4. «Имя его примешивают всюду»: российское общество в ожидании нового возвышения графа Витте

Были сведения даже, что Витте станет обер-прокурором Синода?! Вот так камуфлет! Но главнее всего, что дался вдруг всем Витте на память. Ведь неспроста же это?

Из перлюстрированного письма[443]

Вскоре после выхода в апреле 1906 года в отставку Витте отправился за границу, на свою виллу в Биаррице, где и находился вплоть до осени. Согласно его мемуарам, в октябре он получил телеграмму от министра императорского двора, барона В.Б. Фредерикса, которой Сергея Юльевича извещали, что его возвращение в Россию нежелательно. Граф же поспешил в Петербург. Нельзя сказать, что в правительственных кругах были этому рады. В сентябре один из чиновников так передавал настроение, царившее в Совете министров: «Все страшно боятся, чтобы Витте, если он вернется в Россию, не стал путать все карты и вносить в правительство смуту»[444]. 29 октября граф возвратился в столицу. А.А. Киреев, регулярно заносивший в дневник наиболее важные события, 1 ноября 1906 года записал: «Как только Витте приехал, царь к нему отрядил Оболенского, “Котика”, бывшего любовника госпожи Витте! [Очень распространенная в то время в правомонархической среде сплетня. – Э.С.] Они парламентировали целый час! Витте, оказывается, не Куломзин (которого весной выслал царь за границу на 4 месяца)»[445]. По-видимому, личность и масштаб опального министра сами по себе представлялись важным условием, чтобы расценить его возвращение в Россию как «событие дня».

Реакция царя была показательна. 2 ноября 1906 года он писал вдовствующей императрице Марии Федоровне:

Сюда вернулся на днях, к сожалению, граф Витте. Гораздо умнее и удобнее было бы ему жить за границею, потому что сейчас вокруг него делается атмосфера всяких слухов, сплетен и инсинуаций. Уже скверные газеты начинают проповедовать, что он вернется к власти и что он только один может спасти Россию. Очевидно, жидовская клика опять начнет работать, чтобы сеять смуту, которую мне и Столыпину удалось ослабить. Нет, никогда, пока я жив, не поручу я этому человеку самого маленького дела! Довольно прошлого опыта, о котором я вспоминаю как о кошмаре[446].

Неясно, какие именно периодические издания имел в виду император, но известно, что о Витте как о возможном претенденте на пост премьер-министра стали писать в «Русском слове» уже в ноябре – декабре 1906 года[447]. А в феврале 1907-го столичные сплетни об этом появились даже на страницах «Русского знамени»[448].

О новом высоком назначении Витте на крупный дипломатический пост вновь стали писать в конце лета – осенью 1908 года[449]. Якобы граф готовился заменить А.П. Извольского на посту министра иностранных дел. Перспектива дипломатического назначения была для Витте заманчивой. Судя по всему, уже в феврале 1906 года, т. е. еще будучи в должности председателя правительства, он высказывался о желании после отставки стать послом в Париже[450]. В апреле 1906 года царь пообещал назначить его послом в одну из европейских стран. В октябре 1908 года отставной министр в письме к Николаю II напомнил ему об этом, но назначения так и не последовало[451]. Выяснить источник слухов мне не удалось – ясно только, что тон газетной дискуссии задал Меньшиков, написав 2 августа 1908 года статью в «Новом времени»[452]. Инициаторы этой интриги не были доподлинно известны, но среди версий о причинах появления таких разговоров выдвигались и предположения о внутриполитических проблемах[453].

Помимо возвращения на посты, связанные с предыдущим опытом и компетенцией Витте, муссировалась тема его возвращения во власть через публичную сферу. Осенью 1911 года циркулировали слухи, будто Витте планирует создать свой собственный орган печати. Сотрудник Суворина Н.В. Снесарев, регулярно извещавший его о петербургских сплетнях, 18 сентября сообщал, что в городе много говорят о новой газете «Русская заря», которая якобы должна выйти в конце октября; с этой целью Сытин вкупе с Витте и Дорошевичем учреждают специальное товарищество на деньги русского представителя фирмы «Виккерс» – З.В. Захарова[454]. Дорошевич, временно отойдя от «Русского слова», вел переговоры о новой газете и с С.М. Проппером[455].

О новом предприятии графа сообщала и пресса. «Киевлянин», цитируя «Голос Москвы», извещал, что скоро в Петербурге должна выйти газета «Русская Заря», во главе которой предполагал встать граф Витте. «Киевлянин» называл цель и направленность газеты: «Орган этот должен был обслуживать иностранных концессионеров, ищущих казенных и иных поставок в России. ‹…› Переговоры об этом энергично велись нынешним летом и в начале осени. Был намечен состав редакции с Баяном-Колышко во главе. За последние дни, однако, ходят слухи, что дело с выходом новой газеты затягивается»[456].

Сведения об этом предприятии зафиксированы и в рапортах чиновников ДП. 4 ноября один из них докладывал, что решение об издании газеты графом окончательно принято и в этом ему по обыкновению будут содействовать представители газетного мира – Колышко и Манус, журналисты с темной репутацией дельцов-авантюристов, которые преследуют свои коммерческие интересы. Чиновник докладывал, что в свое время «оба вертелись около Витте» и, хотя не имели возможности непосредственно влиять на назначение графа, способствовать этому через свои связи и знакомства – могли. «Уверяют, будто цель “виттовской партии” следующая: в результате выборов положение кабинета станет невыносимым. Тогда-то явится Витте, который на своем посту снова сумеет войти в доверие к Государю»[457].

