Глава 18

Семья играла большую, возможно, даже самую большую роль в жизненной философии Шиффа. Хотя Атлантический океан отделял его от европейских родственников, он всегда поддерживал с ними тесную связь путем переписки и частых визитов. Братьев, сестру и их семьи он считал близкими родственниками, и они часто упоминаются в его письмах.

Для человека с такими развитыми родственными чувствами было вполне естественно, что его тесть, Соломон Лёб, в течение жизни образовал центр своей семейной группы, и Шифф не мог выказывать большего уважения и любви к Лёбу, будь тот даже его родным отцом. Так же крепко Шифф был привязан к братьям своей жены, Моррису и Джеймсу Лёбам. 27 мая 1886 г. он писал Касселю, что «Джеймс превосходный студент и всегда сдает экзамены с наивысшими баллами; Моррис, старший брат, решил стать ученым». Айзек Зелигман, женатый на его свояченице, Гуте Лёб, был еще одним его близким родственником. В письме президенту Элиоту Шифф называет его человеком «прекрасных душевных качеств и большого личного обаяния». Пол Варбург и его жена, Нина Лёб, также принадлежали к кругу близких друзей Шиффа.

После смерти тестя и тещи главой обеих семей фактически стал Шифф. Именно в его доме собирались все родственники. По пятницам к нему съезжались дети, сестры и братья м-с Шифф и другая родня. Перед ужином он читал субботнюю вечернюю молитву, и после этого растущая семья садилась за стол. Вечерняя трапеза завершалась его благословением, которое, однако, не ограничивалось только Шаббатом.

Сила его семейного чувства выражена в письме от 10 ноября 1890 г., в котором, объяснив, что он отдает большую долю своего времени общине, Шифф добавлял: «Но есть мой долг по отношению к жене и детям, который, по-моему, даже выше, чем мой долг перед общиной. Я положил за правило проводить вечер пятницы исключительно с семьей, от чего ни при каких обстоятельствах не могу уклониться».

На следующий год он писал другу: «Я уделяю своей семье чрезвычайно мало времени и часто вынужден укорять себя в том, что, пытаясь быть справедливым к другим, я несправедлив к самым своим близким».

Не проходило и дня, когда бы он не интересовался делами всех членов своей семьи.

При его сильно развитых родственных чувствах он заботился о том, чтобы у его близких было достойное жилье. До 1884 г. Шиффы обитали в доме 35 по 57-й Западной улице, а потом переехали в новый дом по адресу: Пятая авеню, 932. Каждая подробность строительства и меблировки обсуждалась с предельной тщательностью – система отопления, трубы, ковры, часы подвергались подробнейшим его указаниям. Когда женился его сын, этот дом был передан молодоженам, а Шифф с супругой в декабре 1901 г. переехали в дом 965 по Пятой авеню.

В 1891 г. Шифф купил летнюю резиденцию на Рамсон-роуд, в окрестностях Си-Брайт (Нью-Джерси). Особняк стоял в парке размером около пятидесяти акров. В 1898 г. его перестроили и расширили. Позже Шифф купил большое имение на другой стороне Рамсон-роуд, бывший гольф-клуб, чья территория простиралась до реки Шрусбери. У него была крупная ферма, доставлявшая ему большую радость; он любил показывать гостям скот, сад, дорожки, красивую аллею из посаженных им деревьев. Его гостеприимство поражало воображение; он помнил о вкусах и особенностях каждого из тех, кто приезжал к нему в гости. Рано утром он выходил в сад и лично срезал каждой женщине в доме розу или другой цветок по сезону.

Он ревностно охранял квартал от незваных гостей и был активным членом «Ассоциации жильцов Рамсон-роуд». Во многом благодаря его стараниям улица стала одной из самых красивых в стране. Много лет Шифф ездил из Нью-Йорка в свое загородное поместье на судне «Сэнди Хук», где у него имелась отдельная каюта; там он встречался с друзьями, а иногда устраивал деловые встречи.

После 1903 г. у него появилась привычка проводить август и начало сентября в Бар-Харборе (штат Мэн), что наряду с его поездками в Европу составляло его отпуск. Даже живя на Рамсон-роуд, он пять дней в неделю ездил в Нью-Йорк. Шифф особенно радовался тому, что недалеко от его владений находился летний дом президента Элиота, и два семейства часто ходили друг к другу в гости. Его восхищение побережьем Мэна выражено в следующем письме:

«Нью-Йорк,

11 апреля 1918 г.

Дост. Суогару Шерли,

Председателю Комитета по ассигнованиям палаты представителей,

Вашингтон (округ Колумбия)

Уважаемый сэр!

Позвольте написать относительно ассигнований на текущий год, которые, насколько я понимаю, рекомендовал сделать секретарь Департамента внутренних дел Лейн для охраны и развития национального монумента Сьер-де-Монт на острове Маунт-Дезерт. Последние пятнадцать лет в летний сезон я проживаю на острове Маунт-Дезерт; посетил почти все уголки острова и в своих путешествиях по всем Соединенным Штатам и зарубежным странам не встречал более привлекательного природного заповедника, чем остров Маунт-Дезерт. Я искренне верю, что остров – один из лучших даров Всевышнего жителям Соединенных Штатов, и только справедливо, чтобы они оказались достойными такого дара, заботясь о его надлежащих защите и сохранении.

Поэтому хочу поздравить правительство, которое взяло на себя заботу о большей части острова и распорядилось превратить его в национальный парк; остается надеяться, что государство позаботится и о надлежащем содержании вновь созданного парка на скромные расходы, которые могут потребоваться, чтобы парк стал истинной радостью для посетителей и служил на пользу жителям нашей страны, все больше которых посещают его. Хотелось бы, чтобы государство приняло меры по защите парка от лесных пожаров, которые, насколько я понял, бывают очень велики. Позвольте поэтому заручиться Вашей поддержкой, за которую Вам, помимо меня, благодарны все, кто близко к сердцу принимает здоровый и полезный отдых на лоне природы…

С уважением,

Джейкоб Г. Шифф».

Хотя он с большой неохотой относился к предложениям назвать что-то в честь него при его жизни, он согласился с тем, чтобы новую тропу на вершину горы Драй-Маунтин назвали в его честь, получив такое предложение от Джорджа Б. Дорра из Бостона. Его согласие было получено 17 мая 1920 г. К сожалению, тогда он уже не имел возможности наслаждаться пешими прогулками, которые он раньше так любил.

Его привязанность к Франкфурту сохранялась и поддерживалась частыми поездками к оставшимся там членам его семьи. Кроме того, он активно поддерживал тамошние благотворительные учреждения. Шифф основал благотворительные фонды в память своих родителей в сиротском приюте и больнице еврейской общины. Кроме того, он помогал университету, музеям и другим учреждениям, которые принадлежали городу в целом.

В любви к Франкфурту Шиффа поддерживала его жена; она через мужа подарила украшения для главной синагоги города. Пересылая подарок, 11 августа 1902 г. он писал: «Те же чувства, которые, несмотря на мое долгое отсутствие в родном городе, я сохраняю по отношению ко всему, что составляет его наивысшие интересы, побудили мою жену выразить со своей стороны почтение, которое поддерживается в нашей семье к нашим корням. Ей кажется, что самым приемлемым способом, каким она может выразить свои чувства, является приношение Господу в том священном месте, где веками молились наши предки».

