5.1. Пьеса И.И. Колышко «Большой человек» и общественное мнение (1908–1909 годы)

– Какая реклама Витте! Каждый день в театре трубят: «Большой человек! Большой человек!» Этак и в самом деле поверишь, что «Витте – большой человек»!

С.И. Мамонтов[540]

И.И. Колышко начал свою карьеру (под псевдонимом «Серенький») в газете князя Мещерского «Гражданин»; князь и познакомил его с Витте. Вскоре Колышко стал известным публицистом и сотрудничал уже не только с «Гражданином», но сразу с несколькими крупными газетами: с «Санкт-Петербургскими ведомостями», «Новым временем», «Русским словом». В обществе его воспринимали как «клеврета Витте»[541]. Сам Колышко писал о своих взаимоотношениях с именитым сановником: «Я не был его официальным секретарем, а – лицом доверительным – рупором и пером»[542]. Благодаря протекции со стороны Витте он поступил на службу в Министерство финансов. В столичном обществе у публициста была дурная слава махинатора, усугублявшаяся его членством в правлениях нескольких акционерных обществ[543]. Иными словами, журналисту удавалось умело совмещать бюрократическую службу, участие в целом ряде частных предприятий и журналистскую деятельность в изданиях разного политического спектра.

Колышко не только был успешным публицистом, но и выступал как драматург – его перу принадлежит несколько пьес[544]. «Большой человек» стал самым известным драматургическим произведением журналиста. Другие его пьесы не сопоставимы с этой ни по кассовым сборам, ни по произведенному в обществе резонансу. Открыть в себе драматургический талант Колышко, по-видимому, заставило безденежье: если верить журналисту, после отставки Витте двери акционерных обществ и банков для него, Колышко, закрылись и ему пришлось искать новые источники дохода. По совету подруги-актрисы он стал писать театральные пьесы[545].

Инициатором создания «Большого человека» был издатель «Нового времени» и владелец одного из самых успешных частных театров столицы – А.С. Суворин. В своих мемуарах Колышко приводил свой разговор, послуживший побудительным мотивом для написания пьесы: «Да, Витте! – размышляет он [Суворин. – Э.С.]. – Талант. ‹…› Вы, по-моему, хорошо разобрались в Витте. Правильно ли, не знаю. А занятно. Пьесу напишите. Так и озаглавьте: “Большой человек”»[546]. Суворин настаивал, чтобы пьеса была готова в кратчайшие сроки – через месяц-два, и пообещал, если она будет хорошей, поставить ее на сцене своего театра[547]. Требование журналист выполнил – пьеса из пяти актов была написана за месяц[548].

Театр, который публика именовала Суворинским, в печати часто назывался Малым. Больше половины членских паев предприятия принадлежало А.С. Суворину, и он вплоть до своей смерти, последовавшей в 1912 году, был руководителем и фактическим владельцем театра[549]. Публика была очень разнообразной. Попасть на премьеры стремились представители крупной буржуазии, интеллигенции, высшего света и полусвета. Публика повторных спектаклей была разнообразнее. Сцена частного Суворинского театра считалась в Петербурге второй после императорской и славилась разнообразием и свежестью репертуара, оригинальностью и богатством спектаклей, но особенно была известна постановками новых «сенсационных» пьес, а также сочинений, вызволенных из тисков цензуры стараниями Суворина. Первой постановкой в только что открывшемся театре (1896 год) должна была стать пьеса Г. Гауптмана «Ганнеле». Но произведение затрагивало религиозные сюжеты, и Святейший синод этому воспротивился. К слову, за помощью издатель «Нового времени» обратился именно к С.Ю. Витте. В письме к Суворину сановник отвечал: «Сообщите имя того цензора, который преследуется за разрешение ставить “Ганнеле”. Тогда я постараюсь оказать ему содействие»[550]. Спектакль допустили к постановке, и он имел большой успех у публики.

В Малом театре, благодаря усилиям и связям Суворина, в 1897 году впервые была поставлена и «Власть тьмы» Л.Н. Толстого: «Надо теперь же возбудить вопрос о цензуре, – говорил Суворин режиссеру театра Е. Карпову в приватной беседе. – Я сам поеду к начальнику печати… Если разрешат – мы обеспечены успехом сезона»[551].

Суворин, очевидно, понимал, что «политическая» тема сулит серьезную материальную выгоду. Первый вариант комедии «Большой человек» был готов в мае 1908 года. 22 мая автор отправил его Суворину вместе с сопроводительным письмом: «Надеюсь, что Вы со свойственной Вам прямотой скажете мне, – писал Колышко, – годится это для сцены или нет и [стоит] ли обрабатывать. С другой стороны, мне очень важно Ваше впечатление относительно цензурности пьесы. Очень, очень боюсь за цензуру. С другой стороны – не слишком ли схожа с нашим общим знакомым? Мне бы не хотелось памфлет писать или фотографию»[552]. К сожалению, в моем распоряжении нет ответного послания Суворина, но частично его первую реакцию на «Большого человека» можно восстановить на основании ответного письма Колышко, в котором тот разъяснял свой авторский замысел. Судя по всему, Суворина насторожила слишком явная аналогия с отставным реформатором. Спустя почти три недели после первого письма журналист подробно разъяснял руководителю Малого театра главную идею своей пьесы:

Я позволю себе возразить на Ваши обвинения. Я вовсе не фотографировал ни личности, ни обстановки В[итте]. Я взял его выдающиеся черты как крупной личности, создал из них своего героя и поставил его в обстановку русской действительности. А действительность эта такова, что в ней играют роль и жены, и дети, и знакомые, и прошлое, и подчиненные, и начальники – словом, весь антураж. Я имел мысль указать, как трудно русскому «большому человеку» сохранить в этой обстановке свою цельность, силы, свои идеалы и добрые намерения. Я хотел еще указать, как разнообразны и разноречивы запросы русской жизни и как трудно ‹…› их удовлетворить. Я поставил своего героя нарочно на грани старого и нового режима, на переломе, чтобы он был виднее и чтобы сгустить вокруг него страсти и все отрицательные стороны эпохи. Мой герой – далеко не В[итте]. Но В[итте] мог бы быть им, как мог бы быть им всякий сильный реформатор, хотя бы Плеве или даже Су[вори]н. Я далек был от мысли рисовать возможного спасителя России – уже потому, что я не верю, чтобы нас мог спасти кто-либо один. Мои мысли я вложил в уста того «старейшего» члена Комитета, речью которого заканчивается 1-я картина 4-го акта. Вот – идея героя. А идея пьесы – не знаю. Думаю, что ее вовсе нет, как во всех пьесах, рисующих эпоху… ‹…› Словом, я называю Ишимова «большим человеком» с иронией и думаю, что в действительности он станет им за сценой[553].

Это письмо интересно и с точки зрения первоначальной идеи произведения. Хотя автор и задумывал в центр пьесы поместить именно Витте, он воспроизвел не точный психологический портрет, а некий тип. В разговоре с Сувориным журналист заметил, что после появления такой пьесы его отношения с Витте могут испортиться. Издатель «Нового времени» возразил: «Зачем [ссориться]? Тип дайте. Вы верно схватили его»[554]. Процесс работы над окончательной версией комедии занял у драматурга еще два с половиной месяца. В качестве редактора текста выступил также известный публицист, постоянный сотрудник «Нового времени» В.П. Буренин[555].

Основное внимание драматург уделил главному герою, В.А. Ишимову. По замыслу публициста, Ишимов-Витте представал в пьесе талантливым государственным деятелем, изначально мечтавшим о бескорыстном служении России и искренне болеющим за ее развитие. Но деятель был фигурой трагической, ибо интриги бюрократов и финансовых дельцов, окружающих Ишимова, вынудили его постоянно бороться за удержание прежнего влияния. Позднее Колышко писал по поводу «большого человека»: «Ишимов прямолинеен, выпукл, красочен и сам как бы лезет на сцену»[556]. Остальные персонажи сочинения менее колоритны. К примеру, главный женский персонаж прописан очень бледно и эскизно. По поводу жены главного героя Суворин заметил: «Витте – туда-сюда. Но остальное. ‹…› Женщина! Я тоже написал плохую пьесу. Но у меня есть женщина… А у вас – манекен какой-то. Гермафродит…» Иосиф Иосифович ответил, что он «не большую женщину, а большого мужчину рисовал. Остальное – аксессуары»[557]. Это обстоятельство не осталось незамеченным и для рецензентов. Критик журнала «Театр» писал: «И, для примера, жена “большого человека” – ну какой же это образ?! Это пустое место, неразбериха! И такая же путанность и бессодержательность во всей неполитической части пьесы»[558].

