Два девятых вагона по-прежнему в пути

Как и все, живущие в стране под названием Советский Союз, я впервые увидел Михаила Николаевича Задорнова в программе «Вокруг смеха», был, конечно, ещё школьником, ухохатывался и представить себе не мог, что когда-нибудь нас судьба сведёт вместе.

Когда он нас с Галкиным увидел на конкурсе артистов сатиры и юмора, мы даже не знали, что он в зале присутствует, и потом было совершенно неожиданным услышать его голос по телефону.

Я тогда жил в общежитии на Соколе, у меня была отдельная комнатка и бабушка-вахтер. По счастью, эти две категории счастья существовали независимо друг от друга. Бабушки дежурили на этаже, через сутки меняя друг друга. Скажу без ложной скромности, обожали меня все. Поэтому я ещё тогда менял бабушек как перчатки (заметьте, задолго до Прохора Шаляпина). Бабушки обладали немыслимой властью над постояльцами, поскольку имели доступ к телефону. Больше подобной привилегии не имел никто, а стало быть, никто и не решался портить отношения, ибо в противном случае после того, как в трубке раздавалось, к примеру: «А Серёжу можно?» – с высокой долей вероятности могло прозвучать: «Вы куды звоните?»…

Когда меня однажды позвали и я услышал голос, похожий на Задорнова, естественно, я сразу не поверил, что это он. Потому что уже тогда у меня в друзьях числились многие пародисты, а значит, мне уже звонили и Винокур, и Петросян, и даже Мэрилин Монро, ради этого безупречно овладевшая русским. Вот я и подумал, что это тоже очередной розыгрыш или от Миши Грушевского, или от братьев Пономаренко, или кого-то ещё.

Но слух у меня был очень хороший (впрочем, почему был, пока ещё до жизненного периода под девизом «Что он сказал?» далековато). Внутренний голос уверял, что не родился ещё пародист, который так точно мог бы передать его тембр. И тут на помощь пришёл сам Михаил Николаевич. Он сказал мне: «Серёжа, вы не женщина, поэтому я могу задать этот вопрос: сколько вам лет?» Я ответил: «Тридцать». Он говорит: «Простите, я вам не звонил тридцать лет». И я понял – Сам.

Мы с ним поговорили по телефону, и на следующий день у нас уже была очная ставка. Очень хотелось сказать друг другу фразу, которую обычно говорят восторженные зрители до или после концерта. Артисты эту фразу обожают: «Первый раз вас вижу живым»… Но было удивительно легко общаться. Михаил Михайлович Жванецкий как-то сказал при встрече Алле Борисовне: «Вот я не могу с тобой сразу расслабиться. Ну не могу. Хочется вытянуться в струнку, цокнуть каблуками, воскликнуть: «Да, мой генерал»… Вот если накатить грамм сто, а лучше двести, а ещё лучше сначала сто, а потом двести… Вот тогда мы на равных».

Мне с Задорновым «накатывать» не пришлось. И потом были эти полтора года совместной работы.

Моё боевое крещение состоялось на концерте в подмосковном Серпухове. Задорнов был одним из ведущих артистов не только своего жанра, но и страны в целом, публика его обожала и готова была носить на руках. Поэтому, естественно, принимать участие в его сольном концерте – это даже не вдвойне, а втройне ответственней. Конечно, у нас у всех там дрожали коленки.

Но Михаил Николаевич меня как-то по-отечески тепло представил: «Сейчас я хочу выпустить на вас моего юного друга». (Да, да, именно выпустить. Я бы на месте зрителей уже вообразил какого-нибудь племенного жеребца, который вот-вот вырвется из стойла, ибо в соседней кулисе невинно щиплет травку прелестная кобыла…)

Задорнов невозмутимо продолжал: «Если вы думаете, что я сейчас буду халтурить и уйду за кулисы, вы ошибаетесь. Я буду всё время сидеть на сцене, и если кому-то не понравится выступление Серёжи, подойдите и плюньте мне в лицо». Народ смеялся, аплодировал, и Задорнов всякий раз якобы изумлённо произносил: «Надо же, понравилась перспектива!»