Шифф любил путешествовать. Он пять раз пересекал Американский континент, совершил двадцать поездок в Европу, дважды посетил Ближний Восток. Находясь в Америке и Европе, он часто предпринимал длительные автомобильные поездки. В те дни, когда только зарождалось воздухоплавание, он отважился подняться в воздух на цеппелине и потом описывал друзьям свои впечатления. При его консервативном складе характера полет на цеппелине стал очень смелым поступком. Шифф любил старину и с большой неохотой сменил упряжку лошадей на автомобиль. 22 сентября 1904 г. он писал Сэмюэлу Ри: «Я никогда не пользуюсь машиной, если это не служит соображениям удобства, и даже в таких случаях всегда испытываю неприятное чувство и радуюсь, когда выхожу из автомобиля. Вы, несомненно, слышали рассказ о человеке, который заставил своих детей идти по рельсам, потому что решил, что теперь там безопаснее, чем на дороге общего пользования».

Поскольку его сестра и братья жили в Европе и поскольку там же были сосредоточены многие его деловые и прочие интересы, Шифф часто совершал поездки за границу. В 1877 г., когда его мать была еще жива, он посетил ее с молодой женой и маленькой дочерью; они поехали во Франкфурт, где их ждал великолепный прием. Их визиты часто повторялись.

В 1911 г., во время одного из приездов Шиффа в Германию, с ним выразил желание познакомиться император. Камергер двора А. Эйленбург 30 мая телеграфировал Шиффу: «Его величество кайзер желает принять Вас… 3 июня, в 12 часов пополудни. Прошу сообщить, можете ли Вы продлить свое пребывание в Берлине».

О том, что встреча состоялась, свидетельствует телеграмма, посланная Шиффу 26 июня 1911 г. из яхт-клуба Киля Альбертом Баллином, который, очевидно, находился на борту личной яхты кайзера: «Его величество кайзер просил меня передать Вам свой самый теплый привет и заверить, что знакомство с Вами стало для него большим удовольствием; он с радостью вспоминает беседу с Вами. Присоединяю и свои сердечные приветы».

19 июля Баллин снова упомянул приятные воспоминания кайзера об их беседе, о которой в архиве Шиффа записей не сохранилось. Однако 18 июня он писал Касселю из Тироля: «И в немецких, и в американских газетах подняли большую шумиху относительно моей аудиенции у кайзера. В статьях множество всяких домыслов, о чем я очень сожалею, так как боюсь, что кайзер может неверно истолковать эти газетные сплетни, если к ним привлекут его внимание».

Самая тесная дружба и самые близкие отношения за пределами семейного круга установились у Шиффа с Эрнестом Касселем[56]. Кассель, родившийся в Кельне пятью годами позже Шиффа, обосновался в Англии. В некоторых отношениях он походил на Шиффа: он также сделал чрезвычайно успешную финансовую карьеру и активно занимался благотворительностью. Однако во многих других отношениях они диаметрально расходились. Шифф был почти пуританином в своих привычках; он не курил, не играл в карты, не интересовался скачками и какими-либо видами спорта. Не то чтобы он не одобрял такие развлечения; но, помимо бизнеса и филантропической деятельности, он был человеком по преимуществу домашним, склонным брать на себя многочисленные обязанности и обязательства. Хотя Касселя также отличало сильно развитое чувство долга по отношению к своим близким, он не чуждался и радостей светской жизни. Он был спортсменом и входил в кружок близких друзей короля Эдуарда, когда тот еще был принцем Уэльским. Дружба Касселя с Эдуардом продолжалась и после того, как Эдуард взошел на престол. Кассель получал награды из рук королевы Виктории, короля Эдуарда, а также от нескольких иностранных правительств. Король крестил его внучку, теперь леди Луи Маунтбаттен.

Леди Оксфорд (Марго Асквит) называет Касселя «человеком властным по натуре, который, несмотря на скромное происхождение, стал финансистом богатых и знатных людей. Он не любил светской болтовни и сплетен; держался с достоинством, властно и мудро; он был наделен редким даром любить тех, о ком он заботился». Сэр Сидни Ли записал один анекдот, который ярко характеризует положение Касселя в Англии: однажды, выйдя из театра, король Эдуард спросил еще одного своего близкого друга, маркиза де Совераля, видел ли тот пьесу под названием «Как важно быть серьезным», главного героя которой зовут Эрнестом, и получил ответ: «Нет, сэр, зато я знаю, как важно быть Эрнестом Касселем!»

Вспоминая о 6 мая 1910 г., последнем дне жизни короля Эдуарда, сэр Сидни пишет: «Он пригласил к себе своего старого друга, сэра Эрнеста Касселя, в 11 часов, но, ввиду тяжести состояния короля, сэру Эрнесту передали, что король плохо себя чувствует и не сможет его увидеть. Однако король настоял на том, что встанет, как обычно, и спросил, где его друг. Сэру Эрнесту тут же отправили второе послание, прося его приехать. Даже в тот день короля не покинула его обычная учтивость; несмотря на тяжелую болезнь он встал, чтобы приветствовать старого друга. «Я знал, что вы меня не подведете», – сказал он.

Они немного поговорили о дочери сэра Эрнеста, но вскоре стало очевидно, что силы страдальца убывают. Сэр Эрнест попрощался, понимая, что видит короля в последний раз».

31 мая 1910 г. Шифф писал Касселю: «Прекрасно понимаю, каким тяжелым ударом стала для Вас кончина Вашего доброго друга короля Эдуарда. В газетах пишут, что Вы навестили его за день до его смерти, и надеюсь, что Ваш поступок еще долго будет оставаться для Вас источником радости, а также что король Георг после своего отца продолжит дружбу с Вами».

Шиффа и Касселя познакомил общий друг, Луи Маркс; после смерти последнего, 16 февраля 1902 г., Шифф писал Касселю: «Я не могу забыть, что мы познакомились именно через него, благодаря ему я приобрел многолетнего друга и надеюсь, что наша дружба продлится еще много лет».

Судя по всему, их первая встреча состоялась весной 1829 г. В письме Касселю из Вены 15 апреля 1894 г. Шифф спрашивает: «Знаете ли, что вскоре будет пятнадцать лет, как мы с Вами встретились в первый раз? Срок долгий, но будем надеяться, что он составит лишь краткую часть того времени, в какое продолжится наша дружба. Я всегда сознаю, что более верного друга, чем Вы, у меня не было, и не считаю необходимым… выражать свои чувства к Вам».

Такие слова от обычно сдержанного человека значат очень многое; привязанность, которую Шифф сохранял к Касселю, была такого рода, которая понимает все, все прощает, на все закрывает глаза.

Начиная с 1880-х гг. и на протяжении сорока лет Шифф и Кассель постоянно переписывались. В письмах обсуждались семейные дела, личные и общественные проблемы, деловые интересы. Оба регулярно и подробно пишут о состоянии здоровья всех членов семьи; Шифф заботливо интересуется делами всех родственников Касселя. Когда заболевал кто-либо из их близкой родни, они обменивались телеграммами. Более того, каждое семейное происшествие становилось поводом для обмена письмами и телеграммами, и следующие свидетельства их дружбы, взятые из писем, главным образом выражают их отношение к тем или иным событиям в жизни друг друга.

