние смрадные дни. Музыка, танцы, но незримо царит смертельный страх, переходящий в панику, вызванную глупым сердобольным Колосовым.

Прекрасная финальная сцена 4-го действия полна внутренней силы и движения. Яровая ждет товарищей подпольщиков на совещание. Неожиданно появляется муж. Сурово встречает она его, хочет избежать объяснения, но под влиянием его нежных слов, уверений, просьб постепенно слабеет. На его мольбу понять его: «…Только ты можешь, если хочешь», – отвечает страстным порывом: «Если хочу… был ли час, была ли минута, чтобы сердце мое кровью не обливалось от тоски по тебе, от жалости, от горя…». Чувство к мужу вспыхивает с новой силой. Она нашла его, вернула, она поверила ему. Вместе, одной дорогой, рука об руку они пойдут делать великое дело.

Первое ее условие, ее решительное требование к мужу – освободить из тюрьмы жегловцев. Она верит, что он выдержит это первое испытание и вернется «с большой радостью». Вся охваченная восторгом, Любовь впервые за три года наслаждается красотой ночи, не предвидя чудовищного предательства Ярового, которое через минуту обрушится на нее.

Схваченная солдатами по приказу Ярового, она с неистовой яростью кричит: «…мерзавец!» С согласия режиссера спектакля я совсем опускала последний выход Яровой, как и последние ее слова этого действия: «Да зачем же я на свет родилась…» Эти слова мне казались чужими и лишними.

В 5-м действии с непревзойденным юмором рисует Тренев картину панического бегства из города белогвардейцев и всей мрази, прилипшей к ним.

Большой силы и драматического напряжения сцена Яровой и Пановой. Если в их встрече 1-го действия чувствуются инстинктивная неприязнь, неосознанная враждебность людей, чуждых друг другу по духу, то в этой последней встрече явно выражена неприкрытая ненависть непримиримых, смертельных врагов. Язвительные слова Пановой о том, что она предала Кошкина, вызывают ярость Яровой. Она выхватывает из кобуры револьвер, чтобы убить Панову, но тотчас молча, медленно запихивает его обратно. В этой небольшой паузе я стремилась вскрыть тайную психологическую причину, почему вспышка Яровой не получила разрешения: мысль о том, что в действительности она сама предала Кошкина, останавливает ее. Хотелось передать в зрительный зал промелькнувшую у нее мысль: «Да, правда, предала, неумышленно, но предала».

После паузы, с ненавистью, но внешне спокойно, она объясняет, почему не поднялась рука на убийство: «Пулю на тебя жалко тратить: считанные». На брызжущие слюной бессильной злобы слова Пановой отвечает спокойным презрением: «Это все, что осталось тебе в жизни, гад с вырванным жалом». И тоном приказа, яростно: «Уползай с нашей земли».

В этом последнем действии Яровая предстает обновленной, переродившейся. Это уже боец революции. Пережив страшную личную катастрофу, она выросла политически и духовно под влиянием революционной борьбы.

После неудачной попытки добиться от Ярового освобождения Кошкина Любовь поднимает рабочих, заражает их своей страстной устремленностью и ведет к тюрьме. После боя возвращается Любовь, раненная в руку. На просьбу Колосова спрятать в школе преследуемого Ярового она твердо отказывает и презрительно говорит ему: «Ступайте, вы, блаженный». А когда Яровой, переодетый в платье Колосова, хочет убежать, не колеблясь ни минуты, выдает его. «Стойте, товарищи, это не Яровой, – говорит она патрулю, схватившему Колосова вместо Ярового: – Это юродивый маскарад устроил. Яровой туда побежал».

Это большая победа Любови над собой. Не злобу, не месть мужу-врагу хотелось мне донести до зрителя, а революционную сознательность, героическую самоотверженность.