Я поплёлся на ватных ногах к микрофонной стойке, мокрый как мышь, по пути подпустив волнения в тёплую атмосферу вечера… Но выступил, слава богу, без особого позора, публика приняла очень душевно, после чего я уже окончательно растаял, освоился и почувствовал себя как дома. А это чревато… Так и оказалось.

Я решил поблагодарить судьбу и в её лице лично Михаила Николаевича за оказанное доверие и сказал зрителям: «Спасибо, друзья, за потрясающий приём, и вам спасибо, что пригласили… Михаил Михайлович!» Как я мог перепутать Задорнова со Жванецким?.. Не знаю, видимо, бес попутал. Народ ещё раз грохнул, Задорнов тоже, после чего подытожил: «Ну, хорошо хоть не Регина Игоревна!» Таким комом был мой первый блин…

Наверное, все творческие люди – заложники настроения. Поэтому сразу конкретно сказать, какая она, Гурченко, или какой он, Райкин, невозможно. Творческая натура, как морская погода, меняется ежеминутно. Есть, конечно, артисты – заложники сценического образа. Я, например, даже не могу представить, что может вывести из себя невозмутимого Ширвиндта. По-моему, даже во время наводнения или пожара он не расстанется со своей знаменитой трубкой и чувство юмора его не покинет…

Но что я хочу сказать про Михаила Николаевича… Когда популярность, слава, деньги падают на подготовленную почву в виде хорошего образования и воспитания, тогда у человека не так много шансов «скурвиться» в дальнейшем. Он всё равно должен остаться во многом порядочным человеком. И с совестью своей будет дружен до конца. Так вот что меня поражало в Задорнове – это очень нехарактерная для шоу-бизнеса порядочность. Как правильно сказал Филипп Бедросович: «Это на Западе в шоу-бизнесе больше бизнеса, у нас больше шоу». Задорнов в этом пёстром мире эстрадной развлекухи был такой белой вороной. Популярный, до предела «раскрученный» и при этом умный и великолепно эрудированный – ну это же несовместимые качества для эстрадного артиста… Это даже неприлично, чёрт возьми! Кто ещё этим может похвастаться? Разве что Макс Галкин.

Если Задорнов и отменял какой-то концерт по своей инициативе, он обязательно или возмещал какие-то материальные затраты прокатчикам, или лично звонил, извинялся. Если сверху неожиданно падала некая манна небесная в виде гонорара за интервью, к примеру, он мог тут же легко поделиться этим с коллективом. Ну, масса поводов, которые другим звёздам его уровня даже в голову не приходили. Вот это меня в нём всегда поражало и просто изумляло. Мы сейчас дожили до того времени, когда порядочность, к сожалению, занесена в «Красную книгу».

По-моему, всех юмористов очень раздражает, если не сказать – бесит – вопрос: «А правда, что все вы в жизни очень угрюмые и неулыбчивые люди?» Откуда растут ноги у этого стереотипа – ума не приложу… Это как за границей думают, что русские много пьют… Ну это же неправда!..

Я, например, даже не могу представить, что может вывести из себя невозмутимого Ширвиндта. По-моему, даже во время наводнения или пожара он не расстанется со своей знаменитой трубкой и чувство юмора его не покинет…

Да, есть Семён Теодорович Альтов. Его портрет стоит у меня на письменном столе. Всякий раз, когда придумывается удачная, как мне кажется, шутка, я поглядываю мельком на хмурый, сочувствующий взгляд мэтра и вычёркиваю… Но он такой один. Рассмешить Жванецкого тоже непросто. Хотя жене это удавалось. Как-то Михаил Михайлович пришёл домой после банкета уже под утром. На цыпочках прокрался в спальню, где спала жена Наташа, тихо прилёг рядом. Тут в предрассветной тиши прозвучал сонный вопрос супруги: «Миша, ты?»… До утра он так и не уснул…