Косвенным доказательством, что подобные планы существовали, служит письмо Колышко к Витте в связи со смертью Столыпина, где журналист спрашивает: «Теперь газета осуществима… Да?»[458] Неоднократные попытки Вите создать дружественный ему орган печати не были секретом. В 1907 году А.А. Киреев записал в дневнике, что к нему обращался журналист Г.П. Сазонов с предложением соединиться с монархической (славянофильской) партией и основать соответствующую газету. При этом последний не скрывал, что действует от имени графа Витте. Киреев отказался[459].

Новый виток сплетен о газете появился в январе 1912 года и был зафиксирован сотрудниками ДП:

Сегодня много толков и разговоров о том, что окончательно решен выпуск новой петербургской газеты при ближайшем участии графа Витте. Затем получилась заминка, говорили, что Витте стал предъявлять условия, Дорошевич в это время начал переговоры с Проппером. Путилов отказался финансировать предприятие; словом, пошли нелады. ‹…› Сегодня передают, что [Колышко] окончательно удалось убедить графа Витте в необходимости приступить к названному изданию и что равносильно с этим все прежние средства на издание будут даны, преимущественно Путиловым и Захаровым (известным русско-французским архимиллионером). Цель же самого графа, как говорят в обществе, – добиться, при посредстве «влиятельной газеты», избрания в Государственную думу от Петербурга по первой курии; в Думе быть избранным в председатели, а там вернуться к власти. В кружках журналистов, заинтересованных в новой газете, упорно говорят (передается со слов людей, приближенных к Витте), что все вышеизложенное точно совпадает с истинным положением дел о новой «виттовской газете»[460].

Информация об этой затее отставного реформатора встречается и в некоторых других документах ДП. В мае 1912 года у журналистов Руманова и Стембо, арестованных по делу скандальных публикаций о правом терроре, были изъяты бумаги, в том числе связанные с будущей газетой. (Стембо был в курсе дела касательно газеты, хотя и не принимал в нем участия.) На допросе они подтвердили существование проекта учреждения газеты, но «теперь мысль об этом ее издании оставлена»[461]. Среди участников предприятия вновь назывались Сытин, Дорошевич и Колышко. Уточнялся и предполагаемый капитал предприятия – от 300 до 500 тыс. рублей[462]. Согласно сведениям полиции, изменялась главная цель издания (теперь это было «разоблачение деятельности всех охранных отделений и других правительственных учреждений»[463]) и сдвигались сроки его осуществления – на осень 1912 года.

Любопытно, что в мемуарах Колышко и Дорошевича нет упоминаний о газете или попытках ее издания[464]. В воспоминаниях Сытина, написанных в 1920-х годах, об этом тоже ничего не говорится. Издатель признавал, что был хорошо знаком с Витте, но после отставки последнего они почти не виделись. Опальный министр в одну из редких встреч якобы даже укорял его: «Отчего перестали ко мне ходить, не нужен больше, а? А как нужен был, так заходили…»[465] Насколько достоверны эти мемуары? По-видимому, не слишком: Витте в воспоминаниях Сытина – лишь опальный министр, который доживает свой век «спокойно, медленно, без бурь и волнений» и, отойдя от дел, занимается исключительно работой над своими мемуарами[466]. Такой образ Витте не имел ничего общего с действительностью, и издатель «Русского слова», где довольно часто появлялись заказанные графом статьи, не мог этого не знать. Кроме того, в издательстве Сытина выходили отдельными изданиями инспирируемые графом публицистические работы[467]. Возможно, причиной столь активного муссирования этой темы – учреждения новой газеты – являлось и отношение к Сытину. Профессиональные амбиции издателя были гораздо шире того, что ему удалось претворить в жизнь. Его близкий сотрудник, А.В. Руманов, отмечал: «Сытин был поистине ненасытен, ему хотелось издавать решительно все, что потребно для России, от Библии и распоряжений правительства до прокламаций революционеров»[468]. Один из современных исследователей его деятельности предполагает, что слухи имели под собой реальную основу: «Как ни велик был авторитет Сытина, – пишет Е.А. Динерштейн, – в созданной им газетной державе он чувствовал себя ограниченным монархом. Опека Правления его чрезвычайно тяготила. Чтобы от нее избавиться, он пытался путем различного рода комбинаций найти надежный способ контроля положения. Так возникла идея создания в Петербурге второй сытинской газеты, в сотрудники которой он вознамерился пригласить представителей всех общественных кругов – от графа С.Ю. Витте до М. Горького»[469]. В конечном счете Иван Дмитриевич ограничился созданием товарищества, которое с 1912 года стало выпускать газету «День». В дальнейшем, перекупив наиболее популярные газеты, он намеревался образовать первый в России газетный концерн[470].

Информация об издании газеты графа Витте не находит подтверждения в источниках личного происхождения. Это ставит вопрос о специфике сотрудников ДП как трансляторов общественного мнения, их источниках информации и способах работы с ними. Прежде всего полицейские были выраженными представителями «образованного общества», за настроениями которого призваны были наблюдать. Претендуя на роль посредников между властью и обществом, чины ДП фиксировали в своих отчетах все существовавшие в обществе версии и интерпретации событий, которые могли бы представлять интерес для правительства. Среди их источников информации были как уникальные (секретная агентура, наблюдение, материалы перлюстрированных писем), так и взятые из общего информационного пространства данные (пресса, различные печатные издания, уставы обществ, слухи, разговоры и т. д.)[471].

Вероятно, этим объяснялись и расхождения в оценках, к примеру, целей Витте, которые он якобы преследовал, решив создать собственную газету. Суждения в докладах обуславливались характером той активности, которую Витте развивал в текущий политический момент (т. е. информационными поводами, вбрасываемыми графом в круговорот общественного мнения). Среди этих суждений – постоянные разговоры о новом призвании Витте во власть, о разоблачениях им полиции в связи с покушением и т. д. Очевидно, что сотрудники департамента не имели представления о действительных намерениях власти (императора) в отношении сановника и являлись скорее фиксаторами наиболее распространенных в обществе версий.

