2. «Германофил»: реакция общества на антивоенную позицию С.Ю. Витте

К началу войны Витте подошел со сформировавшейся репутацией человека, сочувственно относящегося к Германии. Общество, охваченное патриотическим порывом, воспринимало публичную антимилитаристскую позицию Витте как подтверждение его германофильства. Если верить жандармскому генералу А.И. Спиридовичу, «Витте считали главой “германофильской партии”, что еще больше вооружало против него государя»[757]. Согласно сведениям английского посла Дж. Бьюкенена, его французский коллега, М. Палеолог, в ноябре 1914 года сказал министру иностранных дел Сазонову, что царь должен остановить Витте, мирная агитация которого приобретает «угрожающие размеры». Сазонов предложил дипломату самому поговорить об этом с Николаем II, но тот не решился[758].

Слухи о германофильстве Витте ходили и в союзной Франции. Главой «германофильской партии» его считала, к примеру, известная газета «Le Temps»: «Как кажется, он [Витте. – Э.С.] стал в русской столице центром кружка, в котором охотно обсуждаются средства положить конец войне»[759]. Еще до начала войны пересуды о симпатиях русского сановника к немцам имели широкое хождение и распространялись, по-видимому, не без участия заинтересованных лиц в Германии. Уже знакомый нам корреспондент Витте, М. Леонович, предупреждал его в личном письме в мае 1914 года: «Германия ждет от Вас, что Вы взорвете тройственное согласие и заключите на выгодных для нее условиях новый торговый договор (пусть надеются). Немецкая болтовня об этом перепугала французов. Не мне, конечно, учить Вас, но Вам придется успокоить французов, если Вы хотите не иметь могучего сопротивления с их стороны. Все эти суждения о Вас, конечно, пустые фантазии, и я не писал бы о них Вам, если бы об этом не говорилось в серьезных иностранных сферах»[760].

По-видимому, Сергей Юльевич внял этому совету и, судя по письму некоего Павловского к нему, зондировал ситуацию во Франции на предмет возможности опровергнуть со страниц печати порочащие его слухи. 7 июня 1914 года Павловский сообщал графу, что ему удалось убедить редактора влиятельной французской газеты «Matin» в лживости подобных разговоров: «Я собирался написать вам, когда получил ваше письмо, и по тому же самому делу. Вы можете быть уверены, что клевета о вашей будто бы враждебности к Франции не повторится и повернется в вашу пользу. ‹…› В “Matin” была напечатана депеша, в которой опровергается сплетня о вашей враждебности Франции. ‹…› Сплетне будет положен конец раз навсегда. Я буду вас держать в курсе дела»[761]. Витте придавал большое значение французскому общественному мнению.

Любопытен разговор президента Французской Республики, Р. Пуанкаре, с П.Л. Барком, приехавшим в Париж на совещание министров финансов стран-союзниц в январе 1915 года. Президент живо интересовался, насколько влиятелен Витте в правительственных сферах Петрограда. Пуанкаре, по донесениям М. Палеолога и другим сведениям, был убежден, что «граф Витте – опасный для Франции человек во время мировой войны с Германией». «Всем известно, – заявлял Пуанкаре, – что граф Витте был и остался германофилом, при его же кипучей энергии и необузданном характере нельзя думать, что он останется пассивным зрителем развертывающихся событий»[762].

Пуанкаре не убедили слова Барка, будто Витте всего лишь отставной сановник, не имеющий власти. По мнению французского президента, такие выдающиеся люди, как Витте, даже после отставки могли оказывать влияние на ход событий. Пуанкаре предложил Барку отправить графа в дальнюю командировку. По словам президента, именно так он поступил с неугодным ему бывшим министром Кайо, отослав того под благовидным предлогом в Бразилию. Барк ответил, что предлагал Витте отправиться в США, чтобы подготовить почву для будущих кредитных операций, для использования его «большого государственного опыта и блестящих способностей». Однако министр «натолкнулся на полное нежелание графа покидать Россию, пока длится война»[763].