Я тоже не раз просто укатывал Задорнова до слёз. Например, когда рассказал историю, как на концерте мэр Евпатории мне подарил плавки с видами города. А я невинно уточнил: «Вот когда шубу дарят – это с барского плеча, а плавки…?» И я в этом плане не одинок. Галкин легко доводил Михаила Николаевича до истерики. Задорнов как-то в очередной раз пожаловался нам на журналистов: «Ну, это невозможно! Они опять меня спрашивали про соседей по дому, где я живу. (А жил он в знаменитом «ельцинском» доме на Осенней, где квартиры были у многих партийных работников.) Я им говорю – вы хотите услышать, писает Черномырдин в лифте или нет? Я не видел, чтобы Черномырдин писал в лифте». Галкин добавил: «Ну это он при вас стесняется»… Задорнова не стало минут на десять…

Что меня поражало в Задорнове – это очень нехарактерная для шоу-бизнеса порядочность. В этом пёстром мире эстрадной развлекухи он был такой белой вороной. Популярный, до предела «раскрученный» и при этом умный и великолепно эрудированный – ну это же несовместимые качества для эстрадного артиста…

Иногда очень жалеешь о том, что подавляющее большинство людей не видело артистов подобного уровня дома, в кругу своих… Или где-нибудь во время застолья среди коллег. Там порой такие страсти кипят, такие раскаты хохота гомерического, такие гениальные экспромты и импровизации! Только и думаешь – ну где скрытая камера, ну почему никто не снимает?

На публике артисты, особенно люди с именем, должны держать какой-то образ. Где-то ты даёшь звезду, но в хорошем смысле слова, где-то не в очень хорошем, потому что в противном случае тебе же хуже будет, где-то ты свой в доску… По-разному, по ситуации, и поводов расслабиться не так-то много, когда вокруг чужие люди. И вот когда у Михаила Николаевича был юбилей в зале «Дзинтари», после этого мы пешком пошли к нему домой, сидели у костра почти всю ночь, пели песни, малину со сливками уплетали… Я смотрел на Задорнова и не узнавал его. Потому что я его таким по-настоящему счастливым никогда не видел…

Иногда очень жалеешь о том, что подавляющее большинство людей не видело артистов подобного уровня дома, в кругу своих… Или где-нибудь во время застолья среди коллег. Там порой такие страсти кипят, такие раскаты хохота гомерического, такие гениальные экспромты и импровизации! Только и думаешь – ну где скрытая камера, ну почему никто не снимает?

Я не могу назвать себя другом Михаила Николаевича по разным причинам: и в силу возраста, и в силу огромной разницы в жизненном опыте, какой-то житейской мудрости, что ли… На гастролях он тоже был другой, там постоянно приходится находиться под прицелом внимания: алчные импресарио, ненормальные поклонники, персонал в гостинице… Этот персонал мне потом часто изливал душу: «Надо же, он постоянно шутит на экране, и мы думали: сейчас зайдёт – и мы все упадём от хохота. А он какой-то смурной, и так разговаривает сквозь губу». Им же не объяснишь, что перед этим был переезд 12 часов на поезде, или кто-то нервы вытрепал во время интервью и прочее… Человек не может быть постоянно счастливым и весёлым, это тогда хороший повод показаться психиатру.

В одной гостинице Задорнова вышла встречать лично хозяйка. Женщина простая и не особо дружившая с чувством такта, потому и успешная в бизнесе. Когда сатирик вошёл, она выдала: «Михаил Николаевич, здравствуйте, у нас лифта нет, поэтому давайте мы вам вещи поднимем на второй этаж, вы уже всё-таки не мальчик»… Ей повезло, что писатель пребывал в благодушном расположении духа. Задорнов молча сделал стойку на руках и так же молча на руках начал подниматься по лестнице. А теперь представьте глаза горничной, которая последнюю неделю жила предвкушением встречи с легендой, и вот наконец-то она появляется… Я ему потом сказал: «Хорошо, что вы людей пожалели… Вот если бы вы ещё при этом чемодан ногами держали…» Мэтр пообещал работать над этим.

