1. Отставной реформатор против войны

Лето 1914 года Витте по обыкновению проводил на одном из немецких курортов. Журналист «Русского слова» И.М. Троцкий, встречавшийся тогда с отставным министром по заданию редакции, уделял его обществу много времени. В часы послеобеденных прогулок по «тропинке Витте», как называли дорогу местные жители, они беседовали о накалявшейся международной обстановке, политических событиях в России. Спустя десять лет в одном из эмигрантских изданий Троцкий опубликовал статью с воспоминаниями об этих беседах[722]. «Сергей Юльевич, – отмечал журналист, – следил с беспокойством за событиями, темп которых развивался с молниеносной быстротой. Он прочитывал груды русских и иностранных газет, жертвуя им лечение своей подагры»[723]. По свидетельству Троцкого, с ростом международной напряженности к Витте стали проявлять интерес в Министерстве иностранных дел Германии. Одной из причин такого внимания к отставному реформатору были его взгляды на международную политику.

Всякий министр финансов, очевидно, выступает против войны, потому что лучше многих понимает «цену» внешнеполитических амбиций. Витте не был исключением: его мемуары полны антивоенных пассажей. Убежденным противником милитаризма граф хотел предстать и перед читателями российских и зарубежных периодических изданий. «Это величайшее несчастье нашей истории, – говорил Витте в интервью одному из близких к нему иностранных публицистов в 1907 году, – что, начиная с Петра Великого, мы были не в состоянии прожить без войны и сорока лет. Каждая война отбрасывала нас в экономическом развитии назад»[724].

Граф полагал, что интенсивный рост милитаризма приведет к усилению международной напряженности и повлечет за собой масштабный европейский военный конфликт. Главной гарантией сохранения мира в Европе Витте считал континентальный союз между Россией, Францией и Германией. Еще в 1897 году Сергей Юльевич говорил об этом императору Вильгельму, побывав у него в гостях на пути из Портсмута в Россию. По словам сановника, немецкий император с сочувствием отнесся к этой мысли, выразив готовность уступить Франции Лотарингию, но оставив за Германией Эльзас. Николай II эту идею не поддержал. Сановник относился с большим предубеждением к Англии и полагал, что англо-русское соглашение, подписанное в 1907 году, России невыгодно. Вместе с тем он был противником разжигания войны между Россией и Германией. Поэтому не случайно владелец крупнейшей пароходной компании в Бремене, сенатор Ф. Хейнекен, просил И. Троцкого устроить ему встречу с Витте. Знакомство вскоре состоялось, и сенатор не скрывал от Сергея Юльевича, что об их встрече известно немецкому правительству[725].

В своем мнении о губительности для России войны с Германией Витте был не одинок. В феврале 1914 года бывший министр внутренних дел в правительстве Витте, член Государственного совета П.Н. Дурново представил Николаю II известную записку, в которой предостерегал императора от опасности втягивания России в большую войну[726]. Однако этот документ, хотя и существовал в нескольких списках, предназначался в основном для императора, тогда как многие высказывания Витте были рассчитаны на внимание общества. Чтобы заявить о своих взглядах, отставной сановник воспользовался испытанным оружием – прессой.

В марте того же года в «Новом времени» были опубликованы беседы о международном положении с неким «высокоавторитетным русским сановником». Статьи были подписаны псевдонимом И. М-в, под которым, надо полагать, скрывался известный публицист И.Ф. Манасевич-Мануйлов (в 1905–1906 годах – чиновник по особым поручениям при премьер-министре Витте)[727]. В беседах настойчиво проводилась мысль о необходимости принять «новую политическую программу», основой которой стал бы союз России, Франции и Германии. При этом утверждалось, что «новая группировка держав ‹…› уже не раз служила предметом обсуждения [для] многих влиятельных лиц» не только в Германии и Франции, но и в «высоких сферах Петербурга». Англо-русское соглашение признавалось «ошибкой, связавшей России руки»[728]. По словам анонимного сановника, приводившимся на страницах «Нового времени», этот план ему довелось обсудить на нескольких личных встречах с кайзером Вильгельмом[729]. Публика без труда угадала в герое названных статей опального графа[730]. Если верить английскому послу Дж. Бьюкенену, Николай II в разговоре с ним 3 апреля 1914 года «высмеял мысль Витте о перегруппировке держав». Союз с Германией был невозможен, по мысли царя, из-за претензий немецкого правительства на черноморские проливы, контроль над которыми был необходим России[731]. Вынашиваемый графом проект континентального союза считал утопическим и А.П. Извольский, бывший министр иностранных дел (1906–1910)[732]. В том же апреле Сергей Юльевич дал интервью известной немецкой газете «Vossische Zeitung», в котором говорил о возрастающем влиянии Распутина, одобряя его попытки в свое время предотвратить Балканскую войну 1912 года[733]. Одна из столичных газет передала отклик «старца» на слова бывшего министра: «Он говорил разумно, потому что сам он разумный»[734].