Очевидно, мнение Пуанкаре о Витте было основано на донесениях Палеолога. Можно предположить, что последний передавал своему правительству и разговоры, которые велись в Петрограде. У Пуанкаре не было веских доказательств относительно германофильства Витте – он руководствовался прежде всего уже сложившейся репутацией графа, а также убеждением, что сановник подобного масштаба, даже не занимающий важных должностей, сохраняет политическое влияние. О том, насколько сильным было предубеждение французского президента против графа, красноречиво свидетельствует реакция Пуанкаре на известие о смерти сановника, зафиксированная президентом в своем дневнике: «Узнали о смерти графа Витте. Эта смерть чуть ли не имеет для Антанты значение выигранного сражения…»[764]

Из доступной корреспонденции графа видно, что он не испытывал симпатий ни к Германии, ни к кайзеру Вильгельму, приписываемых ему молвой. В одном из писем к жене от сентября 1914 года, цитируемом по воспоминаниям дочери Витте, читаем: «Немцы ни к чему не приведут. По-моему, Вильгельму надо покончить с собой, чтобы положить конец этой резне. Германия долго будет расколота. Что делает мой мальчик? [Внук. – Э.С.] Когда я думаю о нем, то не могу сдержать слез! Как я несчастен, за что небо так меня карает?»[765]

Если верить Б.Б. Глинскому, Витте подтвердил свою неприязнь к немецкому императору, назвав его «сумасшедшим нахалом»: «Да, я враг нынешней войны, ее можно было бы избегнуть, и этот “сумасшедший нахал”, если бы на него вовремя прицыкнуть, пошел бы на всякие уступки. Я сторонник русско-германско-французского континентального союза: только на нем одном может покоиться политическое равновесие и экономическое благополучие всего мира, но отсюда еще далеко до моей дружбы с Вильгельмом»[766].

Витте беспрестанно предупреждал о губительном влиянии войны на экономическое положение России. В устах бывшего министра финансов эти слова должны были звучать особенно веско. Тем не менее его заявления о грядущем крахе российской экономики воспринимались как политиканство, заведомая ложь. Уже упомянутый Б.А. Татищев именно так расценил слова Витте о том, что война приведет Россию к полному банкротству: «Как только Витте произнес эти слова, для меня стало ясно, что он просто морочит мне голову, и мой интерес к беседе разом упал. Действительно, пока Витте говорил о вопросах внутренней и внешней политики, он мог ошибаться, как вообще свойственно ошибаться всем людям. Но когда он заявил, что Россия, вступив в войну и имея на своей стороне Францию и Англию, может оказаться немедленным банкротом, было ясно, что он говорит заведомую для него самого ложь»[767].

В одном из писем от ноября 1914 года, перехваченном ДП, сообщалось: «В Москву долетают к нам много “питерских” разговоров, последний из них, который я слышал, был не очень весел – на тему о наших финансах. Правда, одним из собеседников был Витте, конечно, всем недовольный и теперь германофил»[768].

Образ «Витте-германофила» активно эксплуатировался правыми, многие из которых сами традиционно были германофилами. В начале же войны черносотенцы, не смущаясь двойственностью своего положения, перешли на противоположные позиции[769]. Они были особенно неистовы в своей критике Витте. Газета «День» иронизировала впоследствии: «Германофильские симпатии Витте не секрет, но не правой бы печати об этом говорить»[770].

Суждения Витте по финансовым вопросам воспринимались правыми в штыки, трактуясь как предательство национальных интересов. Характерно, что «германофильские симпатии» Витте увязывались с его близостью к евреям. Так, 7 февраля 1915 года граф выступил на съезде золотопромышленников, где вновь затронул хорошо знакомую ему тему финансовой политики. По его словам, для увеличения расценок на золото необходимо было, чтобы война закончилась как можно скорее[771]. 10 февраля «Русское знамя» откликнулось разгромной статьей, в которой провозглашалось: «Нет, господин добрый, – если война кончится скоро, нашей победой, конечно, “будет хорошо”, но смеем заверить, что если Господь пошлет и дальнейшее испытание и война затянется – тоже будет недурно, ибо так хочет русский царь и с ним вся Россия… А “нехорошо” будет в конце концов лишь германцам и тем, от кого пахнет германским золотом сквозь чесночный запах ‹…› [намек на еврейство. – Э.С.]. Нет, господин, так выражаться в переживаемое время нельзя, потому что это преступно»[772].

Материалы перлюстрации позволяют оспорить распространявшуюся черносотенцами оценку. На рубеже 1914–1915 годов, под воздействием военных поражений, настроения публики меняются и в обществе начинает распространяться мысль о скорейшем заключении мира. В одном из писем, перехваченном ДП, говорится: «Совсем не просты слухи о германофильских течениях наверху некоторых лиц, стремящихся ускорить мир в еще удобное для немцев время ‹…› Сейчас у всех на уме: когда кончится война»[773]. В материалах перлюстрации сведения о подобных настроениях не единичны[774].