Великий и замечательный Шарль Азнавур сказал однажды потрясающую фразу: «Артист должен стареть вместе со своей публикой». В чём секрет успеха Задорнова? В том, что он никогда не подстраивался под какое-то время, а разговаривал со своими сверстниками на том языке, который был понятен им. Он был очень искренним во время своих концертов и высказывал свою честную точку зрения на происходящее в стране в данный момент. Будь это лихие девяностые или сытые нулевые… Жизнь всё время менялась, и надо было постоянно держать нос по ветру. В девяностые он рассказывал: «Американец перед дверью в коммунальную квартиру никак не мог понять, зачем столько звонков. Ну тупой. Я ему объяснил: один в спальню, другой в ванную, третий…» Лет через десять шутка бы не прошла, потому что коммунальные квартиры практически исчезли.

Американцы и наши – это любимая тема Михаила Николаевича. И многие наблюдения по этому поводу вне времени. Например, один американец в аэропорту Минеральных Вод никак не мог понять, что значит Минеральные оды. (Буква «В» в названии не горела). Задорнов ему объяснил: «Ну это то же самое, как если бы в аэропорту одного американского города горело бы – икаго»…

Событий ярких у нас было полно. Китайцы говорят: «Не дай бог тебе жить в эпоху перемен». А я, наоборот, рад, что мы застали разные эпохи, по крайней мере, есть с чем сравнивать. Тут тебе и расцвет застоя, и застой расцвета, и ГКЧП, и обвал рубля, и приход одного президента, и неуход другого… То есть было о чём поговорить. И то, что Задорнов, как правило, рубил правду-матку, это подкупало. Ему верили.

Когда человек приходил к нему на концерт, было чувство, что ты у артиста на кухне. Вот разговариваешь с ним мысленно, пусть ты молчишь, он всё скажет за тебя сам. И он же рассказывал по сути нашу жизнь: про эти лыжи на балконе с санками, про эти банки с консервацией, которые взрываются…

Народ сидел и поражался: откуда он это знает? Ну, что-то действительно знал. Очень много смешного присылали сами зрители и в записках, и на почту. Фантазия у нашего народа вселенского масштаба. Однажды ему прислали записку на сторублёвой купюре. Задорнов поначалу обрадовался, сказал: «Вот это идеальный материал для записок. Я на обычной бумажке не всегда могу почерк понять. А здесь так всё отчётливо видно!» Потом начал читать содержание: «Дядя Миша! Мечтал о вашем автографе. Распишитесь и верните»…

В чём секрет успеха Задорнова? В том, что он никогда не подстраивался под какое-то время, а разговаривал со своими сверстниками на том языке, который был понятен им. Он был очень искренним во время своих концертов и высказывал свою честную точку зрения на происходящее в стране в данный момент. Будь это лихие девяностые или сытые нулевые…

Поскольку Михаил Николаевич всегда собирал полные залы, конечно, о нём буквально мечтали прокатчики во всех городах страны. Но он был человек настроения, поэтому, если куда-то ехать не хотелось, никакими деньгами заманить его было невозможно. Но у каждого своя ахиллесова пята… У Задорнова такой слабостью была любовь к истории. Те, кто знал об этом, умело пользовался. «Михаил Николаевич, что-то давно вас не было у нас в Сызрани, может, в марте концерт поставим?» – «Нет, я не хочу. На меня само слово Сызрань навевает средневековый ужас». – «Михаил Николаевич, а у нас там недавно раскопки проводились и обнаружили захоронения древних ацтеков…» – «Что вы говорите! Очень интересно!» – «Ну так что, приедете в марте?» – «Я же сказал – нет. В марте – это очень поздно. Давайте в ноябре». Иногда, конечно, судьба-злодейка играла с ним свои злые шутки. Задорнов попросил как-то одного импресарио сделать концерт в Вышнем Волочке. Зал на двести мест, тому ехать не хочется: «Михаил Николаевич, ну зачем вам это надо?» А Задорнов: «Я хочу! Мне нужно посмотреть там то-то и то-то»…

Ну хорошо. Проклиная святых всех мировых религий, товарищ ночью приезжает в Волочёк, потом в течение трёх дней уговаривает директора местного драматического театра поставить концерт. Директор, видите ли, не верит, что приедет настоящий Задорнов. Наконец всё утрясли, через день кончаются билеты в кассе. В заявленный день мэтр торжественно въезжает в город, встречается с каким-то мужиком. Вид у мужика непоправимо сумасшедший, сразу видно – историк. Они куда-то уезжают…

