Мы были счастливыми, у нас были иллюзии

Мы познакомились с Михаилом ещё в подростковом возрасте, за игрой в настольный теннис. К счастью, наше знакомство не было обременено никакими взглядами в будущее. Мы были юными, я отдыхал на Рижском взморье, в пансионате «Лиелупе». Жил в комнате, где человек десять или двенадцать одновременно проживало. Поэтому главной задачей было убежать из этой комнаты на улицу. Благо во дворе стоял стол для пинг-понга, и приходил всё время к этому столу какой-то парень, школьник. Если мне не изменяет память, он тогда перешёл в 10-й класс. И мы с ним сутками, пока не темнело и шарик не пропадал из виду, так что его можно было найти только по звуку, резались в пинг-понг. Он мне показывал Ригу, это был первый человек, который меня привёз в город. Потому что Юрмала – это Юрмала, а Рига – это Рига. И вот, впервые попав в город и в его квартиру, это так мне врезалось в память, причём интересно, что я запомнил его фамилию на всю жизнь тогда. После этого мы не виделись 17 лет. И в Москве, на Рижском вокзале, Марк Розовский меня хотел познакомить с каким-то парнем. Этот парень подошёл, и Розовский сказал, что вот это Миша Задорнов. Я сказал: «Миша, а мы с вами знакомы». Он посмотрел на меня с неподдельным удивлением и спросил: «А где мы познакомились?» И тогда я ему рассказал вот этот вот пинг-понговый сюжет. И вдруг он посмотрел на меня и сказал: «Надо же, я так часто вспоминал про это и думал, интересно, а что с этим парнем стало, которому я показывал Ригу?» Так что мы были абсолютно в своих помыслах чисты. Нас ничего, в этом смысле, не отягощало.

У меня впечатление, что мы мало пересекались на сценических площадках. Миша ворвался в это пространство очень ярко и очень убедительно. Он, вообще, представлял какую-то совершенно новую популяцию на эстраде в этом жанре. Очень точно я помню вот это ощущение бешеного энергетического запаса, который обваливался на зрительный зал. И мне зачастую казалось, что понять, где находится артист Задорнов, а где находится писатель Задорнов, – это было трудно. Наверное, потому, что у него это очень тесно всё переплеталось. Потому что вряд ли кто лучше Миши мог исполнять то, что он писал. Это не единичный случай. Мне кажется, что он в те годы стал, безусловно, у массового зрителя в этом жанре лидером. Это впечатление как тогда посетило меня, так и не покидает.

Во дворе стоял стол для пинг-понга, и приходил всё время к этому столу какой-то парень, школьник. Если мне не изменяет память, он тогда перешёл в 10-й класс. И мы с ним сутками, пока не темнело и шарик не пропадал из виду, так что его можно было найти только по звуку, резались в пинг-понг

В 1990-х годах начался кризис жанра эстрадной сатиры. Поменялась страна, поменялся зритель. И ушло время тонкого юмора литературного, эзопова языка. Я не смог с этим смириться и ушёл, расстался с этим жанром. А Михаил рискнул и остался «социальным глашатаем», я уверен, что ему удалось найти правильную соединительную ткань, если можно так сказать, со зрителем этого времени. Время он чувствовал очень точно, очень тонко. И несмотря на то, что разница в возрасте у нас не очень большая, всего три года, но всё-таки я очень рано начал. И поэтому у Миши был такой запас для адаптации. А может, просто дарование такое. Может быть, он вообще точнее чувствовал массовую аудиторию, к которой хотел пробиться. Но думаю, что наступил момент, когда и его массовая аудитория стала тяготить, потому что она очень капризна. Она тебя любит, она тебя за что-то приблизила к себе и дальше начинает тебя эксплуатировать. И если ты пытаешься навязывать ей свои представления, она тебя отторгает просто. Я думаю, что у Миши довольно часто были минуты, когда он находился в таком раздумье, что делать, потому что аудитория за ним не успевает. А останавливаться и пятиться назад он не хотел. Вообще, это очень непростая вещь, массовая аудитория, массовый успех… Он очень опасен для носителя этого успеха.

Он, вообще, представлял какую-то совершенно новую популяцию на эстраде в этом жанре. Очень точно я помню вот это ощущение бешеного энергетического запаса, который обваливался на зрительный зал

В Юрмале, на прощании с Михаилом, ну, не поворачивается язык сказать «на поминках», это слово у нас с ним никак не ассоциируется, возникло предположение, почему невозможно делать пародии на Задорнова. Многие пытались, братья Пономаренко, Галкин, делать пародии на него, но невозможно передать его энергию…

Можно повторить слова Задорнова, интонацию, а передать личную энергию Задорнова, находящегося на сцене, – это большая проблема. Большая! И я думаю, что тот, кто мог бы это сделать с такой же мощью, не обязательно стал бы заниматься пародией, у него могла быть своя собственная дорога.

Миша всегда мне представлялся многослойным человеком. У него было большое чувство ответственности, вот это я точно знаю. То, за что он брался, он доводил до конца. Это касалось его очень близко. Он был очень заботливый. Вообще, у меня такое впечатление, что вот в этом ряду, в котором стоят писатели или, как их чаще называли, авторы, с моей точки зрения, Задорнов последний. Всё остальное – это уже какая-то другая субстанция. Это другие люди. И пишут они по-другому, и мыслят они по-другому, и видят мир они по-другому. Всё-таки Миша – продукт классической русской культуры.