В статье уже упомянутого И.М. Троцкого позиция Витте описана так:

[Граф]…не столько не верил в возможность войны, сколько ее не хотел. Он болел душою за Россию и предсказывал ее поражение: «Война – смерть для России. ‹…› Попомните мои слова: Россия первая очутится под колесом истории. Она расплатится своей территорией за эту войну. Она станет ареною чужеземного нашествия и внутренней братоубийственной войны… Сомневаюсь, чтобы уцелела и династия! Россия не может и не должна воевать»[735].

Российскому дипломату во Франции Б.А. Татищеву Витте говорил: «Я считаю войну возможной, но только при одном условии: что у нас в России все, повторяю – все, без всякого исключения, и притом все одновременно, сошли с ума. Вы, я надеюсь, согласитесь, что эта возможность маловероятна»[736].

В июле 1914 года, когда в России была объявлена мобилизация, Витте, как я уже отмечала, находился в Германии – лечился на немецком курорте Наугейме. По настоянию жены он тайно и поспешно уехал на свою виллу в Биарриц. В тот же вечер в дом Витте в Наугейме явились полицейские с ордером на арест русского сановника[737]. Только расторопность графини позволила Витте избежать участи М.М. Ковалевского, задержанного в Германии до 1915 года. Из Биаррица граф писал Колышко: «Случилось самое худшее, что можно было ожидать для России, Германии и всего мира. Всю свою жизнь я посвятил тому, чтобы избежать этой катастрофы. Не удалось. Если бы его величество назначил меня послом в Берлин, как обещал, этого не случилось бы. Я бы уцепился за штаны кайзера, но войны не допустил»[738].

Между тем, пока все мысли Сергея Юльевича занимала разразившаяся война, в России с тревогой следили за ним самим. Заведующий заграничной агентурой в Париже А.А. Красильников получил телеграмму из Петербурга, от директора ДП, с требованием установить за Витте слежку, поручив ее исключительно надежным агентам. Цель наблюдения – «выяснить его отношение к текущим военным событиям, равно знакомства»[739]. О результатах необходимо было еженедельно доносить; переписка графа подвергалась перлюстрации.

До границы с Италией Витте ехал в автомобиле своего зятя, В.Л. Нарышкина. В трудной и изнурительной поездке граф не мог отвлечься от мыслей о начавшейся войне. Согласно воспоминаниям Н.Д. Жевахова, Витте в Италии в частном разговоре затронул тему «немецких зверств»:

«Этого не может быть… Это клевета на немцев! Война с немцами бессмысленна… Уничтожить Германию, как мечтают юнкера, невозможно… Это не лампа, какую можно бросить на пол и она разобьется… Народ с вековою культурою, впитавший в свою толщу наиболее высокие начала, не может погибнуть… Достояние культуры принадлежит всем, а не отдельным народам, и нельзя безнаказанно посягать на него… Да поймите же, что нам невыгоден разгром Германии, если бы он даже удался. Результатом этого разгрома будет революция – сначала в Германии, а затем у нас». И, сказав эти слова, граф С.Ю. Витте расплакался, как ребенок[740].

Это мемуарное свидетельство не противоречит данным И. Троцкого, однако заметно, что здесь Витте отзывается о Германии и немцах с неким пиететом. По-видимому, такие сочувственные отклики графа о народе, превратившемся в военного противника, укрепляли публику в ее подозрениях об особом расположении сановника к немцам.

Затем через Стамбул он добрался до Одессы, прибыв туда 20 августа, еще до вступления Турции в войну[741]. Путешествие Витте продолжалось двадцать один день и тяжело повлияло на состояние его здоровья. В Одессе он дал местным журналистам интервью, в котором не без доли патриотического пафоса заявил: «То, что я пережил за это время, никогда повториться не может. 21 день кошмара и мучительных гаданий, доберусь ли в Россию… Наконец все окончилось. Счастлив, что в такую трудную минуту я со всеми русскими буду дома, в великой России. ‹…› Что-нибудь делать для России – хотя бы переписывать бумаги, помогать раненым, работать в Красном Кресте, но быть там и только там…»[742] Витте действительно предложил свои услуги Красному Кресту, однако, как он сообщал супруге в письме, ими не воспользовались[743].