Кассель заказал известному скульптору О. Сент-Годенсу барельеф с изображением двух детей Шиффа; очевидно, работа началась в 1882 г. Этот барельеф упоминается во многих письмах. 18 июля 1883 г. Шифф написал Касселю: «Обещаю со своей стороны держать Вас в курсе дела… я очень благодарен Вам за доброту, которую Вы выказываете нам в этом и во всех других делах».

15 сентября 1885 г.: «Сейчас у нас здесь почти не остается свободного времени, так как мы должны благодарить друзей и родных за их теплый прием. В ближайшее время моя жена будет очень занята обстановкой нашего нового дома. Вчера мы осмотрели свое новое жилье, которое нам очень понравилось. Оно светлое, просторное, в нем много воздуха.

Барельеф с изображением детей уже на месте; это настоящее произведение искусства. Конечно, для нас он ценен прежде всего тем, что всегда будет напоминать нам о великодушном дарителе, которого мы с гордостью называем своим другом».

И 12 октября 1885 г.: «Ваше любезное письмо от 29 сентября, из которого мы узнали, что Вы вернулись в Англию, доставило нам много радости. Я напишу Вам сейчас лишь о семейных происшествиях, а о делах – в завтрашнем письме. С прошлой недели мы вернулись в город и до тех пор, пока не сможем переехать в наше новое жилище, раскинули свои шатры в отеле «Бекингэм». Надеюсь, скоро Вы приедете к нам в гости. Мы сразу же прикажем обставить комнаты для Вас и Страззуло (камердинер Касселя. – Авт.). Мы постараемся, чтобы Вам было у нас удобно. Пока не знаю, сколько времени мы сможем пробыть у Вас в Уолуорте».

По большей части письма к Касселю написаны Шиффом собственноручно; он считал, что только так можно сообщаться с близким другом. 8 октября 1886 г. он написал: «Ваши доброта и дружба поистине не знают границ». 2 июня 1889 г.: «Лишь несколько слов, чтобы рассказать Вам о библиотечном кресле, которое я заказал для Вас. Это диковинка, сработанная из окаменелого дерева, образцы которого в небольшом количестве найдены в Аризоне. Я не знал, где Вам больше захочется держать такое кресло, в поместье Комптон-Верни или в Лондоне, поэтому я приложил уведомление о поступлении, посланное на Трогмортон-стрит, чтобы Вы могли перевезти его, куда пожелаете».

30 декабря: «Не хочу провожать год, не послав Вам мои поздравления, которые завтра я передам Вам также телеграммой. Нам не требуется специального случая, чтобы выразить друг другу наилучшие пожелания. При мысли о том, что у меня есть такой близкий и верный друг, во мне пробуждаются самые теплые чувства, и позвольте еще раз заверить Вас, что, за исключением моей семьи, ничто не доставляет мне такой радости, как Ваша дружба. Пусть Новый год принесет Вам и Вашим близким здоровье и счастье.

Меня известили о двух посылках от Вас, которые находятся на таможне. Их доставят через несколько дней, за что я сердечнейшим образом благодарю Вас. Моя жена напишет Вам обо всем лично. Кроме того, предоставляю ей побранить Вас за то, что Вы балуете нас».

Они собирались провести вместе часть лета 1890 г., и 10 июля Шифф писал: «Получил Вашу телеграмму относительно наших совместных путешествий и послал ответ в Берлин. Мы предпочли бы провести с Вами весь август, где Вы пожелаете».

Случай, который углубил их дружбу и придал ей почти священный характер, произошел в окрестностях Шамони, во Французских Альпах, 7 августа того же года. Две семьи – Шифф с женой, двое их детей и Кассель с сестрой и ее сыном – совершали восхождение на гору, когда дочь Шиффа Фрида поскользнулась и упала в глубокую расщелину. Ни секунды не колеблясь, Кассель прыгнул к девочке, которая сломала ключицу, и спас ее от более серьезных травм. Шифф собирался прыгнуть следом за ним, но племянник сэра Эрнеста, Феликс Кассель, тогда шестнадцатилетний мальчик, удержал его. Такая преданность закрепила дружбу Шиффа и Касселя и узы привязанности между их близкими. После несчастного случая в Лондон из Европы потоком шли телеграммы и письма, извещающие Касселя о постепенном выздоровлении девочки. 5 сентября Шифф писал из Франкфурта: «Я телеграфировал Вам из Рагаца, что, после того как сняли повязку, плечи Фриды выглядят нормально. Благодарю за Ваши любезные поздравления. Они для нас дороже, чем чьи бы то ни было, дорогой друг, ибо Вы пережили волнение вместе с нами. Теперь мы понимаем, как должны благодарить доброе Провидение за чудесное спасение нашего ребенка. Фрида снова чувствует себя хорошо, слава богу, и может двигать рукой, как прежде».

В годовщину этого события, в 1891 г., Шифф писал Касселю:

«Милый, дорогой друг!

Всю неделю мы вспоминали прошлый год и так часто мысленно были с Вами, что я не могу пропустить годовщину нашего путешествия в Мер-де-Глас, не написав Вам несколько строк. Мои близкие и я счастливы, что дружба, которая нас связывает, крепнет с каждым годом. Сегодня я снова выражаю нашу благодарность за то, что Вы сделали для моей дочери 7 августа 1890 г., когда Господь спас нашу Фриду… и во второй раз подарил ее нам. Сама Фрида разделяет наши чувства, и ее юное сердечко полно благодарности к Вам…»

На следующий год Шифф написал: «Сегодня вторая годовщина происшествия в Шамони. Мы весь день думаем о Вас, и я понял, что непременно должен послать Вам несколько строк. Сейчас, когда я пишу, Фрида стоит рядом со мной и просит: «Передай м-ру Касселю, что для меня он самый любимый человек на свете». Надеюсь, Вы понимаете, какие чувства она к Вам испытывает».

И еще через два года Шифф написал из Зальцбурга: «Я не хотел пропустить 7 августа, не послав Вам привета. События четырехлетней давности очень живо стоят перед нашими глазами, и мы еще раз благодарим Всевышнего за то, что Он во второй раз подарил нам нашего ребенка. Годовщина этого дня снова напоминает нам, скольким мы Вам обязаны; надеемся, что Ваш ребенок всегда будет оставаться в добром здравии».

20 марта 1895 г., после того как Фрида вышла замуж, Шифф послал Касселю телеграмму от имени молодоженов: «Фрида и Феликс Варбург на заре своей семейной жизни шлют Вам и Вашим близким свою любовь, искренне благодарят за добрые пожелания и чудесный подарок. Большое спасибо за добрые пожелания и дружбу, какую Вы выказываете нашим счастливым детям».

4 июня 1899 г., когда Касселя должны были посвятить в рыцари, Шифф написал: «Вы знаете, как радуемся мы всему хорошему и доброму, что происходит с Вами, и я очень признателен, что Вы телеграммой сообщили мне об этом знаке признательности. Мы уже передали наши поздравления по телеграфу, и я еще раз хочу заверить Вас в том, как мы рады за Вас».