Возвращается артист аккурат к началу концерта в страшно раздражительном состоянии. Ну, это когда на лице можно вешать табличку: «Не влезай – убьёт». Отрабатывает концерт, директор Оля молчит, не задает лишних вопросов, оно ей надо, во время бомбёжки из окопа выпрыгивать? Появляется горемыка-прокатчик, отдает ему деньги за концерт. Задорнов отмахивается: «Мне не надо ничего, заберите себе». Ну хорошо, здесь тем более не нужны лишние вопросы…

Коллектив садится в машину и направляется в стольный град Москву. И тут Задорнов в тишине выдаёт: «Ну вот как? Как я мог перепутать Вышний Волочёк и Торжок?»…

У многих людей складывается мнение, что разговорный жанр – это так называемый лёгкий жанр. А и правда, чего там, вышел, лясы поточил, деньги в карман сгрёб и гуляй. На эту тему была очень смешная история с моим другом Максом. Когда Галкин только начинал сольную гастрольную деятельность, он приехал в Самару. Закончился двухчасовой концерт, артист в гримёрке, извините, переодевается, штаны снимает… В этот момент в комнату без стука входят две дамы бальзаковского возраста. Ну, видимо, какие-то важные особы в своём уезде, а может, просто из серии «без мыла в… Думу». Одна тут же восклицает: «Максимушка, как нам всё понравилось! Ой, ты устал, наверное?» Максимушка, как интеллигентный мальчик, конечно же хамить не стал, и постарался ответить максимально вежливо: «Да не особо». И тут вторая с ходу, вроде как пытаясь поддержать направление беседы, выдаёт: «Ну и правда, чё там… Как говорится, ***деть – не мешки ворочать»…

Почему Задорнов имел такой успех? Потому что он никогда не уходил со сцены мокрый, на негнущихся ногах. Хотя работал дольше, чем кто бы то ни было. До четырёх часов с антрактом! А он потом в конце ещё на шпагат садился!

Увы, друзья, измождённое усталостью лицо, покрытое потом, окровавленные ладони, сбивчивое дыхание – это, как ни странно, не в плюс артисту. Ты – праздник, ты должен всё делать играючи и уходить так, как прощаются влюблённые на свидании, с грустью в глазах по поводу разлуки. У публики должно быть полное ощущение «и я так могу», ну и дальше про мешки…

Вот почему Задорнов имел такой успех? Потому что он никогда не уходил со сцены мокрый, на негнущихся ногах. Хотя работал дольше, чем кто бы то ни было. До четырёх часов с антрактом! А он потом в конце ещё на шпагат садился! Или стойку на руках делал. Знал, что в гостинице пригодится…

Он выходил не выступать, а общаться. Он предлагал взрослым дядечкам и тётечкам поиграть в ту игру, что только что придумал, и они с огромной радостью соглашались. Он был дирижёром этого огромного оркестра из зрителей, заставляя их то хохотать, то задумываться, выбивая из них именно ту эмоцию, которая нужна была ему. Да и в голосе его звучала музыка. Несмотря на великолепный яркий мощный тембр, петь он не умел. Ну, очевидно, медведи на Рижском взморье не только наступили будущей знаменитости на ухо, но и станцевали там «Калинку». Но в подаче эстрадных монологов музыка звучала у него постоянно. Эти перепады от пронзительного верха до бархатного низа… Одна прелестная девушка, у которой в графе «образование» значится «блондинка», однажды после концерта так и сказала: «Ничё не поняла, но вот так бы слушала и слушала…»

Поэтому Михаил Николаевич и был уникальным в своём роде артистом, это был человек-жанр, очень яркий, выразительный, добрый и язвительный, дурашливый и серьёзный, очень разный. Впрочем, почему был? Плёнки сняты, книги написаны… Да и мы ещё можем многое рассказать всем интересующимся. Жизнь продолжается, два девятых вагона по-прежнему в пути, и сквозь этот размеренный стук колёс мы снова слышим голос, его голос, знакомый, далёкий, но родной, очень родной, ребята…

Сергей Дроботенко

Юморист, актёр, телеведущий, драматург