В целом жена главного героя имеет мало сходных черт с графиней Витте. Мадам Ишимова – русская, из обедневшего дворянского рода. По сюжету у нее нет ни бывших мужей, ни детей. Матильда Витте – крещеная еврейка (в девичестве – Нурок), о происхождении которой имеется мало достоверной информации. По одной версии, ее отец, приехав во второй половине 1870-х годов в Петербург из Бердичева, стал содержать в столице дом терпимости[559]. По воспоминаниям же издателя «Биржевых ведомостей», С.М. Проппера, у Нурока в Петербурге был трактир, известный публике благодаря хорошей кухне и умеренным ценам[560]. Образ госпожи Ишимовой, достаточно бледный, совсем не соотносился с умной и энергичной супругой Витте. Несмотря на это, в государственном деятеле Ишимове и его жене драматическая цензура без труда «узнала» Сергея Юльевича и Матильду Ивановну. На чем основывались подозрения цензуры?

Цензором пьесы был барон Н.В. Дризен. В разговоре с Колышко (по просьбе Дризена же публицист пересказал основное содержание их беседы в письме – в связи с конфликтом, которого я еще коснусь) барон заметил: «Так как за графом Витте установилась репутация беспринципности и неразборчивости в средствах борьбы, а герой проявляет именно эти черты, то этим и устанавливается сходство; с другой стороны, так как героиня пользуется плохой репутацией, весьма схожей с репутацией, которой пользуется графиня Витте, то и здесь сходство не подлежит сомнению»[561]. В обязанности же цензуры входило «не допускать изображения на сцене живых государственных деятелей»[562]. Колышко, разумеется, отрицал это сходство. Что касается Витте, то репутация его как беспринципного политика была в обществе очень расхожей. Что же подразумевалось под плохой репутацией супруги отставного премьер-министра?

По замыслу Колышко, у жены главного героя, «женщины с прошлым», был любовник и она брала взятки[563]. Эти черты героини соотносились с образом Матильды Витте, сложившимся в общественном мнении. О прошлом графини Витте ходили разные сплетни, в том числе молва приписывала ей многочисленные любовные связи. К примеру, А.А. Киреев в своих дневниковых записях нередко утверждал, что до ее брака с министром любой состоятельный человек с положением в обществе мог добиться расположения Матильды Ивановны – «за ужин и за 25 рублей». Киреев сравнивал ее с княгиней Кочубей и с Екатериной I[564]. О том, что супруга министра играла на бирже и дельцы разных мастей пытались с ее помощью решить свои финансовые вопросы, пишет в мемуарах и сам Колышко[565]. После разговора с цензором драматург внес изменения в текст: «Я отрезал у моей героини любовника и взятки, сделав ее облик еще более тусклым»[566].

Недовольство цензуры вызвали не только личности, но и сам принцип пьесы – изображение среды государственных деятелей[567]. В результате вместо «Государственного Совета» в пьесе появился «Комитет Реформ». Наконец, после внесенных в текст исправлений, «Большой человек» был допущен к постановке на сцене. Барон Дризен позднее вспоминал:

Много разговору вызвал И.И. Колышко своею пьесой «Большой человек». ‹…› Нужно заметить, что прототипом «большого человека» Колышко выбрал не кого иного, как С.Ю. Витте. Пьесу принесли мне. Я уже говорил выше, как поступали у нас с произведениями, имевшими характер сенсационный: они становились предметом коллективного обсуждения. Общей участи не избег и «Большой человек». Мало того: на ней [на этой пьесе] главным образом сосредоточилось внимание начальства. Портретность у нас вообще не допускалась, а здесь дело касалось столь видного государственного деятеля, как покойный Витте. ‹…› Так или иначе, но после некоторых урезок пьесу вручили г. Колышко с разрешительной подписью[568].

В июле 1908 года Б.С. Глаголин, актер, который должен был играть главную роль в спектакле, писал Суворину в личном письме: «У Колышко флирт с цензурой – надеюсь, благоприятный для него. На днях об том телеграфирую»[569]. 2 сентября того же года, за два с лишним месяца до премьеры, в «Новом времени» появился фельетон Глаголина, в сатирической форме повествующий о перипетиях «Большого человека» в цензуре[570]. Статья вызвала возмущение цензора, барона Дризена, и в частично процитированных выше воспоминаниях барон также упоминал о своем конфликте с актером[571].

Б.С. Глаголин (Гусев) был не только актером, но и публицистом, драматургом, режиссером, театральным критиком. Он печатался в периодических изданиях, например в «Новом времени» и «Журнале Театра Литературно-художественного общества». По воспоминаниям современников, у Глаголина было яркое актерское дарование[572]. С 1899 года он находился в составе труппы Петербургского Малого театра, на первых ролях. В иные сезоны был самым популярным актером столицы. Современные исследователи называют Глаголина первым актером, которого можно назвать настоящей звездой в привычном для нас смысле слова[573].

Вернемся к фельетону. Глаголин приписывал цензору следующие слова: «Изобразите в драматическом действии, что человек, несомненно, никуда не годится, ежели ему дали отставку. ‹…› “Большой человек” – это нецензурно и даже неконституционно. Назовите пьесу “Собачий сын” – тогда пропустим». Как мог Дризен, столько писавший о вреде цензурных притеснений, замечал в статье Глаголин, запрещать «Большого человека»?!

Барон был хорошо известен в качестве историка театра и цензуры, автора нескольких серьезных специальных научных исследований[574]. Оскорбленный, он попросил Колышко заявить в прессе, что статья Глаголина не имеет ничего общего с реальностью. Журналист ответил, что редакция «Нового времени» отказалась печатать его опровержение[575]. Накануне премьеры та же статья Глаголина появилась в «Журнале Театра Литературно-художественного общества» – под названием «У всякого барона своя фантазия»[576]. В письме к Колышко цензор просил по возможности подробно воссоздать их разговор об утверждении «Большого человека», дабы восстановить справедливость: «Статья недопустима с точки зрения личного достоинства ‹…› Мне вновь приписываются самые бессмысленные вещи, вроде того, что я предлагал Вам назвать пьесу “Собачий сын” (а почему не “бар[а]н Глаголин”?) и т. д.»[577]

Колышко в свою очередь заверил Дризена в личном письме, что никаких соответствий между переговорами и «фантастическим изложением их» в статье Глаголина не находит[578]. По-видимому, тот написал статью, чтобы подогреть интерес публики к пьесе, где ему была уготована главная роль. Хлесткие слова в фельетоне – не более чем журналистский прием, призванный заинтриговать публику.

Впоследствии актер принес барону Дризену свои извинения, но это произошло уже после премьеры. В недатированном письме к барону Глаголин признавался: «Мой фельетон был написан от чистого сердца, и я верил в правоту его. Но теперь я верю в то, что на сцену не стоит пропускать политических пьес и развращать ими и актеров, и публику, и сцену. Теперь, когда я прекратил издание моего журнала, мне ‹…› одиноко живется в театральном мире»[579]. Вряд ли стоит принимать эти слова за чистую монету: заискивающий тон письма свидетельствует о том, что оно было продиктовано желанием получить помощь. Видимо, в новой ситуации расположение цензора стало для актера более важным.

Неизвестно, действительно ли Колышко просил опровергнуть статью Глаголина в «Новом времени». Но ясно, что подобная шумиха в прессе была на руку и Суворину, и Колышко, ибо обеспечивала успех будущей премьеры. Подробности злоключений «Большого человека» в драматической цензуре, отраженные в фельетоне, делали пьесе и театру отличную рекламу.

Задолго до первого представления «Большого человека» в кулуарах сплетничали о том, что главный герой комедии – именно Витте и в ней будет выведен целый ряд высших столичных сановников. Словом, ситуация с цензурными притеснениями «Большого человека» вкупе с определенной репутацией Суворинского театра обеспечивали интерес публики и будущие сборы.