21 августа крупные петроградские органы печати – «Новое время», «Биржевые ведомости» и «Речь» – опубликовали телеграмму, в которой передавалось мнение Витте относительно наступившей войны, якобы высказанное в беседе с одесскими журналистами: «Война еще впереди. Нельзя опьяняться первыми успехами: силы неприятеля неизвестны, и придется вести героическую борьбу, которая потребует беспримерных усилий. Печать, вместо того чтобы усыплять общество выражениями радости, должна подготовлять к неудачам, всегда возможным в борьбе против могущественного врага». В телеграмме подчеркивалось – приезд Витте «имеет политическое значение. Граф сказал, что хочет послужить родине»[744].

В «Одесском листке» и «Одесских новостях», самых крупных газетах города, за август 1914 года подобная информация отсутствует. Напротив, «Одесские новости» передавали слова сановника: «Я должен воздержаться говорить сейчас о войне, в которую не верил до тех пор, пока не заговорили пушки»[745]. Очевидно, его частный разговор с кем-то из знакомых мог проникнуть в столичную печать в несколько преувеличенном виде. По крайней мере, известный журналист А.Е. Кауфман, у которого, как и у Витте, были друзья в Одессе, утверждал позднее, что граф действительно делился своими опасениями и мыслями по поводу последних событий с посещавшими его дом одесситами[746]. В конце сентября Витте получил письмо от российского генерального консула в Багдаде. Дипломат докладывал, что немецкая пропаганда извратила суть слов Сергея Юльевича о войне, перепечатав уже упомянутое ранее интервью графа одесским изданиям. В бюллетене германского консульства это интервью было интерпретировано иначе:

Согласно сведениям, дошедшим до печати, русская газета «Речь» пишет: «Граф Витте принимал одесских журналистов и говорил с ними о положении дел в России. Русский государственный деятель настойчиво указал, что не надо преувеличивать могущество и ресурсы России; он указал на необыкновенную опасность положения против врага совершенно неожиданной силы. Война может скоро вызвать сюрпризы. Было бы преступно обманывать русский народ ложными известиями о победах и успокаивать его ложными надеждами. Журналисты должны бы всячески стараться подготовить население к возможным поражениям»[747].

При сравнении этих заметок видно, что Витте призывал общество прежде всего к трезвости оценок. По мнению графа, подогреваемый публицистами патриотический подъем, характерный для начального периода войны, был опасен, ибо за выражениями радости масштаб войны мог быть недооценен. В немецком варианте статьи акценты расставлены иначе: якобы Витте заявлял о неготовности России к войне, о превосходстве Германии, подводя читателей к выводу, что скорое поражение России при таком раскладе сил неизбежно. Как можно предположить, главная цель подобной публикации состояла в патриотической мобилизации в самой Германии, на внутреннем фронте. Ведь в этой стране были прекрасно осведомлены об отношении Витте к войне.

Вернувшись 28 августа в столицу, отставной сановник окунулся в политическую жизнь. «Белый дом» графа на Каменноостровском проспекте сразу был взят под наблюдение полиции[748]. В Петрограде он нанес визит своему приятелю, министру финансов П.Л. Барку. По свидетельству министра, Витте горячо убеждал его, что Россия не в состоянии бороться с Германией и «эта война грозит России неисчислимыми бедствиями и полным разорением». По мнению Витте, «единственное спасение могло состоять в том, чтобы, воспользовавшись кратковременными успехами русской армии, заключить мир с Германией и Австро-Венгрией». Граф не сомневался: «Германия пойдет навстречу пожеланиям России и сделает ей серьезные уступки, чтобы иметь один только фронт для дальнейшего натиска на основных своих врагов – Великобританию и Францию». Барк «был совершенно удивлен такой аргументацией». Заявив также, что «начавшаяся мировая война – единоборство Германии и Англии за мировое господство», Сергей Юльевич добавил с иронией: «Великобритания, конечно, не против биться до последней капли крови русского солдата», но России не стоит идти у нее на поводу. В конце разговора он заметил: если государственные деятели к его словам не прислушаются и не остановят кровопролития, то «война, которая была начата правительством, будет закончена народами»[749].