В феврале 1915 года ДП перехватил письмо, адресованное Сергею Юльевичу. Автор послания, скрывшийся за псевдонимом Скептик, обращался к Витте с предложением о скорейшем заключении мира: «Не пора ли заблаговременно думать о почетном мире? ‹…› Какая цель войны “до конца”? Проливов не получим: англичане после войны покажут другое лицо, а для итальянцев появление русских на Средиземном море совсем нежелательно. ‹…› Франция – слабый союзник, а Англия – неверный. У Германии на севере есть друзья, не желающие ее разорения. Не лучше ли сговориться с Германией заранее?»[775]

На мой взгляд, именно из-за репутации бывшего министра стали появляться слухи о скором заключении сепаратного договора с Германией при его участии. Российское общество, осознавшее гнет войны и ее затяжной характер, все чаще стало рассматривать возможности выхода из мирового конфликта. Государственный деятель, открыто заявлявший о своем неприятии войны с Германией, в прошлом умелый дипломат с международным реноме, «германофил», который неоднократно и во всеуслышание заявлял о своей позиции, – именно такой человек подходил для выполнения сложнейшей миссии. Многие в обществе доверяли слухам, будто граф строит планы того, как положить конец войне.

Реформатор действительно надеялся быть представителем империи на будущих мирных переговорах. Трудно сказать, на чем основывались ожидания графа, но известно, что с ноября 1914 года он переписывался с известным немецким банкиром Р. Мендельсоном. В его банке отставной сановник открыл счет, который с началом войны заморозили. В письме, датированном 25 января 1915 года, Витте сообщал:

Принято решение о том, чтобы, когда наступит момент мирной конференции, просить меня принять в ней участие в качестве делегата. Я не смогу принять это назначение до тех пор, пока любой и каждый будет иметь возможность критиковать мои пацифистские взгляды, говоря, что мое поведение объясняется личной заинтересованностью. Если вы считаете, что мое участие в конференции было бы полезным, вы должны действовать таким образом, чтобы устранить те условия, которые заставляют меня решиться на отказ от этого предложения[776].

В качестве средства для разрешения противоречий между Германией и Россией Витте предлагал начать прямые переговоры между двумя императорами, притом как можно скорее. Граф требовал перевести вклады дочери и зятя на имя своей его жены в какой-либо надежный банк Копенгагена или Стокгольма. Мендельсон переписывался с Витте с ведома статс-секретаря Министерства иностранных дел Германии, фон Ягова, который лично контролировал переписку банкира с петроградским сановником[777].

По мнению Б.В. Ананьича и Р.Ш. Ганелина, вряд ли сановник стал бы делать столь решительное заявление, не чувствуя за собой влиятельной поддержки[778]. Я же, напротив, считаю, что действия Витте можно объяснить и сугубо прагматическим расчетом. Граф знал, что его воспринимают в Германии как одного из сторонников мира; не была для него секретом и роль фон Ягова. Поэтому понятно желание Витте надавить на немецкое правительство, с тем чтобы вернуть свои деньги. Что же касается его слов о скором дипломатическом назначении, то по крайней мере две причины заставляют сомневаться в их истинности.

Прежде всего, во всех доступных источниках нет упоминания о том, что Витте действительно должен был заключать мирный договор с Германией. Даже Колышко, его бывший сотрудник, отличавшийся высокой степенью информированности, нигде не пишет об этом. А ведь чуть больше года спустя, в 1916-м, сам Колышко принимал активное участие в тайных переговорах России с Германией о сепаратном мире[779]. К тому же подобное назначение Витте мог получить только с согласия императора. Учитывая непростые отношения министра с Николаем II, это следует признать невозможным. Вернее было бы утверждать, что подобная интерпретация основана на слухах, имевших широкое хождение в публике в период Первой мировой войны. Во всяком случае, в такую возможность верили многие не только в российском обществе, но и в других воюющих странах. Иногда имя отставного министра, не имевшего, казалось бы, реальной политической силы, использовалось для политического лоббирования даже министрами. Так, в начале 1915 года С.Д. Сазонов, пытаясь склонить на свою сторону М. Палеолога в вопросе о Константинополе, сообщал дипломату, что если Франция не согласится на требования российской стороны, то он, Сазонов, уйдет в отставку, а на его место царь назначит «известное лицо с германофильскими взглядами». Слова министра возымели ожидаемое действие. Распознать в этом описании опального графа не составляло труда. Витте во главе российской дипломатии был бы для Франции катастрофой[780]. Еще недавно имевшие широкое хождение в России и Франции слухи, что Витте готовится прийти на смену Сазонову, а также масштаб личности опального сановника придавали угрозам российского министра убедительности. Скоропостижная смерть Сергея Юльевича в феврале 1915 года помешала этим планам.