24 сентября: «Снова шлю Вам поздравления по случаю официального возведения в рыцарское достоинство, которое, как Вы написали, произошло перед Вашим отъездом в Швейцарию. Отрадно сознавать, что к Вам пришло заслуженное признание».

После 25-й годовщины своей свадьбы:

«14 мая 1900 г.

Дорогой друг!

На прошлой неделе мне удалось выкроить время только для того, чтобы написать Вам несколько строк в благодарность за Ваши поздравления по случаю нашей серебряной свадьбы. Сейчас я хочу их повторить. Как Вы обо всем узнали, я пока не понял, ибо мы старались сохранить нашу серебряную свадьбу в тайне даже от наших друзей и родных в Нью-Йорке. Мы даже специально уехали за город. Но, как говорится, человек предполагает, а друзья располагают, и мы получили множество дружеских поздравлений по почте, телеграфу и пр… Предоставляю Фриде и Феликсу, которые едут в Европу тем же пароходом, что и это письмо… рассказать Вам о том, как мы праздновали, что было замечательно. Ваш чудесный подарок нас порадовал. Кроме того, мы очень признательны Вам и Моди (дочь Касселя. – Авт.) за добрые слова и пожелания, посланные нам по телеграфу, и моя жена просит передать слова благодарности за выражение Вашей дружбы.

Теперь у Вас появится возможность познакомиться с третьим поколением нашей семьи. Хотя такие маленькие создания представляют интерес только для самых ближайших родственников, мне бы хотелось, чтобы наши внуки, когда они вырастут и поумнеют, знали, какой Вы для нас близкий друг…»

После того как Касселя ввели в состав Тайного совета, 7 июля 1902 г. Шифф писал: «Для всех нас стало приятным сюрпризом, когда мы узнали, какая Вам оказана честь. Я уже передал наши поздравления по телеграфу. Знайте, едва ли найдутся те, кто радуется за Вас больше, чем мы с женой и детьми. Желаю Вам дальнейших успехов и всего самого наилучшего в жизни».

Любопытное воспоминание о тех днях, когда делался барельеф, можно найти в письме от 9 июня 1903 г.: «Фрида и Феликс пишут о том, какое огромное удовольствие они получили от частых встреч с Вами и Вашими дамами. Я очень рад, что Фрида с детских лет сохранила свою привязанность к Вам. На прошлой неделе я впервые за много лет увидел Сент-Годенса; он очень заботливо спрашивал о Вас, о Фриде и Морти, «ваших детях, чье терпение так я так испытывал в моей студии несколько лет назад». Я напомнил ему, что его «несколько лет назад» охватывает период в двадцать лет и что у детей, о которых он говорит, уже есть свои дети – одному из них почти столько же, сколько было Фриде, когда он делал барельеф. Да, дорогой друг, мы стремительно движемся вперед, но такова жизнь, и мы оба постараемся получить от жизни все, что можно, пока Бог дарует это нам».

Осенью 1903 г. Шифф и Кассель с семьями собирались вместе отправиться в путешествие по Ближнему Востоку и Италии. 30 сентября Шифф написал: «Лорд Ревелсток привез нам последние новости о Вас. Он также рассказал, что Вы поехали в Шотландию, но, когда мое письмо дойдет, Вы уже, наверное, вернетесь… Что касается Вашего предложения назначить отправление из Европы в Египет на середину февраля, я предварительно уже заказал билеты из Нью-Йорка на 5 января. Мы отплываем во Франкфурт, пробудем там около четырех недель и надеемся встретиться с Вами, если это Вам удобно, 12–15 февраля в Бриндизи, Неаполе или любом порту по Вашему выбору… С нетерпением и большой радостью ждем встречи с Вами и Вашей сестрой на земле фараонов. Кроме того, мы очень счастливы оттого, что, возможно, вместе с Вами увидим Палестину».

Они обменивались многочисленными письмами и телеграммами, предвкушая совместную поездку. Однако их планы расстроила смерть Соломона Лёба в декабре 1903 г., о чем Шифф сообщил Касселю так: «Это была красивая, мирная смерть, достойно завершившая его гармоничную и почтенную жизнь».

Сэр Эрнест предпринял поездку в Египет один, и в апреле 1904 г. друзья встретились во Франкфурте. В конце месяца Кассель, должно быть, писал Шиффу о том, что с ним хочет познакомиться король Эдуард, так как 25 апреля 1904 г. Шифф пишет ему из Парижа: «Для меня будет большой радостью знакомство с королем, но, если аудиенция во время нашего короткого пребывания в Лондоне окажется слишком неудобной, надеюсь, Вы не станете себя слишком утруждать».

Аудиенция состоялась, и 10 мая Шифф телеграфировал Касселю: «Прошу Вас еще раз передать его величеству, как бережно я буду хранить воспоминание о визите, который мне позволили ему нанести».

18 сентября 1904 г. Шифф писал: «Мы с нетерпением ждем Вашего приезда, который принесет нам несказанную радость, и мы, конечно, надеемся, что Вы остановитесь у нас».

Затем он добавил, что договаривается о продолжительной поездке Касселя по Американскому континенту; он вызывался сопровождать друга, «если он этого заслуживает». Визит состоялся, и Шифф и Кассель отправились в поездку:

«25 декабря 1904 г.

Дорогой друг!

Как быстро летит время! Прошлые недели были такими замечательными, а теперь, когда я пишу эти строки, Вы уже пересекли половину океана, а через несколько дней я надеюсь узнать о том, что Вы благополучно вернулись домой. Однако мы очень благодарны Вам за то, что Вы подарили нам огромную радость своего общества, и мне кажется, если такое возможно, что мы стали даже еще ближе друг к другу за время этих прекрасных недель. Мои жена и дети чувствуют то же самое, и мы надеемся, что скоро мы увидимся снова.

Размер нашей дружбы и привязанности друг к другу слишком полны, чтобы искать выражения в виде круговой чаши, хотя последняя доставила мне большое удовольствие, особенно то, что ее украшают слова, написанные Вашей рукой. Чаша навсегда останется прекрасным напоминанием о счастливых днях. Благодарю Вас за нее…»

В конце 1907 г. они снова собирались вместе поехать в Египет. 5 декабря 1907 г. Шифф пишет Касселю: «Рад слышать, что Вы тоже прибудете в Египет 21 января. Мы очень счастливы в предвкушении встречи; как прекрасно без помех побыть вместе несколько недель!»

Возвращаясь к воспоминаниям о египетской поездке, 15 декабря 1908 г. он пишет Касселю: «Пирпойнт Морган недавно спрашивал меня, собираетесь ли Вы нынешней зимой в Египет. Очевидно, он сам собирается поехать туда, хотя не сказал ничего определенного на этот счет. Чем ближе время, когда мы в прошлом году отплыли в Египет, где встретились с Вами, тем больше мои мысли возвращаются к тем прекрасным дням, и мне хотелось бы снова испытать это удовольствие, но благое намерение – все, что у нас сейчас есть. Возможно, этой зимой мы тихо посидим дома и, может быть, хотя ничего еще не решено, совершим короткую поездку на Кубу, чтобы избежать здешней мартовской слякоти».