Между тем автор пытался предложить свою пьесу и для постановки в Московском Малом театре. В конце июля он писал режиссеру А.П. Ленскому:

Вчера я выслал вам посылкой мою новую пьесу «Большой человек». Написана она уже месяца 2 назад, но я ее переделывал согласно требованиям цензуры. Теперь, надеюсь, она не встретит больше препятствий, по крайней мере цензор обнадежил. Пьесу эту читал уже и принял для постановки в Малом театре Суворин. Больше я никому ее не показывал, хотя в печати уже пустили слух о ней. Здесь новый режиссер Малого театра мечтает о 100 сборах; я же мечтаю лишь о том, чтобы это новое детище мое удостоилось узреть образцовую сцену Московского Малого театра и быть разыгранной, как и первая моя пьеса [ «Дельцы». – Э.С.]. ‹…› Постарайтесь провести ее на сцену в этот сезон, и я буду Вам безмерно благодарен. Что касается технических деталей, я вполне к Вашим услугам и готов переделать так, как Вы укажете[580].

Несмотря на то что ожидаемого результата автор не достиг, он отправил Ленскому еще несколько писем, в которых повторял свой вопрос относительно судьбы произведения[581].

В преддверии премьеры драматург попытался донести главную идею пьесы до будущих зрителей со страниц журнала Суворинского театра:

Желая воплотить в герое моей пьесы государственный талант и сильное призвание к власти, я вынужден был считаться с обстановкой, в которой они получили свое развитие. Как и всякий талант, талант государственный на русской почве встречает органические препятствия для своего полного развития: зависть, лень, косность, интригу и бездарность. В борьбе с этими препятствиями он мельчает, высыхает, разменивается на мелочь. ‹…› В этом – роковая черта почти всех русских государственных дарований. ‹…› Пал Ишимов или нет как сановник – не важно. Думается, гораздо важнее, что он ‹…› обманул себя, свое призвание. Вот ось драмы[582].

Приближенный к графу публицист пытался убедить общественность в том, что Витте был выдающимся государственным деятелем, который на любой другой почве, кроме российской, мог бы стать великим. Но условия российской государственности не позволили развиться в полной мере его таланту, патриотизму, трудолюбию. Он «большой человек» на фоне окружающих его дельцов и бюрократов. Конечно, репутация Витте как беспринципного политика и карьериста уже сформировалась в полной мере – об этом красноречиво свидетельствует переписка Колышко с Цензурным комитетом. Но Сергей Юльевич, по мысли Колышко, изначально стремился работать для страны и найти применение своим незаурядным способностям на государственной службе. Иначе говоря, именно в окружающей обстановке, уверял Колышко, следует искать объяснение тому, что человек таких выдающихся дарований стал интриганом и карьеристом.

Пьеса впервые была поставлена на сцене Суворинского театра 15 ноября 1908 года, в бенефис Б.С. Глаголина[583]. Режиссером спектакля был Н.Н. Арбатов. С первого же представления «Большой человек» стал «гвоздем сезона» (вскоре он шел в театре уже пять раз в неделю, в течение трех месяцев, – и неизменно имел успех)[584]. Последний спектакль на сцене Малого театра состоялся 20 февраля 1909 года[585]. После сорока полных сборов в столице было решено везти «Большого человека» в Москву и по другим городам России.

Для гастрольного тура организовалась петербургская труппа под началом антрепренера В.А. Линской-Неметти. Роль Ишимова поручили актеру П.Г. Баратову (Бреннеру). Режиссером был тот же Арбатов. Постановка комедии на провинциальных сценах породила новый скандал. Чтобы обеспечить материальный успех поездки, Линская-Неметти поставила Колышко условие: запретить местным труппам играть спектакль. Воспользовавшись правом авторского вето, драматург это требование выполнил[586]. Ряд провинциальных изданий обратились к своим читателям с предложением бойкотировать постановки «Большого человека»[587]. Несмотря на это, в провинции интерес к «Большому человеку» был не меньше, чем в столице. В маршрут включили двадцать три города. В Москве пьеса также выдержала сорок сборов (см. приложение 1). Теплый прием ждал труппу Линской-Неметти в Одессе, где первые девять представлений, с 15 по 23 апреля 1909 года, прошли с аншлагом, дав свыше 1400 рублей сбора с каждого спектакля[588]. Это был большой успех. К примеру, накануне показа «Большого человека» в Одессу привезли «Синюю птицу» М. Метерлинка. Сравнивая успех двух спектаклей, «Одесские новости» признавали: «Гораздо более блестящие дела делает “Большой человек”. ‹…› Небывалое для Одессы явление, когда одна пьеса подряд выдерживает столько представлений»[589]. Возможно, этот успех объяснялся особым отношением одесситов к графу, своему земляку.

В Херсоне антреприза Линской-Неметти закончилась, так как Вера Александровна заболела нервным расстройством[590]. Труппа, уже на товарищеских началах, 7 июля опять вернулась в Одессу, где сыграла еще шесть спектаклей. Последний показ «Большого человека» в рамках этого гастрольного тура состоялся в Аккермане, в середине июля. Однако, по-видимому, история «Большого человека» на этом не закончилась. Так, в ноябре 1909 года в переписке театральных деятелей сообщалось, что пьесу возобновили на сцене Московского театра Корша «как боевую»[591]. По имеющимся сведениям, вплоть до конца 1909 года спектакль ставился и на провинциальных сценах[592].

Каков же сюжет комедии «Большой человек»?

Общество, изображенное в пьесе, состоит из бюрократов, разного уровня дельцов и плутократов, дам света и полусвета, опутанных густой сетью интриг. Две России: старая, сословная, и деловая, новая – сталкиваются лицом к лицу. Комедия содержала довольно острую сатиру на современные автору нравы.

Главный герой, Владимир Андреевич Ишимов, – самородок, добивается высшей власти благодаря своему исключительному таланту, воле и творческой энергии. Власть – его призвание. В руках деятеля – финансы империи. Он полон самых благих намерений, мечтает обновить жизнь страны, вывести ее на иной культурный и материальный уровень. Государственное творчество на пользу России – вот та цель, к которой он всегда стремился: «Когда я был бедным, безвестным, я уже управлял великой страной, я уже будил ее спящие силы… Как огромный алмаз, она лежала на моем убогом столе, и я его гранил, гранил, и не было предела моей дерзости и вдохновению…»[593] Деятель лишен светского лоска («…я человек прямой, необтесанный ‹…› лести не выношу»[594]), не придает значения условностям и прилагает огромные усилия, чтобы получить желаемое. Ишимов ищет расположения девушки из обедневшего дворянского рода, Иры Николаевны[595] Славской. Она красива и обаятельна, но имеет репутацию «женщины с прошлым». Страстно влюбленного сановника это не останавливает. Большие надежды на будущую мадам Ишимову возлагают плутократы и банкиры, стремящиеся проводить с ее помощью различные финансовые махинации. Герой предлагает Ире руку и сердце, убеждая, что ее сомнительное прошлое его не волнует: «У подруги Ишимова есть только будущее»[596]. История с женитьбой Витте вполне соотносится с этим сюжетом пьесы. Сергея Юльевича в его желании жениться на любимой женщине не поколебало даже то, что этот шаг мог стоить ему карьеры.

Деятельность Ишимова, «глубоко разворошившего тину русской жизни», вызывает, с одной стороны, лихорадочную жажду наживы в среде окружающих его дельцов – банкиров и биржевых воротил, с другой – зависть и интриги в высших сферах. В такой обстановке деятелю приходится постоянно бороться «за шкуру», и очень скоро удержание власти превращается в его главную цель.

Ишимов пытается донести до общества истину, которая для него очевидна: «Народ идет! ‹…› Он идет, движется, как подпочвенная вода, с глухим рокотом и со страшной затаенной злобой… ‹…› Народ не дик, а голоден! Его прежде всего надо накормить…»[597]

Дореформенная Россия возражает ему устами старой княгини: «Народа нашего вы не знаете, а я его знаю. Вы его развращаете своими приманками… Вы душу его опустошили… С пустым брюхом народ наш жил тысячу лет и еще тысячу прожил бы; а с пустой душой не прожить ему и десятка…»[598] «Очевидно, мы не поймем друг друга»[599], – заключает Ишимов. Финансовые и банковские дельцы, олицетворяющие новую, капиталистическую Россию, одержимы постоянной жаждой обогащения. Поэтому их взоры устремлены к тому, в чьих руках казна империи. Но для Ишимова важнее интересы государства. Одному просителю он отказывает в субсидиях, другого лишает ссуды: «Казна – не касса ссуд!»[600]

Дельцы предлагают ему миллионную взятку, а когда он от нее отказывается, банкир расценивает это по-своему: «Ты не по карману России!»[601] В доверительной беседе Ишимов объясняет причину своего отказа: «Я не взял [миллион рублей. – Э.С.]. Почему? Думаете – принципы, честность, мораль? Я ни во что не верю, кроме силы и ума. Но я знаю, что взять – значит опуститься до алчной, бездарной своры, завязнуть в болоте»[602].