Миша всегда мне представлялся многослойным человеком. У него было большое чувство ответственности, вот это я точно знаю. То, за что он брался, он доводил до конца. Это касалось его очень близко. Он был очень заботливый. Вообще, у меня такое впечатление, что вот в этом ряду, в котором стоят писатели или, как их чаще называли, авторы, с моей точки зрения, Задорнов последний

Миша в своё время, когда был соведущим Алексея Кортнева в программе «Салтыков-Щедрин» на НТВ, говорил о том, что есть пошлая сатира, а есть умная сатира. И он надеялся, что он всё-таки причисляется к сатире умной. Видимо, в слова «пошлая сатира» он вкладывал то, что в последнее время транслируется с наших экранов, имеется в виду юмор туалетного уровня.

Что для меня умная сатира и какое место в ней занимал Задорнов?

Для меня всё-таки ближе определение пошлости, данное Пушкиным. Пушкин утверждал, что пошло – это то, что пошло в народ. Понимаете? Поэтому в этом смысле мы все – пошляки. В тот момент, когда до народа доходит то, что нам кажется интересным. Поэтому в этом смысле тут трудно спорить, это вопрос формулировок. Одно неоспоримо – Задорнов ориентировался на грамотного человека, сидящего в зале. Это значит, у него уже до определённой степени была усечённая аудитория. Знаете, тут даже обвинять никого нельзя. Мерилом всего этого является успех, а успех – вещь очень относительная. Ты можешь с одной и той же миниатюрой, с одной и той же шуткой иметь бешеный успех у одной аудитории и никакой успех у другой аудитории. Это не хорошо и не плохо. Это просто говорит о том, что смех, в отличие от слёз, очень разъединяет людей. Потому что плачут, как правило, над одним и тем же, а смеются зачастую над разными вещами.

Говорят, что мне и Михаилу удавалось собирать полные залы людей, которых смех объединял. И если говорить о массовости успеха, именно о том, что это относительно, как мерило, потому что толпа может признавать абсолютную бездарность и может не замечать безусловный талант. Но в нашем с ним случае это было совершенно противоположное. Каким же образом была выбрана та, сквозная, линия, которая пронизывала зал и соединяла людей очень разных?

Вы знаете, обмануть огромное количество людей очень трудно. На какой-то короткий отрезок времени можно. И у Миши была такая опасность, скажем, появиться и через какое-то время перестать быть интересным. Он проскочил все эти рифы, это значит, у него большой запас был внутренний. Не надо забывать, что, скажем, семья, в которой рос Задорнов, образование, которое он получил, юность его, становление – это всё происходило на дрожжах довольно мощной советской литературы, как бы ты к ней ни относился. И культуры, потому что средний уровень культуры в советское время был, с моей точки зрения, бесконечно далёк от того, что сегодня называется средним уровнем. Ну, такова была жизнь. Понимаете, вот это придуманное понятие «инженерно-технические работники», инженерно-техническая интеллигенция, которая теперь вообще перестала существовать, она, кстати говоря, составляла огромную часть зрителей Задорнова. Да и не только Задорнова. Постепенно это стало всё вымываться. Этот класс стал истончаться и в конце концов почти исчез. Лотман Юрий Михалыч покойный, замечательный, сказал, что, вообще, творчество или культура, тут я могу запамятовать, начинается с запретов. Речь идёт о запретах внутренних, о своих личных табу, о том, что можно и чего нельзя. И когда исчезла внешняя цензура, то это предполагало перенесение этих цензоров внутрь самого человека. Вот у Миши этот цензор был до последнего мгновения. Он знал, что есть вещи, которые не попадают вот в этот коридор, нельзя этого делать. Да у него такое и не могло быть, потому что ему в голову бы не пришло это предлагать зрителю. Потому что успех зрительский – это, конечно, вещь обязательная, и зависимость эта очень сильная. Но мне кажется всё-таки, если зрительский успех окончательно подавляет того, кто обслуживает этот успех, то это кончается плачевно для обслуживающего.

А у Задорнова не было зависимости. Нет. Нет. И нет. Что-то могло быть более удачно, что-то менее удачно, но всё равно, был всегда этот стержень и планка своя, которая не опускалась. Дальше это вопрос уже вдохновения, что-то получалось, что-то получалось лучше. Ещё одна вещь: мы были счастливыми в том смысле, что у нас были иллюзии, что мы что-то можем изменить. И от того, что мы по этому поводу скажем и как мы это сформулируем, будет зависеть улучшение обстановки, ситуации, жизни. Понимаете, это, конечно, наивное представление, заблуждение, но без этого заблуждения очень трудно было работать. Мы все были в этом заблуждении, и это давало силы.

Улучшили ли мы что-то? Ну, если бы, если бы это улучшало, то человечество было бы идеальным. Ни Задорнов, ни все остальные не являются первопроходцами. Человечество давно борется за своё улучшение, и, как вы видите, что-то не очень получается. Потому что меньше всего изменился сам человек. Всё остальное действительно поменялось, благодаря рукам и мозгам этих же людей. А сами люди – не очень.

С чем у меня ассоциируется Михаил Задорнов? Сейчас такой образ возник, вот в лесу стоит дерево. Оно без зелени, без кроны. И даже ствол разрушен. Но оно такое мощное стоит. Видно, что за ним никто не ухаживает. Сколько оно простоит веков ещё – сказать трудно. Сценическая жизнь и сценический успех – вещи очень короткие. Память человеческая – потребительская память, зрительская, ничего тут обидного нет, тоже очень короткая. Надо менять, надо всё время чем-то этот аппетит гасить свой. Миша занял своё место в этом лесу. И даже если никогда зелень на этом дереве больше не появится, то само дерево или фрагмент этого дерева, очень мощного, останется очень-очень надолго.

Геннадий Хазанов

Руководитель московского Театра эстрады, артист