Весной 1912 года началась подготовка к выборам в IV Государственную думу. В это же самое время вновь заговорили о возвышении Витте и о том, что с этой целью он делает ставку на Г.Е. Распутина. Один из знакомых графа в Москве, по-видимому не занимавший высоких постов в правительстве, но хорошо знавший настроение общества, писал Сергею Юльевичу 17 марта 1912 года: в Москве только и разговоров, что об их, Витте с Распутиным, тайных происках. Отправитель сообщал, что его часто просят подтвердить или опровергнуть эти толки, потому как его знакомство с графом известно: «Меня сегодня на эту тему расспрашивали по крайней мере десяток раз, и спрашивали все в такой форме, что решительно невозможно что-нибудь не ответить». Отмечая те или иные пересуды москвичей о «старце», знакомый добавлял: «Передавать Вам о них не могу, потому что я не в состоянии подыскать приличной формы для передачи этих разговоров». По утверждению знакомого Витте, слухи о том, что граф – «самый пламенный и сильный защитник Распутина в высших сферах», были пущены в оборот А.И. Гучковым[472]. Лидер октябристов занимал по отношению к Распутину непримиримую позицию, добиваясь его удаления от царского двора.

Вопрос об отношениях между Витте и Распутиным сложен. Есть немало мемуарных свидетельств того, что отставной министр пытался через «старца» повлиять на Николая II и вернуться к власти. Но эти сведения очень разноречивы. Если верить воспоминаниям А.А. Спасского-Одынца, в декабре 1913 года он был неожиданно приглашен на завтрак к директору фирмы «Деньги» А.Ф. Филиппову, где находился и Распутин. Там бывшего секретаря Витте якобы стали просить свести «старца» с графом. Спасский отказался, пообещав лишь, что сообщит ему о «большом желании Распутина быть принятым графом»[473]. Один из «секретарей» Распутина, известный А.С. Симанович, писал, что именно благодаря его содействию Сергей Юльевич и «старец» впервые встретились лично и будто бы уже в начале Первой мировой войны, осенью 1914 года, Витте пообещал Симановичу в благодарность за содействие разрешить «еврейский вопрос», как только вернется к власти. Согласно версии Симановича, граф и Распутин даже условились купить «Новое время», чтобы прекратить шовинистическую агитацию, развернутую газетой в начале войны[474]. В то же время существуют другие свидетельства, согласно которым Витте и Распутин познакомились раньше, по-видимому в 1910 году. Согласно воспоминаниям отца Илиодора, Распутин и их общий знакомый, журналист Г.П. Сазонов, уговаривали его в апреле 1910 года поехать к Витте. «Старец», к этому времени посетивший графа несколько раз, полагал, что Витте «человек хороший», и считал его «особенно дорогим другом» и «очень умным и благородным», а потому пытался провести его на «какой-либо высокий пост», к чему, говорил Распутин Илиодору, граф «очень стремится, но, – заключал “старец”, – пока не выходит»[475]. 18 августа 1911 года Сазонов, полагавший, как и Распутин, что Столыпин скоро получит отставку, спрашивал Витте в письме, не согласится ли он стать премьером. «Старец» якобы готов был всячески этому способствовать[476]. О данном эпизоде журналист позже рассказывал и В.Н. Коковцову[477]. Кроме того, в литературе неоднократно отмечались встречи Матильды Витте со «старцем» при посредстве духовника их семьи и знакомого Распутина – епископа Варнавы[478]. Возможно, контакты сановника со «старцем» происходили через супругу. Единственное документальное свидетельство, которое заслуживает доверия, – это данные наружного наблюдения за графом, в которых зафиксировано, что 7 сентября 1914 года Витте посетил Варнаву «в то время, когда у последнего находился Распутин, пробыв там 45 минут»[479].

Если верить свидетельствам Сазонова и отца Илиодора, то в 1913 и 1914 годах Сергей Юльевич и «старец» уже были знакомы лично и версия Симановича недостоверна. Скорее, в данном случае можно наблюдать, как активируются юдофильская репутация Витте, представление о его манипуляциях общественным мнением и даже недавние пересуды о намерении издавать собственную газету. Одно можно сказать наверняка: уже с 1910 года начали рассуждать об особых связях между Витте и Распутиным, а в 1912 году эти разговоры стали намного интенсивнее[480].

Тему отношений отставного министра с Распутиным затрагивал не только Гучков, но и давний противник Витте «справа» – генерал Богданович. В своих письмах к императору генерал несколько раз касался этого сюжета. Так, в письме от 25 февраля 1912 года он докладывал:

Григорий Распутин уже давно вошел в тесную близость с графом Витте. Жена этого Иуды ездит к Распутину на радения, сидит там публично у ног этого хлыста, целует ему ноги. Дальше идти уже некуда. Каждому становится ясно, что идет дьявольская игра, где становится на карту жизнь Ваша, Вашего сына, существование Вашей династии. Распутин оказывается не только паразитом Вашего дома, но и орудием в руках [такого] человека, как Витте, которому не привыкать, в чаду своего безумного честолюбия, играть, как марионетками, Гапонами, Носарями и им подобными. Распутин в его руках не первый и, кажется, не последний. Сатанинские сети плетутся около Царствующего Дома, но мы видим только снующий челночок, а угадываем – преступную, хоть и скрывающуюся, руку[481].