Когда уводили Ярового на расстрел, я стояла неподвижно, прислушиваясь, ожидая выстрела. Раздается выстрел. Выполняя чудесную ремарку автора, на секунду я закрывала глаза, пережив в это мгновение весь крах своей личной жизни. Подойдя к Кошкину, Яровая спокойно рапортует: «Товарищ Роман, оружие из-под дров выдано сегодня кому следует». На слова Кошкина: «Спасибо, я всегда считал вас верным товарищем», – Яровая с полным сознанием своего перерождения, достигнутого в трудной, мучительной борьбе, говорит: «Нет, я только с нынешнего дня верный товарищ».

Эти слова для меня явились ключом к раскрытию и созданию образа, маяком, освещающим длинный и трудный путь, который прошла Яровая, чтобы с полным правом назвать себя «верным товарищем».

Во всех городах СССР театральная жизнь проходила под знаком «Любови Яровой», – на театральном языке «Любовь Яровая» «делала» сезоны.

Константин Андреевич живо интересовался спектаклями «Любови Яровой»; он ездил и в некоторые периферийные театры смотреть, как воплотили там его творение. К сожалению, он не смог приехать в Смоленск и не видел нашего спектакля, но мы поддерживали с ним творческую связь перепиской. Привожу его письма того времени.

6. IV (1926 г.)

Симферополь

Ноябрьский бульв., 33

Милые, хорошие старые друзья!

Кто-то из Вас прислал мне две смоленские афиши с Люб‹овью› Яровой – я взглянул на 1-е имя в исполнителях[9], стало на душе тепло и грустно. Какое тяжкое было время – дни нашей встречи в Симферополе!

Следующий исполнитель – H. H. Васильев[10]!.. Тот ли? Помнит ли долговязого юношу, посвятившего ему не одну теплую строчку? Какое славное было время, какие люди!

Но вот 1-е имя в сле‹дующем› столбце исполнителей. Вот уже сюрприз! Так давно потерял из виду. С этим именем у меня связано воспоминание о другом имени, самом дорогом после родных… Вот написал и расплакался. Вспоминаете ли его, Лидия Федоровна?

Был прошлым летом в Новочеркасске, собрались по этому случаю все уцелевшие рыцари круглого стола, и витала тень того, кого одного все искренне любили. И все же мне кажется, больше всех любил его я.

Ну, как у Вас там моя «Любовь»? Какой из себя колер оказует?

Когда-то я Вам, Павла Леонтьевна, обещал написать роль, достойную Вашего дарования. Обещание это, к сожалению, еще не исполнено.

А Яровая, эта чрезвычайной трудности роль, мне кажется, у Вас должна выйти лучше, чем у многих.

А Павел Анатольевич[11] в Киеве Яровой как козыряет! За два месяца к 30-му аншлагу подошел… Почти в ногу с Малым. При этом хвастает, что ряд его исполнителей лучше, нежели в Малом.

Соблазнительно даже поглядеть. Через неделю еду в Москву и, имея дело в Киеве, думаю непременно заехать туда.

Очень жалею, что Вас не придется увидеть.

Два месяца назад я перенес в Москве тяжелую болезнь (из-за Яровой) и только-только что оправился[12].

Обеим Вам сердечный привет. Спасибо за афиши.

Поклон Ник. Ник. (если он) и Ф. Г. Раневской.

Не играйте, пожалуйста, злосчастную Яровую по изуродованным экземплярам библиотеки Рампа и печатному МОДПИК и будьте здоровы.

К. Тренев.

На это письмо я ответила ему просьбой приехать в Смоленск и посмотреть нашу «Яровую». В письме рассказывала, как я задумала и раскрыла образ Яровой, и спрашивала его мнение: верен ли мой замысел? В ответ получила следующее письмо. Привожу его целиком.

Май 1926 г.

Глубокоуважаемая Павла Леонтьевна!

Вы и Фаина Георгиевна ‹Раневская› с такой исключительной нежностью откликнулись на мое письмо, что мне очень неловко: слишком в малой мере я стою этого… Все же письма Ваши я перечитывал с глубоким волнением. Спасибо Вам.