В феврале 1910 г. Шифф предложил сэру Эрнесту присоединиться к нему и миссис Шифф в поездке на Аляску. Дочь сэра Эрнеста в Египте тяжело заболела, и 31 марта Шифф пишет: «Не проходит ни дня, чтобы мы не думали о Вас. Жалею только об одном, что мы не можем быть с Вами лично, помочь Вам и Вашей дочери в это трудное время. Однако мы знаем, что Вы храбро вынесете испытание, которому Вас подвергает судьба. Судя по Вашей вчерашней телеграмме, еще неясно, когда Вы сможете покинуть Египет. Надеюсь, что климат в Каире и Александрии позволит Вам вынести его без каких-либо неудобств… Возможно, последние две недели в Египте достаточно весело благодаря приезду Рузвельта, хотя, наверное, у Вас нет времени для встречи с ним».

Затем последовали другие телеграммы и письма, посвященные состоянию больной – до ее смерти в начале февраля 1911 г.

После встречи в Швейцарии 28 сентября 1911 г. Шифф пишет: «Мы будем долго вспоминать прекрасные дни в Ридерфурке, и я навсегда запомню чудесные прогулки в Вашем обществе. Вы хвалите мою способность ходить; но я должен сказать, что мне было очень легко – и очень приятно – ходить с таким превосходным вожаком».

В апреле 1913 г. Шифф писал из Таормины: «Ваше доброе письмо от 27 марта переслали мне из Палермо в Гиргенти… Здесь не нужно специально смотреть достопримечательности, потому что красивая природа и Этна сопровождает вас повсюду, если вулкан не закрыт клубами дыма – что, впрочем, бывает почти всегда.

В первый день мы встретили на улице леди Льюис с дочерью. Правда, нашу встречу нельзя назвать большим совпадением, так как улица здесь всего одна. Вчера мы вместе поужинали и встретили также м-ра Хиченса, который показался нам очень приятным человеком. Особенно мы заинтересовались им, потому что мы с женой всегда с удовольствием читали его произведения. Я узнал, что вы собираетесь купить «Сад Аллаха» в Бискре. Очевидно, Вы хотите и там приобрести себе пристанище!»

Вот лишь некоторые из многочисленных писем, которыми обменивались Шифф и Кассель. Они свидетельствуют об их тесной дружбе, которая продолжалась до дня смерти Шиффа.

Шифф был невысокого роста, средней комплекции, очень стройный. Его голубые глаза могли выражать как сострадание, так и возмущение. Он носил бороду, которая в поздние годы поседела, и всегда, по любому случаю тщательно одевался. В петлице у него обычно красовался цветок.

Шифф отличался старомодной набожностью в самом прямом смысле слова. Он почитал память своих родителей, что подтверждал разными способами. Он всегда помнил годовщины их смерти и носил в своем бумажнике две выцветшие фотографии отца и матери.

Он почитал героев, хотя довольно сдержанно и по-своему. Он питал высокое почтение к рангу. Правитель государства или человек, занимавший высокий пост, в том числе в церкви, ректор университета, великий художник или скульптор – на всех них он смотрел снизу вверх и со всеми рад был познакомиться. Но привлекал его скорее не успех как таковой, а уважение к способностям в той или иной области. В своей филантропической деятельности он так же уважал профессиональную подготовку, какую ценил в более почтенных и более широкоизвестных профессиях, хотя в то время не принято было признавать заслуги тех, кто профессионально занимался благотворительностью. Шифф не питал особого почтения к важным персонам. Если он кого-то и уважал, то ученых, не только потому, что традиции и любовь к знаниям были сильны в его семье, но и потому, что желал «сидеть у ног» других людей и учиться у них. Он готов был учиться у кого угодно, и в этом отношении ему очень помогали любовь к человечеству и интерес к людям как таковым.

Сохранилось письмо, судя по всему, написанное рукой его отца во Франкфурте, датированное 10 октября 1823 г., в котором содержится следующая хорошо известная история: «Молодой человек, большой болтун, нанял учителя языков. Учитель потребовал от него вдвое больше, чем платили другие ученики, сказав: «С ним меня ждет двойная работа, потому что я должен научить его двум наукам: во-первых, молчать, а во-вторых, говорить».

У меня можно отобрать деньги и богатство, но не искусство и науку».

Шифф очень любил детей, что особенно очевидно по той привязанности, какую он питал к своим внукам. Не проходило и дня, чтобы он по пути домой под вечер не заходил либо к дочери, либо к сыну, чтобы повидать их. Иногда он бывал сильно поглощен делами или удручен поведением тех, кто разочаровал его, но, стоило ему увидеть ребенка, его улыбку, и он сразу же светлел; восстанавливалась вся его вера в человечество. Если он знакомился с мальчиком, то спрашивал, как тот учится. Когда он был уполномоченным министерства образования, то навещал школы и, бывало, подзывал к себе кого-нибудь из знакомых детей и разговаривал с ними. 18 мая 1892 г. он написал детям одного знакомого:

«Дорогие юные друзья!

Меня очень порадовала ваша милая записка, в которой вы приглашаете меня купить билеты на благотворительный фестиваль клубники… сбор от которого пойдет в помощь русским студентам. Хотя я уже купил несколько билетов… вкусности, которые ожидаются на фестивале, настолько соблазнительны, а желудок у меня такой большой, что я с радостью воспользуюсь случаем и куплю еще несколько билетов, поскольку каждый билет, как я понимаю, позволит мне съесть еще одну тарелку мороженого с клубникой; кроме того, я, наверное, приведу с собой друзей, которые помогут мне оправдать стоимость билетов. Прилагаю чек, который, не сомневаюсь, ваш отец с радостью для вас обналичит. Прошу прислать мне взамен двадцать билетов».

Его любовь к людям распространялась на животных и растения. Шифф разводил у себя в имении лошадей, коров и телят; он часто приходил приласкать животных, наблюдал за тем, как они растут.

Шифф остро чувствовал красоту природы. Он был «дитя света». Красивый закат или рассвет чрезвычайно сильно действовали на него, и он готов был пройти пешком много миль, чтобы полюбоваться видом из какого-нибудь особенного места на горе или на равнине.

Его отличительной чертой была расторопность. Он всегда приходил на встречи вовремя и отвечал на все письма в день их получения. Такой же пунктуальности он требовал и от других. Ничто так не возмущало его, как когда он приходил на встречу вовремя и обнаруживал, что половина ожидавшихся гостей отсутствует. Известно было, что он, прождав десять или пятнадцать минут, уходил и отказывался подождать тех, кто позволял себе опаздывать. Он ненавидел расточительство, собирал куски оберточной бумаги и бечевки и собственными руками упаковывал в них газеты и журналы, которые собирал дома и которые ежедневно посылал в разные больницы и тюрьмы.

Он был жадным читателем, но больше всего любил серьезные книги, что соответствовало серьезности его натуры. Однако он не был лишен и чувства юмора; он любил хорошие анекдоты и сам умел их рассказывать; а при его многочисленных путешествиях и знакомствах ему, конечно, было что рассказать. Одному европейскому путешественнику, который прислал ему восторженное письмо с вершины горы Пайкс-Пик, он написал: «Очень рад узнать, что Вы достигли такого выдающегося положения, и я не сомневаюсь, что Ваше путешествие было очень интересным. Я сам поднимался на вершину Пайкс-Пик года двадцать три назад, но едва ли гора с тех пор сильно выросла».