То, о чем Богданович сообщал императору конфиденциально, активно обсуждалось в обществе: «Мне думается, что вся эта распутинская история, и грязные слухи о желании “их” посвятить его в иереи, и гипноз Распутина, и “половые утешения” дам очень высокого положения, – все это не обошлось без инициативы графа Витте. Сначала Гапон и вопрос о Патриархе, потом Распутин и слухи – цель одна и та же, разница в способах ее осуществления»[482].

В другом перехваченном послании отмечалось: «Прислушиваясь к тому, что говорят в различных кругах общества, приходишь к заключению, что мы переживаем, пожалуй, более смутную пору, чем перед 1904–1905 гг. Распутин, Илиодор, Гермоген и пр[очие] – чем это хуже Зубатова и Гапона? Граф Витте в стороне, но имя его примешивают всюду. На верхах, говорят, большая растерянность»[483].

Приведенные выше цитаты крайне любопытны тем, в какой роли выступает в них граф. Явно можно выделить образ Витте-«кукловода», который дергает за ниточки, заставляя других действовать по своей указке. Упоминание о Гапоне только подпитывало уже распространенную репутацию графа: образ его приобретал в глазах публики явственные и знакомые очертания[484]. Важно вспомнить и фразу Гучкова, который в происках правых против Столыпина отводил Витте роль «руководящей и направляющей» руки, хотя и скрытой от посторонних глаз. В изображении Богдановича отставной министр нарисован исключительно темными красками и представляет собой злокозненного заговорщика, стремящегося уничтожить династию, – этот дискурс был сформирован среди крайних правых уже чуть ли не с первых дней его реформаторской деятельности. В других откликах на первый план выходили властность Сергея Юльевича и искушенность в интригах, заставлявшие других подчиняться его воле.

Так, некоторые представители общества воспринимали в качестве марионетки Витте действующего премьера Коковцова. Весной 1912 года в одном из писем, где комментировалась очередная сплетня о скором призвании графа к власти, признавалось: «Витте ведет отчаянную интригу: Коковцов его ставленник»[485]. «По-моему, от Коковцова сильно попахивает Витте: недаром же он был его товарищем», – предполагал автор другого перехваченного письма[486]. Возможно, для публики отчасти был важен тот факт, что Коковцов являлся когда-то одним из сотрудников графа, но очевидно и то, что действующий премьер-министр воспринимался в данном случае как объект влияния. Отношение к Коковцову было в обществе неоднозначным: некоторые считали его «слабым» политиком, по крайней мере по сравнению с предшественниками. Помимо личностных характеристик отставного и действующего премьер-министров, распространение слухов о Витте свидетельствовало и об общественных настроениях, наиболее общий мотив которых можно определить как растерянность. Князь В.М. Голицын, бывший московский голова, записал в дневнике 11 апреля 1912 года: «Пошли слухи о том, что Витте возвращается к власти и что [растерянный] Петербург думает о перемене курса. Не верю ни тому, ни другому. Витте слишком умен, чтобы взять власть в руки в настоящую минуту…»[487]

На нестабильную атмосферу в обществе указывали и в среде правых; и снова в разговорах так или иначе фигурировал отставной реформатор. Член Государственного совета В. Череванский сообщал своему знакомому: «Юаншикай-Витте[488] вновь выплывает на поверхность нашего мутного океана. Да возрадуются чухонцы и все Юдки, Гершки и Матильды»[489]. Для Череванского, таким образом, возможное возвращение Витте означало угрозу националистическому курсу и усиление инородцев. Для кого-то вести о Витте и вовсе таили в себе угрозу «монархическому делу»:

Неужели граф Витте получает высокий пост? Что же это будет – погибнет русское монархическое дело. Кто-то добивается конституции, а еще и того ужаснее. Война не сегодня завтра, и опять у власти этот «злой гений» нашего отечества, принесший столько позора и горя. Неужели это непредотвратимо? Неужели уже поздно? Сколько горя нам предстоит опять испытать из-за этого ужасного человека. Евреи заполонят и окончательно завладеют Россией через его посредство. Ведь он – масон, – этим все определено, все сказано[490].

«Горячую» новость, будоражащую публику, сообщал Дубровину и правый деятель В. Крушеван: «У нас уже 10 дней в высшем кругу общества сильно поговаривают о Витте и даже прочат его в премьер-министры. Неужели это возможно? До меня дошли слухи, что Д.И. Пихно очень расположен к Витте и якобы способствует ему пробраться к власти. Это я докладываю Вам для сведения, но за точность не ручаюсь»[491].

Можно привести целый ряд подобных документов[492]. Вряд ли процитированные выше выдержки из писем можно назвать оригинальными – в них содержатся довольно банальные утверждения о репутации Витте. Вместе с тем такой сильный эмоциональный отклик, причем в ответ на непроверенную информацию или на очередной слух, красноречив сам по себе. В источниковедческом плане он ценен по меньшей мере одним: не приходится сомневаться в непритворной искренности, настороженности, переходящей в страх перед последствиями возможного возвращения Витте к власти. Отставной бюрократ, фактически не занимающий никаких ответственных постов, прочно ассоциировался с нежелательным – для людей, исповедующих подобные взгляды, – поворотом в общественно-политической жизни. Очевидно, также можно говорить о растерянности и ощущении нарастающего кризиса среди крайних монархистов.

Помимо внутренних неурядиц, сильное беспокойство в обществе вызывали и вопросы внешней политики. Предполагалось, что граф, ввиду своего разностороннего опыта, вполне может вернуться в качестве руководителя российской дипломатии.