Очень тронуло меня желание Ваше видеть меня в Смоленске, и захотелось мне видеть Вас непременно. Поезда-то, действительно, очень удобны. Но письма были получены накануне выезда из Москвы. К празднику нужно было попасть домой. А теперь вот через неделю опять тащиться в Москву, и так жаль, что к этому времени у Вас уже закроется сезон.

Перед отъездом в Москву я встретился с арт. Кручининой, которая в восторге от ряда исполнителей в Смоленске, и прежде всего от Яровой и Дуньки. Только с большим состраданием говорила о Вашем театре, особенно об условиях сцены.

Спрашиваете моего мнения насчет Вашего замысла в «Яровой». Прежде всего о внешности: это чудесно! То, что нужно. А то выйдет артистка – чистенькая, нарядная почти, с пустыми руками, как будто из другой комнаты вошла. Правильно, по-моему, и толкование Ваше внутреннего ‹состояния› лица. Но тут дело, конечно, сложней. Вы, вероятно, читали, что В. Н. Пашенную бранят как раз за уклон в противоположную Вам сторону. В «Рабисе» она, между проч‹им›, отвечает:

«Первая по-настоящему глубокая и психологически интересная у меня роль – Любовь Яров‹ая›… Многие винят меня в чересчур большой женственности и мягкости созданного образа, но я сама ставила себе задачу выявить человечность, правду и женственность новой женщины».

Все это, конечно, прекрасно, необходимо. Но у автора есть и другие задачи, того порядка, который более захватил Вас. И в котором… есть своя опасность – засушить. Тут должен быть некий синтез. О себе она говорит: «Я ни в любви, ни в ненависти середины не знаю». Отсюда и трагедия. Вы совершенно правы, что «тем сильней в ней разгорается пламя социальной любви». В этом динамика… Не расскажешь ведь всего этого на бумаге! Чрезвычайно трудная роль, и многое тут должно быть поставлено в минус автору. Ведь и ему далеко не все дано понимать в своем произведении, если только оно – точно произвед‹ение› искусства. Я, напр‹имер›, совершенно искренне не понимаю исключительного успеха этой пьесы даже в Moскве, тем более в провинции. Когда я смотрю ее, испытываю почти сплошное страдание, иногда буквально нестерпимое (если сижу с краю, убегаю). Так сильно колют меня мои авторские грехи (+ работа реперткома), так стыдно перед актерами, публикой. И это вовсе не «авторская скромность». На «Пугачевщине», исключая м‹ожет› б‹ыть› одну картину, я сидел, бывало, с большим самомнением, и сейчас считаю ее неизмеримо выше «Яровой». А вот подите же! Разгадайте тайну – произведения или зрителя? Должно быть, это только по плечу гадалке-хиромантке. Так Вы помните, что она мне предсказала! А я, представьте, только после Вашего письма вспомнил об этом. Тут причина в том, что она отвечала мне на вопросы, волновавшие меня несравненно глубже, чем трафаретная у гадалок слава и деньги…

Ребята мои – сын догоняет меня ростом, дочь обогнала мать.

(Если Вам подвернется последний, 3-й № журнала «30 дней», то увидите там меня с дочкой. Хорошая девица.)

Ну, спасибо Вам, дорогая Павла Леонтьевна!

Прошу кланяться Ник. Ник. ‹Васильеву› и всем так или иначе знающим меня.

Ваш К. Тренев

Низенький поклон Софье Ильинишне ‹Милич›.

Ноябрьский б., 33.

Когда после смоленского сезона мы встретились с Константином Андреевичем в Москве, наши беседы были почти исключительно о «Любови Яровой». О чем бы ни заговорили, – разговор возвращался к «Яровой». Мы наперебой рассказывали Константину Андреевичу, как решалась та или другая сцена в нашем театре, как раскрывались образы пьесы. Константин Андреевич был тронут нашей увлеченностью – он радовался, что его замысел не только не нарушен, но правильно истолкован нами.