Когда он послал другу свой фотопортрет в рамке и затем узнал, что фотография пришла к адресату изорванной, а рамка оказалась разбитой, он написал: «Видимо, кто-то меня преследует, пусть и в виде изображения!»

Пол Варбург, у которого имелось много возможностей наблюдать Шиффа, приводит любопытное описание одного способа, с помощью которого Шифф следил за своими многочисленными обязанностями: «Когда я думаю о м-ре Шиффе, прежде всего в памяти всплывает его маленькая серебряная записная книжка, которую он постоянно носил в кармане. В ней были две пластинки слоновой кости. Всякий раз, как ему приходило в голову какое-нибудь дело, рука его тут же ныряла в жилетный карман, оттуда извлекались пластинки слоновой кости, и он быстро записывал на них несколько слов для памяти. Сделав то или иное дело, он зачеркивал его. К вечеру обе пластинки оказывались исписанными сверху донизу. Прежде чем лечь спать, он добросовестно просматривал свои записи, проверяя, все ли сделано, а затем записи стирались и пластинки откладывались на следующий день.

Я приписываю успех м-ра Шиффа в немалой степени этой его серебряной записной книжечке. Более систематического человека, чем он, я не встречал. Запись позволяла ему одновременно выкинуть дело из головы и в то же время заботиться о том, чтобы все было исполнено. Он проявлял внимание к самым разным вещам и ко всем подходил с одинаковой степенью добросовестности. В записях на его пластинках отражались и деловые мысли величайшей важности, и самые обычные, повседневные вещи. Многие тысячи забот, которые м-р Шифф проявлял к людям, возвышенных и земных, записывались заранее, и он переходил к ним в течение дня. Остается лишь восхищаться тем, как он находил время для таких мелочей наряду с крупными делами. Именно поэтому знаки его личной доброты и внимания оказывались гораздо более трогательными и внушительными. Уверен, что количество подарков, которые он дарил, не только в виде чеков, но и в форме самых разных вещей, которые он выбирал лично, значительно превышают тысячу в год. Но больше всего впечатляла меня та добросовестность, с какой он навещал разных знакомых, особенно тех, кто находился в стесненных обстоятельствах. Он ни разу не упускал случая выразить свое сочувствие – как по радостным, так и по печальным поводам.

Как в бизнесе он заботился одновременно о делах больших и малых, он весьма щедро тратил крупные суммы, но в то же время пунктуально следил даже за мелкими расходами и испытывал настоящий ужас перед расточительством. Он очень возмущался, когда узнавал, что деньги были потрачены впустую, а когда м-р Шифф возмущался, он умел выразиться четко и недвусмысленно. Людям, которые становились объектами его критики, приходилось нелегко; они очень старались, чтобы такого больше не повторялось. В этом отношении он был прекрасным воспитателем. Он был необычайно дисциплинирован, не только по отношению к самому себе, но также и к тем, кто работал с ним во многих областях, где он проявлял себя. Однажды мистер Шифф признался мне, что он по натуре лентяй. Я так и не понял, в самом ли деле он так считал, но если так, его сила воли, а также высокие и жесткие стандарты, которые он создал для себя в самом начале своего жизненного пути, помогли ему окончательно побороть зачатки лени…

Он был одним из самых работящих людей в фирме и никогда не давал понять своим сотрудникам, что он богач, который предоставляет трудную работу другим, если ему выпадало восполнять какую-то необходимость».

Шифф отказался присутствовать на занятиях религиозной школы в воскресенье, сообщив, что воскресенья он всегда проводит в «Доме Монтефиоре»; что домой он возвращается около двух часов и что в тот вечер он согласился быть судьей на студенческих дебатах и потому приберег остаток дня для себя.

Последние двадцать лет жизни он питался умеренно, даже скудно. Живя в Нью-Йорке, он много ходил пешком; он всегда шел пешком от своего дома на Семьдесят восьмой улице до Пятьдесят девятой улицы, где находилась его контора. Дорога занимала около мили. Иногда он доходил до Четырнадцатой улицы, проходя почти три мили, прежде чем сесть в подземку и ехать на работу. Ничто не могло заставить его поехать на работу в автомобиле. В своем загородном поместье он каждый день ездил на велосипеде – даже после того, как отпраздновал семидесятилетие. В Бар-Харборе Шифф вплоть до 1919 г. совершал долгие прогулки, в том числе в горы.

Его друг Флеминг писал ему накануне его семидесятилетия: «Через сорок пять дней мне исполнится 73 года, и я считаю Вас по сравнению с собой юнцом. Конечно, ни Ваша проворная ходьба по Пятой авеню, ни стремительная езда на велосипеде по Рамсон-Роуд, ни легкое дыхание в горах на Лох-Кор не предполагают, что семидесятая веха сколько-нибудь помешала Вам… Мы далеко ушли от Давида, когда тот столь сокрушался о жизни за пределами его сил, и надеюсь, что оба мы с Вами будем – не скажу молодыми, но проживем еще много времени».

Хотя Шифф был человеком прогрессивного склада ума, он проявлял чрезвычайную консервативность в религии, этике, политике, бизнесе, манере одеваться и привычках. Европейское воспитание не позволяло Шиффу перенять привычку, обычную в Англии и сравнительно распространенную в Америке, когда мужчины беседуют друг с другом, не снимая шляп – не говоря уже об обычае оставаться в шляпе в своем клубе. Он отличался поистине старомодной вежливостью и вместе с тем нежеланием смущать других. Однажды президент крупной железнодорожной компании из Чикаго вошел в его кабинет и, не снимая шляпы, сел на диван. Шифф немного поговорил с ним, а затем вдруг встал, подошел к гардеробу, достал оттуда свой цилиндр, надел его, снова сел и как ни в чем не бывало продолжал беседовать с ошеломленным знакомым.

Хотя сам Шифф не курил, для друзей он всегда держал в доме превосходные сигары и курительные материалы. Рядом со столовой в его доме в Си-Брайте имелась небольшая комната, не предназначенная для каких-либо определенных целей. Отчасти из-за того, что Шифф терпеть не мог, когда что-то не используется, а отчасти потому, что дело происходило в то время, когда мужчины не курили в присутствии дам, эту комнатку обставили как каюту корабля. В ней Шифф держал несколько своих любимых гравюр и фотографии своих ближайших друзей. Сюда он приводил друзей-мужчин и сидел с ними ровно двадцать минут. По истечении этого времени гостям предлагалось «присоединиться к дамам».

Однажды он спросил молодого друга, ответил ли тот на определенное письмо, и получил отрицательный ответ на том основании, что письмо было чисто официальным. Покачав головой, Шифф заметил, что положил себе за правило отвечать на все письма, и рассказал об Аврааме Линкольне, который однажды, гуляя с другом по Вашингтон-стрит, вежливо ответил на поклон проходившего мимо негра. Друг удивился, что президент кланяется «какому-то ниггеру», на что Линкольн ответил: «Неужели я позволю какому-то негру превзойти меня в обычной вежливости?»

Он не любил памятников в камне или бронзе. Когда в Нью-Йорке начали кампанию за сооружение памятнику барону и баронессе Гирш, Шифф выражал свое мнение не только в личных письмах, но и послал заметку в «Нью-Йорк тайме»: «Мое внимание привлекла брошюра с призывом от имени ряда известных людей, в которой просят вносить пожертвования на сооружение памятника покойным барону и баронессе Гирш.