О назначении Витте на место С.Д. Сазонова, министра иностранных дел (1910–1916), стали говорить именно весной 1912 года. Один из чиновников ведомства передавал в личном послании разговоры публики: «Говорят, у нас в министерстве предстоит перемена шефа: вместо Сазонова прочат Витте, с титулом канцлера»[493]. В интерпретации автора другого перехваченного письма, также датированного мартом 1912 года, сам факт разрастания слухов о скором новом возвышении отставного реформатора служил определенным симптомом перемен в закулисье высших сфер накануне выборов в Государственную думу: «А что-то как будто полевело в сферах ‹…› Витте ездил в Царское Село, а на днях едет в Ливадию. Кто говорит – займет место Сазонова, а кто прочит его министром финансов ‹…› Были сведения даже, что Витте станет обер-прокурором Синода?! Вот так камуфлет! Но главнее всего, что дался вдруг всем Витте на память. Ведь неспроста же это?»[494] В данном случае важна была не столько возможная новая должность графа, сколько постоянное упоминание его имени в околополитических сплетнях, порой доходивших до абсурда.

Наконец, интерес представляет и более позднее письмо (от мая 1912 года) из Одессы, адресованное лично графу Витте. Оно позволяет утверждать, что сплетни комментировались и приверженцами крайних политических течений:

На днях член Государственной думы А.К. Демьянович, будучи в Одессе, в одном обществе, где говорили, как о слухе, о предстоящем назначении Вас министром иностранных дел, дал очень плохую оценку почти всем министрам, и, по его мнению, единственный умный и способный человек, который знает все и вертеть умеет колесом, – это граф Витте, – будто такого же мнения держится большинство депутатов. Демьянович – крайний правый[495]. ‹…› Цель моего письма заключается в том, что если бы Вам понадобились какие-нибудь сведения от правой организации, то я надеюсь, что Демьянович мне их даст…[496]

Отношение к Сазонову в русском обществе не было однозначным: его жестко критиковали за отступление перед австро-германским блоком на Лондонской мирной конференции 1912–1913 годов, где российская дипломатия согласилась с требованием стран Тройственного союза создать отдельное албанское государство и таким образом отрезать Сербию от Адриатического моря. Интересно, что подобный же список «претензий» был к Сазонову и у Витте. Так, И.И. Толстой 13 декабря 1912 года записал содержание беседы с графом, посетившим его с дружеским визитом. В ходе доверительного разговора бывший министр финансов назвал внешнюю политику Сазонова «бездарной», также нелестно отозвавшись о его роли на Лондонской конференции[497]. На рубеже 1912–1913 годов антисазоновские настроения в обществе усилились, и дело было не просто в симпатиях и антипатиях: «в сферах» шла жесткая закулисная борьба за смещение Коковцова с должности премьер-министра, и атака на Сазонова являлась частью этой кампании. В прессе велась травля министра иностранных дел, в ходе которой высказывалась мысль, что министерство нуждается в притоке новых, «энергичных» людей[498]. Вероятно, именно такие тенденции в общественных настроениях следует считать импульсом, порождавшим толки о скорой отставке Сазонова. В этом смысле кандидатура Витте как его возможного преемника была не случайной.

Любопытно письмо некоего М. Леоновича из Женевы, принадлежавшего к числу постоянных корреспондентов графа. В марте 1912 года Леонович передавал Сергею Юльевичу мнение одного из американских дипломатов, высказанное в момент отзыва из Турции Н.В. Чарыкова[499]:

Ваша дипломатия переживает серьезный момент. Еще на Берлинском конгрессе старая школа салонных дипломатов оказалась совершенно не удовлетворяющей требованиям времени ‹…› Россия крепнет и возрождается, но нужны руководители с гениальным умом и богатым опытом. ‹…› В дипломатических русских кругах постоянно слышатся жалобы на то, что нет людей и что потому на виднейших местах приходится держать старцев, перешедших «все пределы возраста». У вас есть человек, который мог бы взять на себя колоссальную задачу научной постановки русской политики. Это граф С.Ю. Витте. Его финансовая система вынесла все испытания. А в наше время политика неразрывно связана с экономикой. Компетентность Витте как финансиста вне сомнений, и этого достаточно, чтобы считать его человеком, без которого России не обойтись, если [бы] даже у него и не было блестящего дипломатического дебюта у нас в Америке. Но пойдет ли Витте на вторую и даже на первую роль при настоящих условиях? ‹…› Разрешение славянского вопроса – величайшая проблема XX века ‹…› найдется ли в России свой Бисмарк и Меттерних – покажет будущее[500].

Это письмо представляется показательным по нескольким причинам. Очевидно, что – в условиях обострения обстановки на Балканском полуострове и европейской неурядицы – на повестке дня в обществе был вопрос о том, что нужен некий посредник, обладающий достаточным опытом в разрешении международных конфликтов, компетентностью и определенным политическим весом. Для сравнения сопоставлю процитированный выше документ с материалами прессы.

Примечательны в этом отношении статьи выдающегося еврейского писателя Шолом-Алейхема. В 1913 году крупная варшавская газета «Гайнт» («Сегодня») предложила ему писать политические фельетоны, в первую очередь о международной политике, под маской одного из придуманных им героев – простоватого Менахем-Мендла[501]. В основе сюжета лежит переписка между Менахем-Мендлом, типичным «человеком воздуха», который путешествует по свету в поисках легких заработков, и его женой, Шейной-Шейндл, мир и кругозор которой ограничен пределами местечка. Эти фельетоны выходили в течение почти всего года. Основной международной проблемой 1913 года, о которой в них шла речь, были Балканские войны. Так, в очередном «письме», от 27 апреля, обсуждая нарастание противоречий между «великими державами» по вопросу Дарданелл, Менахем-Мендл определил суть проблемы – не хватает посредника: «Настоящий маклер, когда он вмешается в нужное время, совершенно меняет все дело. Так, например, вышло у дяди Пини с тетей Рейзей[502]. Если бы тогда не вмешались два маклера, Витя[503] с одной стороны, и Рузенвельт[504] – с другой, кто знает, чем бы дело кончилось…»[505]