Вскоре Ишимов своей принципиальностью, резкостью и прямотой настраивает против себя всех. Представители дворянской, сословной России недовольны изменениями: «Такого тунеядства и пьянства да безбожия, как теперь, в России еще не было… А все – проклятые деньги. ‹…› Прежде деньги были средство, теперь – цель»[603]. Эти изменения связывают с деятельностью Ишимова – и ненавидят его. Вокруг «большого человека» постоянно плетутся интриги – в игорном полусветском салоне, на великосветском балу и в будуаре у самой госпожи Ишимовой. О нем распространяются самые невероятные слухи. «Говорят, что он – Синяя Борода, уморил семь жен… Говорят, что он член какого-то тайного Общества каменщиков или маляров – наверное не знаю. Что для него нет ничего святого… Что он душу дьяволу продал. Говорят, что он – вампир»[604]. Колышко намекал здесь на расхожую легенду о принадлежности Витте к масонам, именуемым также вольными каменщиками. «Я шел на подвиг, а вышел на арену цирка… Мои враги убили во мне творца и пробудили ловкого гладиатора»[605], – с горечью признается герой одному из немногочисленных друзей. И вот против него выдвигают сановного фантазера и фразера – Бессонова («Безсонова»), сторонника «героической» политики России. Он затевает военную авантюру, грозящую разрушить плоды реформ Ишимова. В Бессонове зрители и обозреватели видели А.М. Безобразова, противника Витте в правительстве по вопросам дальневосточной политики[606]. Его считали одним из виновников развязывания Русско-японской войны.

Дельцы, чтобы спасти Ишимова, предлагают сделку. Француз Дюпон готов поднять бурю в западной прессе, банкир Вайсенштейн – уронить русские ценные бумаги: «Я спасаю не только Вас, но и финансы Европы…»[607]. Однако «большой человек» опасается, что государственный кредит пострадает, и отказывается. «Пусть обманывают Россию Бессоновы, Савадорские! Им простится, потому что они убогие…»[608]. В прессе не указывали, кто являлся прототипом француза Дюпона. Предположу, что это А.Г. Рафалович, агент Министерства финансов в Париже. О Рафаловиче в столице говорили, что он отстаивает интересы России во французской прессе. А видный французский дипломат, впоследствии посол Франции в России, М. Палеолог не без оснований называл Рафаловича «великим развратителем французской прессы»[609]. В банкире Вайсенштейне зрители угадывали приближенного к Витте финансиста А.Ю. Ротштейна[610].

«Большой человек» полон мучительных переживаний, он чувствует всю шаткость своего положения. И главное – понимает, что у его широкой реформаторской программы нет опоры в обществе. В минуту откровенности он признается жене:

Я устал, Ира!.. Душой устал! Разве я думал, что быть у власти – значит бороться за нее, унижаться, заискивать, вечно оправдываться перед одними и грозить другим? ‹…› Я хотел постепенности, я готовил умы, я подкрадывался к своей цели. Я рыл фундамент, глубоко рыл… И вырыл яму… Вот ужас – яму! Люди попадут в нее, и на меня посыпятся проклятия. За весь мой труд адский, за гений, который я ощущаю в себе, за готовность все отдать на благо родины – меня проклянут. ‹…› Никогда не поймут они, куда ушли мои силы… Того Ишимова, который шел к власти, с самого низа подымался, они не видели и не увидят; они видели – сановника, куртизана…[611].

В пятом акте – заседание Комитета Реформ, на котором Ишимов и Бессонов сходятся в словесной дуэли:

Бессонов. Россия, как кровный конь, застоялась – ей нужно движение, нужен здоровый моцион… Я отмечаю, господа, симптомы омертвения народного духа – духа здорового героизма, которым жили наши предки, создавшие наше Великое Государство… Этот дух вытесняется заботами материальными, позывом к буржуазному благополучию. Искусственно направленные к нам реки золота создали потребности, которых раньше не было, вызвали требования такой полноты счастья, которая несовместима с ростом государственности… ‹…› Нужно пожертвовать экономическим благополучием ради героического подъема, гражданственностью – ради государственности. Вот, милостивые государи, чего от нас требует родина. С верой в вашу государственную мудрость и уповая на одушевляющий всех нас патриотизм, я надеюсь, что мы выступим с обновленными силами на заброшенный путь наших великих предков и забудем узкую партийность, навеянную теоретиками экономических принципов, подражателями гнилого Запада ‹…›

Ишимов. Позволяя себе резюмировать вашу речь, я бы сказал: голод, холод, невежество, бесправие и… движение вперед. Так, кажется?

Бессонов. Вашу программу, например, можно [резюмировать] так: деньги, проценты, полуобразование, полусвобода, полукультура и… топтание на месте в ожидании благодеяний иностранцев…[612]

Недоброжелатели Витте часто обвиняли графа в широком привлечении иностранного капитала в российскую экономику. По мнению противников политики министра, иностранные инвестиции ставили Россию в зависимость от западных держав.

В разговор вступает сановник по фамилии Планер, сторонник Бессонова: «Политическая экономия, милостивые государи, – наука; а патриотизм – религия. Вам нужно сделать выбор между тем и другим. Я – за патриотизм, я – за религию государственности…»[613] Современники полагали, что прототипом реакционера Планера был В.К. Плеве, бывший министр внутренних дел (1902–1904 годы) и один из наиболее серьезных противников Витте в правительстве[614].

Ишимов. Вы – патриоты, а я – космополит. Вы любите Россию, а я не люблю ее. Вы знаете историю, а я не знаю ее… Это не ново. Всякий раз, когда смелая рука русского реформатора заносит нож над отгнивающим органом русского быта, Россию обсыпает патриотизмом, как сыпью… ‹…› Я не признаю такого патриотизма, я не уважаю его… ‹…› Я презираю родной дом, родную грязь, презираю все, что вы называете специфически русским, а я – варварским. Русская самобытность… А по мне – это нищета, невежество, порок, дурной вкус и скверный запах. ‹…› Вы хотите разбудить в народе героизм; а я хочу содрать с него корку грязи, невежества, предрассудков…[615]

Вряд ли стоит искать в этой полемике прямые текстуальные совпадения с прениями в Государственном совете. Вероятнее всего, Колышко в публицистической форме изложил суть различных подходов к будущему России. С одной стороны – программа Витте, отстаивающего необходимость дальнейшего развития капитализма и некоторой либерализации российской жизни. С другой – точка зрения, наиболее явно выраженная иными видными сановниками, в том числе К.П. Победоносцевым, которые считали, что сила России – в ее самобытности, народном патриотизме, опоре на традиционные ценности.

Яростная идеологическая схватка завершается патриотической речью старейшего члена Комитета Реформ, князя Смольного, восклицающего: «Ради будущего России – помиритесь!»[616] В образе князя Смольного Колышко изобразил графа Д.М. Сольского, игравшего важную роль в реформах 1905–1906 годов[617]. В решительную минуту в Комитете появляется царский посланник князь Василий[618] и сообщает, что Ишимов пока остается у власти.

Рецензенты – как столичные, так и провинциальные – единодушно отмечали, что наибольший успех у публики имел самый публицистический, пятый акт – заседание Комитета Реформ. Рецензент журнала «Театр и искусство» заявлял: «Именно эти речи сильнее всего захватывали залу, прерывались аплодисментами и местами вызывали шиканье определенно настроенной публики»[619]. В издании Суворина писали: «Последний акт вообще отражает собою политические настроения очень современные. Они возникли давно и теперь только обострились и стали яснее благодаря свободе печати и Государственной думе»[620].