Когда же Раневская, игравшая Дуньку в Смоленском театре, начала демонстрировать некоторые кусочки своей роли, он, не сдержав своего восторга, начал громко хохотать. Превосходно владея южным говором, чувствуя фольклор, она прибавляла словечки от себя, которых не было в роли, в чем тут же пришлось ей каяться перед автором пьесы. Константин Андреевич еще веселее рассмеялся: «Нет, это чудесно, молодец, я непременно внесу в пьесу, непременно».

И спустя годы со дня появления пьесы К. Тренева «Любовь Яровая» интерес к ней театра и зрителей не ослабевал, о ней писали, спорили.

Когда Тренев переехал на постоянное жительство в Москву, мы с ним часто встречались. В ожидании квартиры в строящемся писательском доме он с семьей поселился во временно предоставленной ему маленькой тесной квартирке на Тверском бульваре. Обстановка в этой квартирке была самая убогая, вернее – никакой: два стула и стол, вокруг которого размещалась вся семья, кто на табурете, кто на ящике. Когда приходили гости, между табуретом и ящиком клалась доска.

Константин Андреевич абсолютно не тяготился бытовым неустройством, просто не замечал его. Он жил другим – весь был поглощен литературными замыслами. Окрыленный успехом у рабочего зрителя пьес «Пугачевщина» и «Любовь Яровая» и всеобщим признанием его как драматурга, он целиком, почти безраздельно отдался работе для театра. Слава не вскружила ему голову, и он, не переставая, напряженно работал. Когда, бывало, его спрашивали, как идет его работа над новой пьесой, он отвечал: «Работаю, да что-то не получается. Вот Яровое вышло, а Озимое что-то не выходит (не созревает)». Говорил он это с серьезным, озабоченным видом и с присущим ему юмором.

К своей работе для театра Константин Андреевич относился с большой ответственностью и оценивал ее весьма критически, но в суждениях был всегда самостоятелен. Так, он, например, считал, что его пьеса «Жена» выше «Любови Яровой». Об этом он со свойственной ему категоричностью написал мне в 1928 году. Вот это письмо.

(1928)

Дорогая Павла Леонтьевна!

Ваше письмо получил в Москве менее чем за час до отъезда…

…Включение себя в В/юбкомиссию[13] считаю для себя большой честью и радостью. Глубоко и нежно люблю в Вас человека и актрису.

Для юбилея «Вишневый сад» – это ароматно, высокопробно и Вам к лицу. А что от «Жены» Вы отказались (деликатную Вашу мотивировку я свободно расшифровываю), по-моему, Вы не совсем правы: мне представляется, что роль Веры в Ваших руках расцвела и заиграла бы согласно замыслу автора. Пока я видел 2-х Вер – Пашенную в Малом[14] и Аленеву в Большом. Пашенная угробила и роль, и пьесу. У Аленевой же, на репетиц‹иях›, по кр‹айней› мере, выходило весело, приятно, убедительно.

1-я говорит: роли нет, 2-я: за сколько лет дождалась хорошей роли.

Вообще же говоря – пьеса не удалась. Почему и в чем – это я вижу чрезвычайно ясно. Но об этом долго говорить. Сейчас не хочу ни думать о ней, ни читать. (Еще не читал и долго не буду читать ни одной рецензии.) В Москве она идет хорошо, зачастили аншлаги, гомерический хохот и многочисленные аплодисменты среди действия. Но за всем тем чувствуется непреодоленная театром перегруженность, тяжеловесность. Всем этим богата и «Яровая», но там «героика».

Вообще же считаю «Жену» гораздо выше и тоньше Яровой. Это понимают, конечно, немногие, и в провинции пьеса не пойдет.

В пьесе есть много пустых мест, и самое нестерпимое из них – объяснение Грушиных в 1-м акте. Я его написал заново, и буде Вам придется играть, пожалуйста, сообщите – пришлю новый вариант.