Имя Витте упоминалось как пример образцового посредника. В фельетоне от 30 мая Шолом-Алейхем продолжил обсуждать международные проблемы в выбранной им манере, выразив догадку, что вскоре Россия перейдет к более решительным действиям в связи с переменой главы Министерства иностранных дел: «Поговаривают, что Сезонов[506] подает в отставку, а на его место приходит Витя, наш Витя. Видишь, это уж совсем другая политика и другие дела. Витя, понимаешь ли, мишелону[507]. Он уж точно знает, что такое “гос”[508], “бес” и “столаж”[509]. Он, между прочим, был министром финансов! Он им всем может дать фору и заткнуть их [великие державы. – Э.С.] за пояс!»[510]

В этой статье – надо заметить, как и в письме М. Леоновича, – имеется отсылка к осведомленности графа в финансовых и биржевых операциях. Качества, присущие ему как многоопытному министру финансов и обычно расцениваемые современниками скорее в негативном ключе, – хитрость, изворотливость, смелость, ловкость – в данном случае превращались в его преимущества, делая графа потенциальным медиатором в разрешении острейшего и запутанного общеевропейского конфликта.

В следующем фельетоне, от 6 июня, написанном также от лица Менахем-Мендла, Шолом-Алейхем заявлял об этом еще более откровенно:

Я завидую Вите, в котором купеческий азарт сочетается с хитростью настоящего биржевика, прирожденного шпегелянта. Поговаривают, дал бы Бог, чтобы это оказалось правдой, что вскоре он снова возвысится. Я бы тогда, – говорю я, – тоже возвысился. У меня для него, – говорю я, – есть особая комбинация, и с ним мне не понадобится никакой посредник. С ним я сам смогу, – говорю я, – обо всем договориться. Он когда-то жил в Одессе, так, говорят, он хорошо понимает по-еврейски, в крайнем случае у него жена мишелону, ее зовут Матильда… Это не секрет, с ней знакомы гомельские маклеры…[511]

Разумеется, следует иметь в виду, что в этих фельетонах изложена точка зрения не самого Шолом-Алейхема, а вымышленного героя, маски, которая транслирует вкусы и мнения «простых людей», мещанских еврейских кругов. Этот источник прекрасно иллюстрирует и сложившуюся юдофильскую репутацию Витте. Снова актуализируется сюжет с его супругой как связующим звеном между графом и евреями. Важно подчеркнуть, что мнимое юдофильство сановника расценивается в данном случае, безусловно, положительно.

Иными словами, можно утверждать, что слухи о назначении Витте министром иностранных дел имели хождение не только среди «высшего общества», но и в мещанских (в частности – еврейских) кругах. Кроме того, можно говорить об их широкой распространенности. Также можно утверждать, что Витте не был главным распространителем этих сплетен. Невозможно представить, чтобы у публициста еврейской газеты существовала договоренность с отставным министром. Скорее, эта тема была у всех на устах, а потому и стала предметом обсуждения.

Весьма характерна тактика Витте в связи с появлением подобных разговоров. Отставной министр не высказывался публично о том, что стремится занять министерский пост, однако не упускал возможности раскритиковать действующих дипломатов. Так, в октябре 1912 года, вскоре после начала Первой Балканской войны, в письме к своему давнему корреспонденту, американскому журналисту Г. Бернштейну, Витте выразил мнение относительно проблем международной политики: «Что касается положения на Балканах, кажется мне, что оно поведет к весьма серьезным последствиям. ‹…› В данном случае неожиданностью является только близорукость или, правильнее говоря, полная слепота официальных дипломатов, которые не предвидели возможности такого случая, не приготовились к нему и еще по нынешний день ходят ощупью в потемках. О, какая замечательная убогость талантами»[512].

В этом же письме Витте опровергал сплетни о своем скором назначении: «Что же касается носящегося слуха, что вскоре я займу пост министра иностранных дел, то могу вам сказать, что для меня теперь было бы слишком поздно начинать карьеру, тем более когда я ее давно окончил». Тем не менее граф оставлял себе простор для маневра, намекая: «Разве только какие-нибудь чрезвычайные обстоятельства могли бы заставить меня изменить свой взгляд на это дело»[513]. В мае 1914 года он вновь убеждал Бернштейна, что возвращаться к активной политической деятельности не собирается[514]. Впрочем, нельзя сбрасывать со счетов и тот факт, что отставной государственный деятель был осведомлен о перлюстрации и поэтому понимал: среди тех, кто прочтет его письма, будут и агенты ДП, а в исключительных случаях и сам Коковцов. Данное обстоятельство следует учитывать, анализируя корреспонденцию Витте, – это касается, например, даже его письма к сестре, где он опровергает ее сведения о своем новом возвышении[515].

Кроме того, в целом ряде писем он пытался создать образ опытного эксперта в международных делах, не в пример действующим дипломатам. В письме к издателю Б.Б. Глинскому, комментируя разразившуюся Первую Балканскую войну, Витте вскользь упоминал о Портсмутском мире: «Мы переживаем великий исторический момент. ‹…› Один из главнейших мотивов заключения Портсмутского договора – освободиться от бездны Дальнего Востока, чтобы быть в подобающем положении на Западе. Прошло 7 лет – не может быть, чтобы мы не были готовы, конечно, не для того, чтобы воевать, а для того, чтобы иметь свое “я”, а не “я” почтеннейших Пуанкарэ [sic. – Примеч. ред.], Грея и прочих уважаемых деятелей»[516].