После увиденного на сцене публика в большинстве своем убедилась, что в пьесе изображен именно Витте. Кадетская «Речь» признавала, что «в судьбе и речах “большого человека” действительно много сходства с бывшим премьером»[621]. Автор «Большого человека» вспоминал:

В Малый театр бросился «весь Петербург». Первые ряды занимались сановниками. Из-за занавеса я подслушал их диалоги:

– Говорят – миллион.

– А мне говорили – двести тысяч.

– Эдакая реклама!

– И это в момент падения![622]

Вопрос о реакции Витте на пьесу очень важен. Известно, что напечатанный экземпляр пьесы хранился в его личной библиотеке[623]. К слову, еще из сочинений публициста в книжном собрании графа был лишь сборник «Маленькие мысли», составленный из газетных статей Колышко-Серенького в «Гражданине»[624]. Однако имелись ли на книге какие-либо пометки, сделанные Витте или Колышко, сказать нельзя, так как подлинник издания был утерян[625]. Ни в воспоминаниях, ни в письмах, которые мне удалось просмотреть, сам Сергей Юльевич о пьесе не упоминал. В переписке отставного сановника с его личным секретарем, Н.С. Помориным, также нет ни слова о «Большом человеке»[626]. Впрочем, Витте всегда старался не афишировать степень своего участия в инспирированных им статьях и разного рода пропагандистских мероприятиях. Поэтому само по себе молчание сановника не служит доказательством его непричастности к появлению пьесы.

Колышко в мемуарах неоднократно утверждал, что граф не имел к созданию «Большого человека» никакого отношения[627]. В одном из уже цитировавшихся писем 1908 года к Суворину, обсуждая пьесу и возможные трудности, связанные с ее будущей постановкой, автор прямо заявлял, что министр не только не причастен к появлению пьесы, но даже не знает о его, Колышко, замысле. Более того, драматург опасался реакции Витте на образ его супруги – главного женского персонажа: «Я не могу считаться с мнением об аналогии моей Иры с M-me В[итте]. И поэтому думаю, что и показывать моей пьесы В[итте] не следует [выделено в источнике. – Э.С.], ибо это подчеркнет ему, что я нахожу какое-то сходство, боюсь его и проч. Я сказал В[итте], что работаю над пьесой, где герой обладает чертами государственного деятеля типа В[итте]. Этим и ограничусь»[628].

В пользу достоверности данной версии свидетельствует и следующее обстоятельство. В мемуарах Колышко пишет о своей встрече с сановником, состоявшейся после первых спектаклей:

Меня вызвал Витте.

– Вы написали на меня пьесу.

– Кажется, я вас не умалил.

– Но Матильду Ивановну.

– Чем?

– У вас стоит, что она темного происхождения. ‹…›

– Вот это и доказывает, что я не имел в виду вашей супруги.

– Вы. Но публика[629].

Если уже исправленный по цензурным соображениям текст вызвал у графа возражения, то первоначальный вариант, с более пикантными подробностями, был бы для Сергея Юльевича и вовсе неприемлемым. Витте всегда заботился о репутации своей жены. К примеру, в феврале 1909 года черносотенная газета «Русское знамя» опубликовала статью, в которой содержался намек на близкие отношения Матильды Ивановны с бывшим директором Департамента полиции А.А. Лопухиным[630]. Взбешенный Витте направил председателю правительства П.А. Столыпину письмо с требованием привлечь редакцию к ответственности. Ему было отказано в возбуждении судебного дела – на основании действующего законодательства[631]. Переписка же Колышко с бароном Дризеном свидетельствует о том, что в тексте пьесы, представленном в цензуру, героиня по сюжету имела любовника и брала взятки. Если бы Витте принимал в появлении пьесы какое-то участие, он ознакомился бы с черновиком и внес свои исправления, а Колышко был бы заведомо осторожнее.

Видел ли Витте спектакль или основывался на разговорах публики и откликах газет? К сожалению, данных об этом у меня нет. Известно лишь, что графиня Витте была заядлой театралкой, а ее муж, в тех случаях, когда у него было свободное время, сопровождал ее. Среди любимых четой Витте театральных сцен был и Петербургский Малый театр. Об этом свидетельствует переписка графини с А.С. Сувориным[632]. В цитировавшихся выше воспоминаниях цензора, барона Дризена, есть сведения, что премьер-министр Столыпин посылал графу официальный запрос, чтобы узнать, как тот реагирует на подобную пьесу. Витте будто бы отмахнулся и заметил: «Пускай пишут что угодно! Не впервые мне читать про себя глупости!»[633] На основании имеющихся источников невозможно проверить подлинность этого свидетельства. Так или иначе, вопрос о реакции отставного министра на постановку занимал многих. Вскоре после смерти Витте «Петроградская газета» сообщала своим читателям: «Менее всего покойный любил драму, находя, что на сцене никогда не говорят так, как в жизни. Он не поинтересовался даже посмотреть пьесу, в которой все усматривали сходство с ним самим и о которой говорил тогда весь город»[634].

Было ли появление «Большого человека» выгодно графу? По-видимому, да. Одновременно, в период с декабря 1908 по февраль 1909 года, на страницах «Нового времени» и «Биржевых ведомостей» появлялись статьи, в которых Витте спорил со своими оппонентами по поводу событий революции 1905 года[635]. Сергей Юльевич не мог не воспользоваться возможностью напомнить о себе. Понимая, что любые опровержения еще больше укрепят публику в ее подозрениях, он попросил драматурга заявить в «Новом времени», что Ишимов не имеет к графу Витте никакого отношения[636].

Колышко так и сделал:

Категорически утверждаю, что никаких портретов ни с кого я не писал и что мой Ишимов сочинен, а не сфотографирован. Если же в нем находят сходство с графом Витте, то разве потому, что эпохи и события, послужившие темой для пьесы, тесно связаны с государственной деятельностью графа Витте и что на сочиненном мною центре пьесы – личности Ишимова не могли так или иначе не отразиться крупнейшие черты этой деятельности. Они бы отразились на моем герое даже в том случае, если бы я не был знаком с графом Витте. Но я имею честь причислять себя к давнишним знакомым графа и потому с тем большей смелостью утверждаю, что Ишимов – не граф Витте и граф Витте – не Ишимов[637].

Аналогичный текст появился и в ряде других изданий[638]. Одна из провинциальных газет иронизировала впоследствии: «Заявление Колышко о том, что он не имел в виду графа Витте, напоминает те приемы провинциальных антрепренеров, которыми они просят учащихся не являться в театр ввиду безнравственности пьесы: лучшая гарантия на полный сбор при благосклонном участии среди публики – родителей и детей одновременно»[639]. Иначе говоря, опровержение привело к нужному эффекту – подогрело интерес публики к пьесе и ее главному герою. По выражению Колышко, «народ повалил “смотреть Витте”»[640].

Глаголин играл не просто крупного государственного деятеля, а именно Витте. Создать «фотографическую» точность портрета опального сановника помогал грим – актер приклеивал знаменитый виттевский нос, рассчитывая на эффект «узнавания». Рецензент Смоленский, критически оценивший его актерскую игру, писал, что «комкать нос в руке – значит не создавать тип, а только подчеркивать чью-то особую примету»[641]. По утверждению Колышко, актер, которому Суворин сделал замечание, что тот чересчур утрирует эту всем известную особенность внешности графа Витте, настаивал: «Вы мне все-таки разрешите за нос хватать. Публике нравится…»[642]

Угадывали зрители и других видных сановников – в этом также помогал грим актеров. Рецензент издания «Театр и искусство», М.А. Вейконе, сообщал: «Фотографические портреты сами лезут в глаза до того откровенно, что для отгадки их не надо и ключа»[643]. Тем не менее были среди публики и те, кто в «большом человеке» видел не только Витте. Так, тот же рецензент журнала «Театр и искусство» писал, что Глаголин в пьесе был загримирован под А.С. Суворина[644]. П.Н. Милюков много позже, откликнувшись на смерть Гучкова в 1930-х годах, соотносил последнего с главным персонажем этого спектакля, ибо «герой», по выражению Милюкова, был «прозрачно загримирован под А.И. Гучкова»[645].