Живем помаленьку. Здоровье мое наладилось, и я тороплюсь писать новую пьесу, ибо уверен, что летний мой недуг весьма отразился на «Жене», как, может быть, припомните, в Сим‹феропо›ле Вам пришлось играть в моей заведомо нефритной пьесе. (Недавно захотел перечитать ее[15] – даже черновиков ни клочка не осталось.) Л‹ариса› И‹вановна› и Наташа[16] просят кланяться.

Ваш К. Тренев

Привет Павлу Анатольевичу!

Если захотите писать – спешите: скоро выеду в деревню.

Константин Андреевич любил шутку, даже розыгрыш. Отдыхала я как-то в Кисловодске в 1937 году. Получаю местное заказное письмо. Не узнаю почерка. На конверте читаю: «От Степана Степанова. Санаторий КСУ». В полном недоумении распечатываю и читаю:

Высокоуважаемая Павла Леонтьевна!

С большим прискорбием душевных сил, хотя мне это и очень неприятно, должен известить Вас, что в Комитете по делам искусств начато дело по обвинению Вас в оскорблении, нанесенном Вами одному из самых блестящих драматургов. Каковое оскорбление выразилось в демонстративном сего лице бойкоте при известном Вам приезде Вашем в Москву.

Как истинный Ваш доброжелатель, побуждаемый душевным движением, сообщаю, что дело это Вами может быть потушено одним из двух Ваших поведений: либо не позднее завтрашнего дня положить в дупло старой липы на берегу известной Вам речки Ольховки 500, в крайнем случае 100 рублей в конверте с надписью «неизвестному», либо же – навестить оскорбленную Вами светлую личность в санатории КСУ, предварительно позвонив ему, в крайнем же случае – назначив ему свидание на одной из поэтичнейших скамеек в тенистой аллее волшебного кисловодского парка.

Срок на размышление и ответ – 23 часа.

Если вздумаете обратиться за защитой к милиции или к Вашему влиятельному зятю[17], то имейте в виду, что в милиции меня и без Вас знают, а у Вашего любезного зятя я 3-го дня занял под новую пьесу 31 рубль и считаю: сквалыга! На такое дело мог бы и полсотней рискнуть. За угощение я уж не говорю.

Ваш неизвестный доброжелатель

Встретившись с Константином Андреевичем, я, смеясь, его упрекала: «Что за детский розыгрыш! В первую минуту мне было даже неприятно, пока не догадалась, что это вы… А еще прославленный писатель!..»

С серьезным хмурым лицом он спокойно ответил: «Так вам и надо. Приехала в Москву – не известила. Узнаю – она в Кисловодске. Какое невнимание. Вот за это и получайте!» – И поглаживая, по своей привычке, рукой верхнюю губу, улыбался в усы, довольный, что удачно пошутил…

Как-то раз в разговоре с Константином Андреевичем я с нежностью и обожанием вспоминала А. П. Чехова, говорила о том, какой творческий восторг я всегда испытывала, играя Нину Заречную в «Чайке», Ирину в «Трех сестрах», Аню и Раневскую в «Вишневом саде». Совершенно неожиданно Константин Андреевич предложил мне помогать ему в работе над задуманной им инсценировкой чеховских рассказов. Он тоже любил Чехова и хотел создать пьесу, как он называл – «Чеховиаду», широко охватив чеховскую Русь – чиновную, обывательскую, крестьянскую. Я с восторгом приняла его предложение. Он составил план, нашел сюжетный стержень, то есть главный рассказ, в который включались бы другие рассказы, объединенные единой мыслью – показом России времени Чехова.

Квартирные условия как у меня, так и у него были совершенно не подходящими для такой работы, и он предложил встречаться в музее Малого театра. К сожалению, наша работа над Чеховым, горячо начатая, скоро прекратилась. Летом он мне писал по поводу «Чеховиады»:

Дорогая Павла Леонтьевна!