В переписке с Бернштейном граф неоднократно возвращался к теме Балканских войн, то и дело высказывая свои суждения на этот счет[517].

Можно предположить, почему в обществе в качестве кандидата на дипломатический пост обсуждался именно Витте. При этом интересна перекличка внешнеполитических и экономических сюжетов: как видно, одним из оснований служила опытность бывшего министра в финансовых вопросах. Роль Витте при подписании мирного договора с Японией в 1905 году также была одной из причин того, что некоторые представители общества, рассуждая о необходимости перемены вектора в российской внешней политике, останавливали свой выбор на «Портсмутском герое». Кроме того, масштаб и разносторонность его личности, предшествующая репутация являлись не просто значимыми, но главными причинами неумолкавших разговоров публики о новом призыве реформатора к власти.

Следующим важным этапом в разговорах о Витте стал рубеж 1913–1914 годов. В одной из своих публицистических работ Г. Бернштейн, предваряя интервью с графом (1908 год), описывал его как опального вельможу, находящегося не у власти. Характеризуя же общее отношение к своему герою в российском обществе, журналист (книга вышла в 1913 году) признавал: «Повсеместно распространено чувство, что дни графа Витте еще не сочтены, что его призовут при первой чрезвычайной ситуации. Известный российский государственный деятель, говоря о Витте, заметил: “Выдающиеся умы, такие как Витте, не могут быть устранены надолго, особенно учитывая посредственность остальной бюрократии. Даже после падения они не утрачивают своей силы, и, конечно, он непременно снова возвысится”»[518].

Несмотря на то что Бернштейн поддерживал с графом близкие отношения, вряд ли эти слова были инициированы последним – скорее, журналист лишь признавал то, что было у всех на устах. Уместно привести еще одно свидетельство. В декабре 1913 года в петербургском высшем обществе и банковских кругах ходили слухи о скором возвращении Витте к власти. Уже упоминавшийся предприниматель А.Ф. Филиппов пребывал под впечатлением от сказанного графиней М.Э. Клейнмихель на завтраке у предпринимателя М.И. Терещенко: «Таких, как Витте, у нас в России немного, и, несомненно, будут вынуждены его позвать… его скоро позовут»[519].

В начале 1914 года Витте открыл кампанию против Коковцова, критикуя премьер-министра с трибуны Государственного совета[520]. Яростная полемика двух премьеров – отставного и действующего – вылилась и на страницы газет[521]. В своих расчетах на возможное возвращение к власти Витте опирался на главноуправляющего землеустройством и земледелием, А.В. Кривошеина. Тот также был заинтересован в отстранении Коковцова. Помимо Кривошеина, во временную коалицию с Витте входили князь В.П. Мещерский и Г.Е. Распутин (последний выступал борцом за народную трезвость). Заговорщики делали ставку и на нового управляющего Министерством финансов, П.Л. Барка, который был обязан Сергею Юльевичу своей стремительной карьерой в финансовом ведомстве[522]. В январе – феврале 1914 года в прессу стали проникать очередные слухи о скором возвращении Витте в «большую политику»[523], они циркулировали вплоть до мая[524]. Широкое распространение таких слухов отмечалось в донесениях агентов ДП, которые полагали, что неверно считать эту информацию полностью вымышленной:

Назначение Витте уже бы состоялось, если бы дворцовая партия не настаивала на назначении Щегловитова [министра юстиции. – Э.С.]. Такие разговоры слышатся повсюду. ‹…› В редакции «Речи» этот слух рассказывали ЗА ВЕРНОЕ такому опытному в оценке «слухов» человеку, как пишущий эти строки. И, как пишущий эти строки ни настроен скептически по отношению ко всем подобным «слухам», надо сознаться, что на этот раз чувствуется как будто что-то имеющее подобие правды[525].

Комментируя в личной переписке публичные разговоры на свой счет, Витте заявлял, что эти сведения неверны и снова становиться министром он не собирается[526].

Однако те же слухи в полной мере нашли отражение в газетных откликах на смерть графа. Журналист Колышко, отзываясь на кончину своего сановного покровителя, написал для «Русского слова» фельетон; в нем приводились разговоры, невольным свидетелем которых, будучи на похоронах Витте, Колышко якобы оказался:

Я стоял у низкого катафалка с поверженным во прах большим человеком. ‹…› Под звуки погребального песнопения в ушах неотвязно повторялось: «Бедный, бедный большой ребенок!»… Сзади меня, точно в унисон, кто-то произнес:

– Бедный, бедный большой человек!

Ему ответили:

– Да, да! Какая потеря для России!..

– В такую минуту…

– Невозместим!.. Незаменим!..

Я оглянулся. Говорили два заклятых врага покойного. Возле них стояли другие антивиттисты. Целый угол большого дома был занят людьми, которые без грубого ругательства не произносили имени покойного, обливали его клеветой. ‹…›

– Народу наваливает, – продолжали сзади.

– Помилуйте! Такой покойник!

– Глядите, и Икс здесь! Да ведь его и близко сюда не подпускали. Он такие мерзости про покойного…

– Эге, батенька, да вы не в курсе. После смерти Игрека[527] Икс хвостом метет. Опорных пунктов ищет. Тонкая штука!..

– Наглость какая!..

– Да вы, кажется, не знаете последнего поворота колеса фортуны. Ведь граф-то поторопился умереть. Ей-ей! Не прошло бы полугода, он вернулся бы к власти…

– Да что вы?

– Партия врагов Кривошеина выдвигала…

Голоса затихли, потом опять поднялись.