Позиция графа не была конъюнктурной, а логично вытекала из его давней стратегии. Позднее это признавал один из его бывших сотрудников по Министерству финансов: «Во внешней политике он никогда не отрешался от излюбленной идеи – тесного сближения России, Франции и Германии. ‹…› Немудрено поэтому, что, когда в 1914 г. вспыхнула война с Германией, он считал ее величайшим бедствием. “Мир, мир во что бы то ни стало”, – говорил он как раз в самый разгар наших успехов в Восточной Пруссии»[750].

Анализ этих свидетельств позволяет утверждать, что Витте действительно откровенно и во всеуслышание заявлял о своей позиции, стремясь сделать ее достоянием общества. Но граф не ограничивался только частными беседами. В октябре 1914 года он решил опубликовать свой всеподданнейший доклад Александру III от 1894 года, в котором рекомендовал императору построить главный военный порт на Мурмане, а не в Либаве, как предлагал тогда управляющий морским ведомством адмирал Н.М. Чихачев. Незамерзающий порт на севере имел бы стратегическое значение для России. В случае совместной с Францией войны против Германии связь с союзником могла обеспечиваться только через северные моря. Витте настаивал на ошибочности выбора в пользу Либавы, так как в случае военного столкновения с Германией неприятельский флот неизбежно заблокировал бы русские корабли. Николай II, вступивший на престол после смерти Александра III, приказал все же построить порт в Либаве, находившейся в нескольких десятках километров от немецкой границы, и с началом мировой войны порт оказался заперт. В 1914 году этот доклад Александру III приобрел для Витте особое значение – как свидетельство того, что еще в 1894 году ему удалось предугадать ход событий. Сохранив документ в личном архиве, Витте предполагал напечатать его в «Историческом вестнике», но публикация была запрещена военной цензурой. Даже личное письмо Сергея Юльевича с протестом, адресованное военному министру, ничего не изменило. Тогда Витте разослал текст доклада различным учреждениям и частным лицам[751].

Глава Общества ревнителей истории М.Н. Соколовский в ноябре 1914 года предложил Витте выступить с этим докладом на очередном заседании. От выступления на столь злободневную тему граф отказался, заметив, что оно неизбежно вызвало бы много разговоров, однако против обсуждения доклада в Обществе не возражал. В назначенный день Витте приехал к началу заседания, но сам не выступал. Доклад не возымел ожидаемого действия, поскольку присутствующие не усмотрели в нем очевидных параллелей с современным положением. После окончания первой части заседания граф уехал, сославшись на недомогание[752]. Такое поведение отставного министра неудивительно: личное выступление на острую тему на публичном собрании выглядело бы шагом слишком демонстративным, что было для графа в сложившихся условиях нежелательно, поэтому он предпочел действовать закулисно.

13 октября Витте написал письмо великому князю Константину Константиновичу по поводу гибели на войне его сына, князя Олега, предложив как можно скорее прекратить войну с Германией. При этом сановник вновь выступил с критикой Англии: «Не ведет ли Англия нас на поводе и не приведет ли в такое положение, которое затем потребует от нашего потомства массы жертв, чтобы избавиться от нового друга?» Как выяснили Б.В. Ананьич и Р.Ш. Ганелин, это письмо ходило в Петрограде в списках[753].

В последние месяцы 1914 года в особняке графа на Каменноостровском проспекте часто бывали посетители. К примеру, в период с 16 ноября по 23 декабря в дневнике наружного наблюдения за Витте зафиксировано тридцать шесть фамилий посетивших его лиц. В их числе – председатель Совета министров И.Л. Горемыкин, товарищ председателя Государственного совета И.Я. Голубев, чины Министерства финансов, отставной премьер-министр В.Н. Коковцов, П.Н. Дурново и др.[754] Постоянно встречался Витте и с газетчиками: с репортером «Петроградского листка» Г.М. Лаппой, издателем «Биржевых ведомостей» С.М. Проппером, сотрудником «Речи» Л.М. Клячко[755]. В доме филерам подкупить никого не удалось. Что творилось за закрытыми дверями особняка Витте, о чем велись беседы – это для тайной полиции оставалось неведомым[756]. Однако сведения о том, кто приезжал к графу, как долго оставался, кого посещал сам сановник, не могли не интересовать власти. Острый интерес его активная деятельность вызывала и в обществе.