Можно предположить, что в словах Вейконе звучала критика в адрес Глаголина. Рецензент, в частности, писал:

Единственно только этими юбилейно-бенефисными условиями [десятилетие службы Глаголина в Малом театре. – Э.С.] можно объяснить, но не оправдать, желание Глаголина выступить в роли «большого человека». Для государственного деятеля выдающегося дарования ‹…› у Глаголина нет подходящих данных – ни импонирующей внешности, ни обаяния властной натуры крупного калибра, стоящей несколькими головами выше окружающих. В его передаче не было всесильного сановника – был обыкновенный чиновник, примерно так титулярный советник[646].

Актерская игра Глаголина в пьесе вызвала нарекания у ряда театральных критиков[647]. Как свидетельствует его переписка с Сувориным, актер нередко подвергался нападкам рецензентов[648]. Кроме того, сам Колышко признавал, что постановка первого спектакля была довольно слабой[649]. Милюков же, писавший указанную выше статью почти тридцать лет спустя, видимо, перепутал «Большого человека» с другой пьесой Колышко – «Поле брани» (1910), где одним из действующих лиц был герой, списанный с А.И. Гучкова.

Так или иначе, но в Москве и провинции публика ждала увидеть на сцене именно Витте, а не просто сановника высокого ранга. В этом смысле интересны воспоминания П.Г. Баратова. Любопытно, что сам актер не сразу согласился с тем, что герой, которого ему предстояло играть, действительно списан с опального графа:

Из Тифлиса меня пригласили в Москву играть главное действующее лицо в пьесе Колышко «Большой человек». Под этим именем был выведен, как говорили, граф Витте. Пьесу можно скорее назвать политическим памфлетом. Читаю пьесу. Не вижу графа Витте, а просто изображен большой государственный человек, самородок, но Витте ли – не знаю. А тут через несколько дней надо играть! В Москве!.. А надобно сказать, что Москва относилась довольно отрицательно к петербургским артистам.

‹…› Прихожу за несколько дней до спектакля в парикмахерскую и слышу разговор: «Ну, что, Иван Иванович, собираетесь в воскресенье на “Витте”?»

Э, дело плохо, публика ждет «Витте» и разочаровать ее самоубийству подобно. К счастью, мне приходилось 2–3 раза встречаться с графом С.Ю. Витте. Его оригинальная фигура, его характерная походка, его манера держаться – врезались в мою память. И, кроме того, мой большой друг, покойный ныне С.Л. Поляков-Литовцев очень много рассказывал мне о нем. Заказал парик и со страхом ждал первого спектакля. И было чего бояться! Театр был переполнен. «Вся Москва». И самое страшное – актеры, актеры, без конца актеры![650]

Баратов также наклеивал знаменитый нос графа. Вопреки опасениям актера, москвичи его признали.

По этому поводу «Русское слово» отмечало:

Пьеса привлекла массу публики. ‹…› Главным образом интерес приковывается к личности Ишимова. Это тот самый персонаж, про которого Колышко клялся:

– Это не «он».

И первое появление которого на сцене вызвало у публики возгласы:

– Это «он»[651].

Рецензент газеты «Театр» передавал свои впечатления от премьеры: «Витте! Ну конечно, Витте!.. Эти возгласы стоят в воздухе коридоров и фойе во всех антрактах»[652].

Очевидно, интерес москвичей к постановке подогревался слухами, доносившимися из Петербурга. Взвинчивала обстановку и пресса. Газета «Театр» писала накануне московской премьеры:

Пьеса Колышко произвела в чиновничьем Петербурге сенсацию, так как там видели в главных действующих лицах очень видных сановных фигур недавнего прошлого и настоящего времени. Стоустая молва сплетничала на тему, что «большой человек» есть не кто иной, как граф Витте. Подтверждение этому в том, что Колышко был очень близок [к] экс-премьеру. ‹…› Мелькают и такие знакомые лица, как Скальковского[653] – Ласковского или Смольного – Сольского. Во всесильном банкире Вайсенштейне угадывали некогда близкого к Витте финансиста, А.Ю. Ротштейна, в царском посланнике князе Василии – вел[икого] кн[язя] Владимира Александровича и т. д.[654]

Другое московское издание констатировало:

Театральная публика – типичная женщина. Она мыслит и чувствует конкретно. Покажите ей современного государственного человека – она непременно пристегнет к нему известное имя. ‹…› И в ответ горохом сыпались известные фамилии. Доходило даже до того, что в антрактах автора упрекали в отступлении от «исторической» правды:

– Совсем это не так. Витте тогда сцепился в Государственном совете не с Плеве, а с Горемыкиным[655].

Благодаря ухищрениям Баратова Сергея Юльевича так же легко «узнали» в Киеве и Одессе. «Одесский листок» передавал разговоры в антрактах:

После 4[-го] акта.

– Ну, господа, – горячится одессит, близко знающий графа С.Ю. Витте, – автор может говорить что угодно, может писать тысячи опровержений, но мы все прекрасно знаем, кого вывел Колышко. Прекрасно знаем.

И действительно, знают[656].

Знаменитый критик и историк театра Н.И. Николаев писал после киевской премьеры «Большого человека»: Баратов настолько «полно поглощен воспроизведением разных внешних, характерных особенностей изображаемого лица, что даже в фальшивых сценах ‹…› сохраняет завидную самоуверенность»[657].

Еще раз напомню, что изначально Баратов «не видел» графа Витте в прототипе своего персонажа. По-видимому, успех пьесы во многом был связан именно с портретностью ее главных героев. Грим актеров служил одной из основных примет, по которым «узнавали» «большого человека» и других видных деятелей.

Рецензент «Киевлянина» передавал впечатления от реакции публики: «Чтобы избежать портретности, Колышко следовало удерживать [режиссера] Арбатова и артистов ‹…› от слишком заметного стремления эксплуатировать эту сторону его произведения. В театре пальцами показывали на сцену, называя по именам “особ первых трех классов” российской чиновной иерархии…»[658]

Другой провинциальный рецензент придерживался той же точки зрения: «Грим нарочно и сознательно заставляет безошибочно угадывать то или иное лицо, и публика по-детски следит за сценой и радуется этому, как всему, что носит успех скандала, шума, обличений. ‹…› Сходство с Витте дает полный сбор пьесе»[659].

На чем еще, кроме портретности и личности Витте, основывался успех пьесы? Интерес вызывала сама новизна и предположительная документальность сюжета. Кулисы «большой» политики, за которые публику пускали впервые, не могли не волновать умы. Либеральные газеты не без удовлетворения констатировали: только новые политические условия позволили такой пьесе появиться на сцене.

В предисловии к «Большому человеку» говорилось, что действие происходит в последней четверти прошлого века[660]. Однако публика прекрасно поняла этот язык полунамеков – слишком близки и злободневны были поднимаемые в пьесе проблемы. На страницах «Русского слова» рассуждали: «Пьеса все время бередит живые раны. То вам кажется, что перед вами решается “предприятие на Ялу”. Рана, пусть [и] вчерашняя. То вы видите, как решаются вопросы огромной государственной важности. О железных дорогах, о грандиозных акционерных обществах. Это уже раны сегодняшние»[661].

Рецензент журнала «Рампа и жизнь» замечал:

Во Франции еще в палате депутатов не успевают смолкнуть речи по поводу какой-нибудь скандальной истории, как отзвуки этой истории уже несутся по всей стране во всевозможных обозрениях, куплетах, сценках, пьесах. Политика тесно соприкасается с театром и прямо шагает из парламента на арену. У нас, конечно, не то. Мы только-только вылупились из политического яйца, и нельзя сказать, чтоб уже как следует осмотрелись вокруг себя и как следует разобрались во всем окружающем. Но, как бы то ни было, у нас есть Дума, есть депутаты, есть министры, а значит, и не сегодня завтра будет политическая сатира – пьеса, потому что приобщение к Западу идет по правильному, раз навсегда установленному пути[662].

«Как делалась наша высшая политика? – вторил журнал “Театр”. – Мы, большая публика, знали это из газет. Еще больше – из россказней, из сплетен высшего полета. Теперь видим как бы воочию, в конкретных формах театра, видим, как идет борьба вокруг руля на Левиафане и какие пускаются в ход силы и средства, чтобы пробраться поближе к этому рулю. Материал жизни, нашей драмою совсем, по не зависящим [от нее] обстоятельствам, не использованный»[663]. Популярное московское издание «Вечер» резюмировало: «В пьесе настоящая, неприкрашенная жизнь той среды, которой мы в театре не видели, потому что авторам не позволяли ее писать, а нам – смотреть»[664].