– Знаете, чай, какое у нас раздвоение в Петрограде… Без тяжелой артиллерии одолеть друг друга не могут. Витте – 42-сантиметровое орудие. Его уже наладили, зарядили. Сигнала ждали. Понимаете теперь, почему здесь и Икс, и Зет – прихвостни великих игроков, факторы и комиссионеры… Понимаете, что они потеряли?!.. Какой куртажец улыбнулся!

– Чего же они ждали так долго? Извели сердешного…

– Да разве ж к этакому человеку скорее подойдешь? Не Коковцов… Дай ему власть, так он куда взмахнет? Кто это может знать? Разгромит! В пятно смажет… К Витте эти господа прибегли тогда лишь, когда других средств не оказалось… К Витте прибегнуть сладко, как в петлю лезть…[528]

Для чего известный публицист написал этот фельетон в самой популярной газете России? Смерть Витте позволила ему лишний раз напомнить о себе. Благодаря фельетону Колышко мог также поддержать свою репутацию искушенного в закулисных интригах человека. А кроме того, публика наверняка не забыла о слухах по поводу ожидаемого нового возвышения графа, еще недавно ходивших в столице. Неизвестно, существовали ли «Икс» и «Зет» в действительности, но такого рода загадки наверняка будоражили воображение читателей, а для опытного газетчика интерес публики – это источник, подпитывающий популярность.

Замечу, что главная мысль статьи – сожаление об уходе Витте с политической сцены России и признание его незаменимости – была в либеральной прессе расхожей. Газета «Одесский листок» в редакционной заметке «Тяжелая утрата» заявляла: «Россия потеряла большого человека, который далеко не успел исчерпать свои таланты и колоссальную трудоспособность. С этой точки зрения утрата тяжелая, невознаградимая»[529]. Член Государственного совета, экономист, профессор Московского университета И.Х. Озеров со страниц «Голоса Москвы» с сожалением отмечал: «Лишение такого деятеля, с большим размахом и инициативой, особенно ощутимо теперь. Многие задачи, перед которыми стоит наше отечество, граф Витте в состоянии был бы разрешить»[530]. Наконец, «Русские ведомости» заявили: «Нельзя не выразить глубокого горя за Россию, что она теряет в эту великую эпоху ее истории выдающегося государственного человека и финансиста. И в вопросе о постановке на правильный путь наших финансов ему, конечно, выпала бы выдающаяся роль»[531]. Журналист популярного массового издания «Петроградская газета» утверждал: «Когда опускали С.Ю. Витте в могилу, один из присутствующих при этом печальном похоронном обряде сказал: “Как немного оставалось ему дожить до того времени, когда исторические события, быть может, снова выдвинули бы на первый план его крупную политическую фигуру!”»[532]

Подобная риторика, конечно, характерна для некрологов. Однако в прессе признавалось, что такие отклики – не только дань особенностям жанра, но и результат интереса общества к Витте и следствие ожиданий, еще вчера связываемых с его фигурой. Клячко в одной из статей писал: «С самого момента его ухода [в отставку] установилось убеждение, что граф С.Ю. Витте вернется к деятельности. И его имя не сходило все время с уст и со столбцов печати. Его называли кандидатом чуть ли не на все посты. Сам граф С.Ю. Витте относился скептически к этим слухам». Журналист добавлял, что разговоры о новом возвращении опального реформатора к власти не прекращались до его последнего дня[533].

Конечно, статью Клячко можно объяснять его приближенностью и симпатией к почившему. Однако приведем для сравнения фельетон одной из множества провинциальных газет, издававшейся в Николаеве. Здесь эти настроения публики выражены еще сильнее:

Витте как-то особенно интересовались все и вся, независимо от политических убеждений и направлений. Популярность его могла быть чрезвычайно завидной для представителей наших сфер, вообще не знакомых с этим удовольствием. ‹…› Казалось, что удивительно разнообразный калейдоскоп русской государственной жизни за последние 10–12 лет непременно требовал выступления какого-то особенного деятеля, и этим деятелем народная молва не переставала считать С.Ю. Витте. Точно легендой окуталось его имя. Его отставка превратилась в опалу, из которой вот-вот должны были призвать его. При всякой перемене министерства вместо вероятных кандидатов почему-то называли всегда С.Ю. Витте. Точно по этой народной легенде он был незаменим, точно он был именно тот, который должен вывести Россию из того тупика, в который приводили те или иные события. И сегодня обыватель, развернув газету, прежде всего скажет: «Его послали бы на конференцию после войны». ‹…› К Витте постоянно обращались, его интервьюировали, о нем многозначительно всегда что-то сообщали. Печать при незрелости русской общественно-политической мысли постоянно вселяла в публику какие-то смутные ожидания[534].

Итак, в российском обществе на протяжении долгого времени ходили слухи, что Витте скоро непременно вернется. Не имело большого значения для общественного мнения, какой пост мог бы занять граф. Повсеместно бытовало убеждение, что любая, даже малозначительная должность очень быстро позволит ему снова взять в свои руки высшую власть и направлять российскую политику. Подобные утверждения основывались на его репутации и прошлом опыте.

Был ли у отставного реформатора действительный шанс вновь прийти к власти? В большом объеме мемуарной литературы современники задним числом заявляли, что после 1906 года Витте таких шансов не имел. В этом убеждено и большинство исследователей. В некоторых работах это отсутствие шансов признается за данность, в других – объясняется сложными отношениями между сановником и монархом, а также несоответствием Витте запросам конституционной эпохи российской истории[535]. Однако то, в чем были уверены мемуаристы и позднее исследователи, вовсе не казалось очевидным общественному мнению в России начала XX века. Напротив, возвышение опального реформатора оценивалось в России периода «думской монархии» как вполне реальная перспектива.