Меня неоднократно спрашивали о причинах, по которым я воздерживаюсь от таких взносов. Несколько месяцев назад ко мне подошел один господин, тогда неизвестный мне, и просил меня войти в состав комитета, который возглавляет вышеназванную кампанию. Будучи лично знакомым с горячо оплакиваемыми бароном и баронессой, сотрудничая с Фондом Гирша по ряду различных дел и зная о намерениях, трудах и пожеланиях этих великих филантропов, я не колеблясь говорю: ничто не может быть дальше от их желаний, чем стремление к тому, чтобы их благородная жизнь была увековечена памятником из камня и железа. Более того, последняя просьба баронессы Гирш заключалась в том, чтобы над ее могилой не произносили ни речей, ни панегириков. Несомненно, благородная женщина имела в виду, что, если мир, которому они так помогли, не считает достойным памятником их замыслы и начинания, которые они с бароном постоянно воплощали в виде щедрых пожертвований, оказать им честь и увековечить их память не способны ни слова, ни памятники…»

Он хранил как сокровище записку от епископа Поттера, в которой тот одобрял его позицию.

Когда в 1904 г. начали кампанию по сооружению памятника генералу Армстронгу, Шифф занял точно такую же позицию и предложил, чтобы сумму, которую намерены были собрать на памятник, направили на учреждение стипендии или премии имени генерала Армстронга в Хэмптонском университете. А в 1914 г., когда предлагали соорудить памятник Гроверу Кливленду, он предложил подарить собранные средства Колумбийскому университету.

Шифф любил простоту и терпеть не мог всякого рода нарочитость и показуху. Так, у него никогда не было собственной яхты, как у многих его друзей. Летом, путешествуя в свое загородное поместье и обратно, он садился на регулярные суда «Атлантик Хайленде». Его активное неприятие публичной признательности или почестей, оказываемых ему при жизни, сохранялось в течение долгого периода времени. Только иногда и при весьма особых обстоятельствах он делал исключение из этого правила, хотя, несмотря на его личные чувства, его имя начиная со сравнительно раннего времени часто появлялось в газетах. Его часто называли одним из ведущих финансистов в мире и одним из величайших филантропов.

В 1898 г., когда один лондонский журналист попросил Шиффа предоставить сведения для статьи о нем, он ответил: «Я никогда не давал санкцию на то, чтобы обо мне писали». На следующий год, когда в нью-йоркской «Геральд» появилась статья о нем как о филантропе, с его портретом, он написал в редакцию: «Могу лишь сказать, что публикация крайне смутила меня». Он не разрешал публиковать содержание частных бесед и интервью с ним. Когда редакция одной филадельфийской газеты пожелала прислать к нему специального корреспондента, он отказался. В другом случае, когда газета предложила прислать к нему своего представителя и собрать биографические сведения о нем, он велел секретарю написать, «что о себе он никогда и ни с кем не говорит». Прочитав статью, в которой упоминалось его имя, он написал автору: «Позвольте сказать, что я очень не люблю, когда обо мне говорят в весьма хвалебных тонах, в каких Вы сочли нужным упомянуть мое имя. Возможно, подобные упоминания льстят тщеславию некоторых, но, конечно, не получат моего одобрения».

В 1911 г., когда образовали «Комитет ста», который должен был организовать торжественный ужин в его честь, он отказался от предложения. По его словам, что бы он ни делал для общества, он всегда служил лишь распорядителем тех средств, которые подарены ему Всевышним. Хотя ему часто приходилось выступать публично, он невысоко ценил свое красноречие и обычно отказывался от предложений произнести речь.

21 июня 1913 г., когда в издательстве «Патнэм» предложили издать его избранные речи и статьи, он написал: «Я высоко ценю Ваше любезное предложение и еще более того ценю добрые слова, в которые Вы вложили личное чувство, но даже если бы я пожелал воспользоваться Вашим предложением, я бы не смог так поступить, ибо никогда не хранил ни произнесенных мною речей, ни написанных мною статей, поскольку считаю все сказанное или написанное мною преходящим и не думаю, что моим высказываниям суждено произвести сильное впечатление на потомков».

Через неделю он написал другому корреспонденту: «Позвольте заверить Вас, что я тщательно обдумал Ваше заботливое предложение, но я не могу преодолеть чувства, что предложенное Вами издание не стоит осуществлять при моей жизни. Если после моей смерти моим детям и друзьям покажется, что, возможно, стоит поделиться публично произнесенными мною речами, они вольны поступать с ними по своему усмотрению».

Шифф взял за правило не опровергать и не комментировать высказываний о себе и своих делах, даже если они были далеки от правды. Когда в сентябре 1919 г. в одной статье написали, что организация, главой которой был Шифф, ведет переговоры с правительством Соединенных Штатов о выделении невозделанных земель в Америке под поселения еврейских семей из Польши и России, он написал: «Впервые слышу о таком замысле. Более того, если я глава этой астральной организации, то каково же мое жалованье? Хотя я бы не возражал… против опровержения, я считаю, что поступать так ошибочно, ибо едва ли мы склонны замечать всякую чушь, какая появляется в печати, а если мы поступим так в этом случае и не поступим в следующем, все подумают: раз мы не опровергаем написанного, значит, скорее всего, так и есть».

В преддверии своего семидесятилетия, когда ему предлагали различные публичные должности, он написал: «Миссис Шифф и другие члены моей семьи… настоятельно советуют мне теперь, когда моя жизнь клонится к закату, не менять позиции, которую я всегда занимал в отношение почестей, которые мне часто предлагались и которые я неизменно отклонял. Миссис Шифф и мои дети, которые, естественно, знают и понимают меня лучше, чем кто-либо другой, сознают, что при моем характере я лишь впаду в уныние, если приму почести, которые, как мне кажется, люди в целом должны всячески избегать».

Редактору газеты, который просил у него интервью в преддверии его юбилея, Шифф ответил: «Многие издания просили у меня об интервью и статьях в связи с моим семидесятилетием; более того, в той же связи мне предлагались публичные и другие почести. Однако я решил на неделю моего грядущего семидесятилетия оставить город, провести юбилей исключительно с детьми и внуками и не делать никаких высказываний для печати, потому что, по-моему, нельзя создавать впечатления, будто я считаю себя достойным особых почестей или специально пытаюсь произвести на публику впечатление только потому, что за долгие годы моей жизни Всевышний так щедро одарил меня, позволив оказывать разные услуги и быть полезным моим современникам. Позвольте надеяться, что Вы поймете мои чувства; я высоко ценю проявленную Вами добрую волю».

Выше уже упоминался барельеф работы Сент-Годенса, который заказал Кассель в подарок Шиффу. Когда ему впервые предложили запечатлеть детей, Шифф не одобрил предложения, потому что сомневался, стоит ли привлекать такого великого художника, как Сент-Годенс, к частному заказу. Работа была выполнена только по настоянию Касселя. Однако, когда Сент-Годенс попросил разрешения выставить слепок с барельефа в Бостонском музее изящных искусств, Шифф согласился лишь «при условии, что со слепка уберут имена до того, как установят его на место».