Помимо бурного отклика либеральных изданий, есть еще несколько доказательств новизны подобного жанра для России того времени. Во-первых, об этом красноречиво свидетельствует переписка Колышко с Сувориным, в ходе которой автор высказывал опасения, что ввиду необычности идеи его произведение будет неоднозначно встречено цензурой. В одном из самых первых писем Колышко рассуждал: «Сюжет новый, интересный, но крайне трудный, потому что надо мной все время висели два бича: цензура и тень В[итте]. Между этими Сциллой и Харибдой пришлось протискиваться с большими трудами»[665]. Во-вторых, не менее убедительны и уже процитированные воспоминания барона Дризена о колебаниях комитета относительно допуска «Большого человека» к постановке и о разногласиях между цензорами по этому вопросу. Наконец, примечательны и размышления самого Суворина о реакции газет (а значит, и публики) на «политическую» составляющую театральной постановки. В черновиках – карандашом, на обрывке бумажного листа – издатель записал свои мысли на этот счет:

По поводу «Большого человека», идущего с таким успехом на сцене Малого театра, журналисты спрашивают драматургов, каково их мнение «насчет личности», допустима ли личность на сцене? Можно ли гримировать [неразборчиво] прежними [неразборчиво] лицами? Конечно, драматурги гг. Карпов, Назаренко говорят, что нельзя, что это фотография, что даже «намек на личность неблагороден». А гримировать, положим, на [т. е. под] кого-нибудь можно только с позволения этого кого-нибудь. Все это очень неглубоко, неумно и даже неверно. В великих произведениях живут [неразборчиво] личности. Грибоедов позволял себе очень прозрачные намеки в «Горе от ума». Личность присутствует везде, и вопрос только в художественности ее изображения. Мы думаем, что современные драматурги очень несильны в этом[666].

Далее Суворин подмечал, что журналисты подхватили идею автора «Большого человека», сфокусировав свое внимание именно на аналогиях произведения с недавними политическими событиями и личностями: «Вопрос поставлен не им, а газетами. Автора упрекали в “портретности” и угодливости на известное лицо»[667].

Вдали от столиц любопытство публики разжигала скорее возможность увидеть воочию, «как делается политика», проникнуть за кулисы столичной бюрократии[668]. Журналист популярной харьковской газеты «Южный край» писал: «Как для мужика, попавшего впервые из деревни в столицу, интересно заглянуть в зеркальные окна барских домов, чтобы узнать, как это там все у господ устроено, так и для большой публики не может не быть интересным посмотреть, как это все происходит там, наверху, в Петербурге, в сферах, недоступных даже и для астрономов»[669].

Восприятие пьесы столичными и провинциальными зрителями было различным. В столице политическое содержание «Большого человека» расценивалось по-разному – в зависимости от идейных убеждений человека, смотрящего спектакль. Но в целом публика не сомневалась, что видит перед собой не реальную картину политических страстей, а их публицистическое осмысление. Менее искушенный в политике высших сфер провинциальный зритель воспринимал происходящее на сцене не столько как художественное отображение, сколько как реальную картину событий: «Пьеса показывает жизнь [курсив мой. – Э.С.]», – говорилось в отклике херсонской газеты на постановку[670]. «Большое значение пьесы Колышко сводится к тому, – писал журналист “Южного края”, – что ‹…› она дает конкретные формы нашим представлениям, определенные образы нашим догадкам и ощущениям»[671]. «Витте или нет Ишимов – не так важно, – рассуждал другой автор того же издания. – Существеннее другое – тайны той лаборатории, в которой составляются служебные карьеры, обделываются всевозможные финансовые, промышленные и др. – миллионные дела и решаются судьбы народа»[672]. Таким образом, вдалеке от столиц художественная публицистика воспринималась скорее как репортаж с места событий. В целом можно сказать, что либеральная пресса уделила «Большому человеку» много внимания.

Реакция консервативно-монархических изданий на сочинение Колышко была заметно сдержаннее. У правых монархистов не вызывало сомнения, что главной целью автора была реабилитация Витте в глазах общественности. К примеру, «Гражданин» вообще ни словом не упомянул о постановке «Большого человека»[673]. «Русское знамя» также не откликнулось на премьеру спектакля. Лишь в декабре 1908 года, в статье, посвященной «жидовскому засилью в театрах», вскользь упоминается о пьесе, причем она именуется «апологией в лицах “Полусахалинского графа”»: «Тут высшая политика. И пьеса, конечно, не обошлась без известной инспирации [участия Витте. – Э.С.], хотя едва ли она поможет “воскреснуть из мертвых” погубителю России»[674].

Известный правомонархический деятель Б.В. Назаревский в «Московских ведомостях» писал: «Когда смотришь эту пьесу, то нисколько не сомневаешься, о ком в ней идет речь. На меня комедия произвела впечатление защитительной речи, произнесенной опытным адвокатом. Адвокат ставит своей целью во что бы то ни стало добиться оправдания своего клиента… Он возводит на недосягаемый пьедестал высшей порядочности и честности обвиняемого, он с ожесточением нападает на его врагов, нет пятен на обвиняемом, и густой слой грязи покрыл собой тех, кто идет против него»[675].

В целом основная идея «Большого человека» не нашла сочувствия в крупных правомонархических изданиях. Видимо, одиозный образ Витте в консервативных кругах сложно было изменить. Уже упомянутый публицист «Московских ведомостей» заявлял: «Еще большой вопрос, заслуживает ли граф Витте славы, хотя бы властного разрушителя, или просто он – тот камешек, который падает в насыщенную уже химическими веществами массу и заставляет ее кристаллизоваться?»[676] Мучительные терзания главного героя, которому постоянно приходится лавировать, чтобы удержаться у власти, расценивались консервативной прессой как оппортунизм. Н. Николаев, обозреватель «Киевлянина», газеты националистов, вопрошал: «Была ли у него эта, приписываемая автором, идеология? ‹…› Не был ли этот реформатор жизни просто ловким дельцом, таким же спортсменом честолюбия, каким был его приятель Вайсенштейн относительно наживания денег? Не был ли тот “алмаз”, огранке которого он мечтал посвятить свой ум, свое дарование, не больше, как красивою риторической фигурой?.. Я, право, склонен думать, что – да…» И далее: «Он очень много говорит, но из его поступков явствует, что словам своим он никакого обязательного значения не придает. Говорит одно, а делает другое. ‹…› Даже такие отъявленные и несомненные мошенники, как Шмулевич, Коклюс, несомненно симпатичнее Ишимова, ибо они не позируют»[677]. Хотя Николаев прямо не называл имя всем известного прототипа Ишимова, но по общему смыслу статьи ясно, что подразумевался Витте. Для консервативных сил и националистов сановник был однозначно дискредитирован, и пьеса не оказала заметного влияния на их мнение о Витте.

Среди откликов театральной печати резкостью оценок выделялась рецензия П.М. Ярцева. Недовольство известного киевского критика вызвал сам жанр «политического памфлета», несовместимый, по его мнению, с традиционной театральной сценой. После киевской премьеры он писал:

«Большой человек» ‹…› со всей бесконечной пошлостью слов и поступков – должен изображать всем известного государственного деятеля, живого человека. Живого – живущего!!! Это – театр? Об искусстве на нем не может быть и речи. Для искусства душа человеческая – тайна Божия, в которую с великим подвижничеством, великим мучительством оно стремится проникнуть – не для оправдания, не для обвинения, а для молитвы. ‹…› Невозможно было переносить всего, что делал и говорил на сцене оболганный Колышко живой человек, – так, невозможно было слышать слов о народе, что придумал он, и оскорбительно видеть карты «великой страны» в кабинете «большого человека», что развесил он [Колышко. – Э.С.]. Но соберет страна весь вкус, страна театра, что не может видеть, как оплевывается живой человек, соберет и изгонит пьесу памфлетную со сцены[678].