Если действит‹ельно› Месхетели[18] заинтересован, и «горячо», чеховской пьесой (остается странным его умолчание при последн‹ей› со мной встрече), то об этом нужно с ними договориться и устно – подробно, и письменно – формально. Без этого к работе приступать нельзя. Числа от 19-го до 25 я буду в Москве, по-видимому, буду видеться с Месхетели, и, надо полагать, будем договариваться.

Что касается задания работы Вам, чтобы Вы делали что-н‹ибудь› сейчас, до серьезного обсуждения замысла театром и в частности и в особенности Ю‹рием› А‹лександровичем› ‹3авадским›, тоже трудно. Да и есть ли у Вас под руками весь нужный Чехов. Я сейчас чувствую опасность громоздкой, плоской и прескучной инсценировки. Вот как это преодолеть!

Если хотите, попробуйте подобрать по соответствую‹щим› рассказам («Моя жизнь», «Дом с мезонином», «Скучная история», «Хорошие люди», «Случай из практики») сцены и явления с главной героиней – Лизой или как ее (по «Случаю из практики»), посмотрим, как это может выглядеть.

Главное – необходимо, чтобы до разговора Ю‹рий› А‹лександрович› ознакомился со всеми захватываемыми расск‹азами› Чехова. Иначе не о чем с ним будет говорить.

Кланяется и целует Вас Л‹ариса› И‹вановна›.

Тоже и я.

Ваш К. Тренев 11. VII-34 г.

Удивительная отзывчивость и внимание были отличительными свойствами натуры Константина Андреевича. Он откликался на всякую просьбу. Будучи очень занят работой над новой пьесой, загруженный общественными делами в Союзе писателей, Константин Андреевич, по просьбе одной актрисы, согласился написать ей скетч.

Со всей добросовестностью и горячностью принялся он за работу. Через несколько дней на телефонный призыв Константина Андреевича явилась обрадованная актриса за скетчем. Константин Андреевич развернул перед удивленной актрисой план очень занимательной своеобразной четырехактной комедии.

Прочитывая некоторые сцены, он говорил: «Не знаю, как вам, а на мое ухо – смешно». На просьбу актрисы сократить, сжать все четыре акта до одной сцены на 18–20 минут Константин Андреевич, пряча в ящик стола черновики, полусердито, полушутя проворчал: «Я вам не гений, чтобы писать скетчи».

В моей памяти Константин Андреевич сохранился как человек ласково-насмешливый, обладавший великим даром – юмором. Таким он мне чаще всего вспоминается. Но не всегда я видела его таким. Пришел он как-то ко мне в день 1 Мая, и я сразу заметила, что он был в необычно приподнятом состоянии. «Что с вами, Константин Андреевич, вы какой-то необыкновенный?» – «Сегодня у меня вдвойне светлый праздник, – ответил он, – я принял духовную ванну – был у A. M. Горького, беседовал с ним».

И второй раз мне удалось наблюдать его преображенным. Константин Андреевич праздновал получение правительственной награды – ордена. В клубе писателей был устроен банкет. Приглашены были некоторые писатели, критики, знакомые и близкие друзья. Константин Андреевич встречал всех как гостеприимный хозяин, был, как всегда, прост и ласков, но по-особенному серьезен.

Торжественно-спокойный, он слушал хвалебные речи с застенчивой улыбкой, поглаживая усы одной рукой.

В последний раз я видела его во время войны, кажется, за год до его смерти. Осунувшийся, постаревший и озабоченный, он зашел ко мне по дороге в Союз писателей. На мой вопрос, над чем он работает, он неохотно отвечал: «Чиню, исправляю для Малого театра…» Я напомнила ему о нашей начатой работе по Чехову. Близилась годовщина смерти Чехова. «Неплохо было бы возобновить работу над „Чеховиадой“ к 40-летней годовщине со дня смерти Антона Павловича», – предложила я. Он грустно махнул рукой: «Некогда, да и нездоров я».

Через год в Союзе писателей стоял гроб, был траурный митинг, и мы оплакивали дорогого нам человека и всеми любимого большого писателя.