Об этой статье пишет в мемуарах и сам Колышко – по-видимому, нелицеприятная критика Ярцева его задела[679]. В письме в редакцию либеральной «Киевской мысли» драматург попросил Ярцева пояснить свою позицию. Разве сатира подходит к душе человеческой с молитвой? А как же тогда Гоголь, Мольер? Что имеет в виду критик – продолжал Колышко, – говоря, будто главный герой пьесы «оболган»? Главный же вопрос – обращался он к Ярцеву, – в чем тогда секрет успеха пьесы?[680] В этом же номере редакция поместила и ответ Ярцева:

Хлестаков, Тартюф, Скалозуб не существовали – так, как существует Колышко и живой человек, которого он взял для своей пьесы. ‹…› Нельзя считать памфлет художеством потому, что противно художеству то отношение к живой человеческой душе, к ее тайне, какое в памфлете. ‹…› Успех пьесы Колышко в том, что публика ходит смотреть «живого современника», и в зазывательных афишах. «Оболган» в ней живой человек тем, что Колышко стал за него поступать, говорить, произносить речи, придумал для него Иру, офицера, Ирину маму и т. п., – для своего дурного дела, чуждого искусству, не постеснялся так поступить с душой человеческой – перед искусством тайной и молитвой[681].

Для Ярцева тоже было очевидно, что Ишимов – не вымышленный персонаж, а всем известный живой человек.

Понять причину этого конфликта между начинающим драматургом и строгим рецензентом сложно, если не сказать несколько слов о знаменитом киевском критике. Дело в том, что Ярцев был ревнителем классического театра и очень строго подходил к оценке качества драматических произведений. Расцвет антрепренерства способствовал тому, что театр стал прибыльным делом, а кассовые сборы превратились в одну из основных целей постановок. Ярцев был суров в своих оценках общего уровня современной (для тех дней) драматургии, причем не делал скидок и провинциальным актерским труппам[682]. К примеру, в сентябре 1908 года в «Киевской мысли» он опубликовал отзыв на постановку местной труппой драмы Островского «Гроза». Дав нелестные отзывы актерской игре, рецензент раскритиковал ее «слепую и развратную кассовую изнанку, которой нет дела до сценических образов»[683]. Скандал разгорелся на следующий день, когда Ярцев пришел на очередной спектакль. Актеры в ультимативной форме заявили, что представление не начнется до тех пор, пока критик не покинет театр. В знак протеста театр Соловцова покинули и несколько других рецензентов. Эта ситуация вызвала резонанс в обществе (большинство поддерживало Ярцева) и попала на страницы столичных театральных изданий как «киевская история»[684]. Она побудила театральную общественность к серьезному разговору о коммерциализации театра и судьбах профессиональной драматургической критики[685].

Возвращаясь к Колышко, добавлю, что по поводу его драматического дарования публика и многие театральные деятели были невысокого мнения. К примеру, И.И. Тхоржевский, известный поэт и переводчик, называл «Большого человека» «неважной пьесой»[686]. А театральный критик В.А. Нелидов, долгое время управлявший труппой Московского Императорского Малого театра, в своих воспоминаниях называл произведения «хлесткого журналиста Колышко» и вовсе «бездарными»[687]. Современники иронизировали, что «сцены в его пьесах можно переставлять… и ничего от этого не меняется»[688]. Впрочем, и сам журналист откровенно писал, что «”Большой человек” в художественном отношении многого не стоил»[689]. В более широком контексте появление слабых «сенсационных» пьес, рассчитанных на материальный успех, свидетельствовало и о падении зрительского вкуса, и о кризисных явлениях в развитии русского театра[690]. Один из провинциальных критиков с грустью рассуждал о том, что большое место в репертуаре театров стали занимать пьесы, постановкой которых можно было бы сорвать сбор: «Пьеса-деньги всегда пьеса-сенсация. А пьеса-сенсация в театральном смысле – ноль…»[691] Интересно, что в качестве печального примера он называл пьесу Колышко. Следовательно, объяснение резкой оценке со стороны Ярцева нужно искать в насущных проблемах театра, а не только в отношении к отставному реформатору.

В одной из статей, написанной в эмиграции и не вошедшей в текст его мемуаров, Колышко утверждал, что также вел переговоры с другим крупным театральным деятелем – В.И. Немировичем-Данченко. Надеясь на постановку своего произведения в Московском Художественно-общедоступном театре (МХТ), он ознакомил режиссера с текстом «Большого человека»:

Свидание. Хозяин роется в бумагах, достает несколько исписанных листков, дает мне:

– Вот, глядите – заглавие «Большой человек». Я тоже задумал такую пьесу. Некогда писать. Да и не вышло бы у меня… Пьеса ваша будет иметь успех. Но на Художественный не рассчитывайте! Слишком близка аналогия с Витте…[692]

Хотя сложно проверить достоверность этого эпизода, мне она кажется вероятной. Как я уже писала выше, Колышко, помимо театра Суворина, рассматривал и другие сцены – например, предлагал пьесу для постановки режиссеру Малого драматического театра в Москве А.П. Ленскому. Очевидно, чувствуя, что его произведение непременно «попадет в нерв» общественного мнения, он искал коммерчески более выгодные условия.

Успех пьесы окончательно закрепил за публицистом репутацию апологета Витте. Так, в одном из писем марта 1915 года писатель Н. Португалов делился впечатлениями от новой книги и в этой связи упоминал о пьесе: «Прочитал книгу Думбадзе “В.А. Сухомлинов” – сплошная лесть. Очевидно, что автор намерен играть при Сухомлинове ту роль, которую при С.Ю. Витте играл Колышко»[693]. В подтверждение закрепления такой репутации за публицистом есть и другой убедительный аргумент. В одной из солдатских газет 1917 года, рассчитанной на широкую, демократичную публику, ему давалась следующая характеристика: «Одно время он состоял личным секретарем графа Витте. И написал пьесу из жизни последнего – “Великий человек”. Пьеса эта ставилась на сценах многих городов России»[694]. Интересно, что поводом к появлению заметки был арест Иосифа Иосифовича, а в подобных случаях, как правило, выбираются оценки, наиболее выразительно характеризующие человека.

Однако идея, будто Витте изменился под воздействием обстановки, не была изобретением Колышко. С этим соглашался не только близко знавший графа князь В.П. Мещерский[695], но и неизменный оппонент министра финансов в печати на рубеже XIX–XX веков, издатель газеты «Русский труд» С.Ф. Шарапов: «Русский министр финансов есть истинный мученик… он осужден 99 % своей работы тратить не на творчество, а на преодоление разных сопротивлений…»[696]. Инициатор появления пьесы, издатель Суворин, публично выразил ее основную идею еще в апреле 1906 года (в связи с отставкой Витте): «Его недостатки в значительной степени – недостатки среды и недостатки отживающего режима. Он был его дитя, и счастливое дитя, потому что он родился талантливым и умным. ‹…› Если б он провел свой век при других условиях, он сделался бы одним из самых замечательных русских людей. Этого нельзя забывать. Нельзя судить о людях вне той жизни и той обстановки, среди которых они воспитаны, жили и служили»[697].

Колышко удалось выразить эту мысль более рельефно, облечь ее в художественную форму. Новизна и «сенсационность» пьесы только способствовали тому, что образ Витте – «большого человека» закрепился в общественном мнении. Так, после смерти Сергея Юльевича, последовавшей 28 февраля 1915 года, сразу несколько газет назвали его «большим человеком»[698]. «Новое время» в некрологе среди прочего заявляло, что Витте «был и до конца остался “большим человеком”»[699]. Интересно, что этот штамп использовался не только в столичной, но и в провинциальной периодике. В «Киевской мысли» от 2 марта 1915 года известный фельетонист в одноименной статье даже соотносил почившего сановника с героем пьесы[700]. Штамп получил широкое распространение.

Пьеса почти не нашла отражения в источниках личного происхождения (за исключением цитируемой выше переписки, касающейся технических вопросов постановки произведения на сцене). Мне удалось обнаружить лишь несколько мемуарных свидетельств, мимоходом упоминающих о «Большом человеке»[701]. Очевидно, постановка действительно имела не более чем сиюминутный успех злободневности.

Р.Ш. Ганелин в одной из своих работ, упоминая о пьесе, отмечал, что инициатором ее появления был сам граф: «По поручению Витте он [Колышко. – Э.С.] сочинил восхваляющую его пьесу, которую без обиняков назвал ”Большой человек”»[702]. Как я постаралась показать, граф не только не имел отношения к появлению спектакля, но и не знал о замысле Колышко вплоть до премьеры. Вывод же авторитетного историка о причастности Витте к созданию «Большого человека» основан на репутации сановника как манипулятора общественным мнением и является ошибочным.