Он согласился стать почетным членом Лондонской торговой палаты, а в 1916 г. – почетным доктором коммерческих наук Нью-Йоркского университета, хотя всего за несколько дней до того отклонил почетную степень другого колледжа. Он постарался объясниться в письме другу: «Недавно мне предложили сходные почести, но меня не привлекает степень, которой я никак не могу соответствовать. Степень доктора коммерческих наук не подпадает под такую категорию, и потому я решил, что могу ее принять».

Хотя основу данной книги составляют письма самого Шиффа, авторы воспользовались также воспоминаниями различных членов его семьи и друзей. Так, достойны упоминания мемуары Пола Д. Кравата, который начиная с 1899 г. был юрисконсультом в фирме Шиффа и у которого имелась исключительная возможность наблюдать его характер: «Самой любопытной чертой характера м-ра Шиффа было своеобразное сочетание мягкой доброты и бескомпромиссной суровости. Во многих отношениях он был добрейшим и мягчайшим из людей. Сейчас я говорю о такого рода доброте, которая отличается от умозрительной благожелательности. Многим даже самым благожелательным моим знакомым не присущи порывистая мягкость и страстная доброта, качества, в высшей степени свойственные м-ру Шиффу. Больше всего мне нравится вспоминать, как он совершал добрые поступки по отношению к ребенку, говорил слова поощрения и одобрения другу или оказывал заботливую и дружескую услугу. Он был самым заботливым и обычно самым мягким из друзей. Часто, вызывая в памяти образ м-ра Шиффа, я вижу его таким, как часто встречал его в жизни: идущим по Пятой авеню утром перед Рождеством. Иногда мы встречались, когда я вел маленькую дочку покупать рождественские подарки. Всякий раз, когда он видел нас, он останавливался и с сияющим лицом обращался к моей дочке… Мы будем всегда помнить об этом. Такое воспоминание о м-ре Шиффе всегда остается счастливым и вдохновляющим.

Но, несмотря на его исключительную мягкость и доброту, о которых я говорил, мистер Шифф временами бывал не просто суров, но суров непоколебимо. По-моему, нетрудно объяснить такое противоречие в обычно мягком и добром человеке. Его совесть задавала очень высокие стандарты, которых он неуклонно придерживался. Поскольку он был очень строг к самому себе, так же строго и бескомпромиссно он требовал соблюдения высоких стандартов и от других. Думаю, этот анализ объясняет довольно частые резкие суждения мистера Шиффа о поведении других. Они не были грубыми или несправедливыми с его точки зрения, потому что он просто ждал от других приверженности тем же нравственным стандартам, которые задавал самому себе».

Еще одна оценка его характера содержится в воспоминаниях Макса Варбурга: «Джейкоб Шифф добился величайшей удачи, какой может удостоиться человек: он был независимой личностью. Среди важнейших черт его характера можно назвать развитое чувство долга; его непреклонную энергию как по отношению к себе, так и по отношению к другим; его искренность и его чувство гордости, которое оправдывалось убеждением в том, что он обязан выполнить особую миссию. Убеждение в своем высоком предназначении придавало ему уверенности и твердости в его решениях, которые никогда не оставляли его даже в критических ситуациях, с которыми он сталкивался часто. Более того, они побуждали его делать высказывания, которые, как он понимал, не доставят радости окружающему миру. Придя к тому или иному заключению, он должен был выразить его, независимо от того, как это повлияет на него лично.

Он питал глубокую привязанность к своей семье и обладал большой уверенностью в своих силах, которая определяла его курс при любых обстоятельствах. Свои решения он принимал сам и старался, со свойственным ему темпераментом, доводить до конца любой замысел, который он считал справедливым и правильным. И конечно, его воодушевляло глубокое религиозное чувство и возникающий из него оптимизм, которые не оставляли его без соответствующих стимулов.

Его чувство долга проявлялось в сознательном пропорциональном распределении его времени. Не проходило ни одного дня, когда он не использовал бы наилучшим образом каждую минуту. Кроме того, он обладал счастливым даром стремительно переключаться с одного вида деятельности на другой. Строгая самодисциплина просматривалась также в его чрезвычайной корректности поведения во все времена. Ни за что не появлялся он одетым недолжным образом ни по одному поводу и всегда уделял пристальное внимание внешности своих близких.

Вспоминаю, что однажды мы вместе ехали из Гамбурга в Лондон, где он заранее договорился об интервью. Поездка по железной дороге его утомила, но это не помешало ему записать все вопросы в записной книжке. При этом он сверялся с толстым кодексом фирмы «Кун, Лёб и К?» – читая, что он написал, стирая и изменяя слова, борясь с усталостью, пока, с его известной энергией, он не дописал чрезвычайно острое интервью.

Его любовь к людям буквально не знала границ. Из своего дохода он выделял очень большую часть… на помощь нуждающимся. Если он делал для евреев больше, чем для других, то только потому, что он был убежден: христиане ничего для них не делают, а их страдания, особенно в России, а также среди эмигрантов в Америке просто невероятны. Он считал своим долгом употреблять все свое влияние, чтобы покончить с гонениями на евреев в России, и это его чувство в немалой степени объясняет то, что он предпринимал все, что в его силах, чтобы помочь японцам успешно вести войну. Он считал, что, стараясь положить конец средневековым условиям в царской России, он оказывает услугу не только евреям, но и всему человечеству.

Он объединял в себе самые разные черты души и разума. Несмотря на острый интеллект, который позволил ему добиться такого большого успеха, его сердце оказывалось еще сильнее, и в решающие моменты его темперамент следовал за сердцем. Он подавал всем, кто знал его, великий пример, который переживет его время – пример преданности долгу, отваги и добродетели».

Президент Элиот в своей краткой речи в память Шиффа[57]написал: «У меня была возможность наблюдать за работой ума многих попечителей Гарвардского университета, но никогда я не находил разум попечителя более интересным для изучения или более трогательным для дружбы и уважения, чем разум мистера Шиффа. Я не встречал более острого ума, более пылкого и при этом проницательного дарителя больших и малых даров, более истинного поборника анонимности добрых самаритян или более благодарного патриота, как еврейского, так и американского».

Роберт С. Ловетт пишет: «Я свободно советовался с мистером Шиффом как с мудрым другом не только в тех областях, где он был признанным авторитетом… но часто и по многим другим. Я давно понял и часто находил новые доказательства тому, что он не только очень мудрый и верный друг, но и настоящий философ, который прекрасно разбирается в людях и событиях и поистине один из величайших людей нашей страны. Для меня вся жизнь мистера Шиффа, его способность ведения дел и отношений с другими, его идеалов была поучительной и вдохновляющей. Больше всех, кого я знаю, он был олицетворением доброты и учтивости по отношению ко всем.

Мистер Шифф был необычайно и сверхъестественно велик благодаря духовности его величия. В нашем городе много людей, чьи достижения чисто материальны – они зарабатывают деньги, успешно занимаются банковским делом, обладают проницательностью суждений, предприимчивы или соответствуют всем обычным критериям. Он же не только обладал всеми вышеперечисленными качествами. Выдающуюся, вездесущую, преобладающую цель в его жизни в течение нашего с ним знакомства можно назвать одним словом: добродетель и совершение добрых поступков. Он занимался бизнесом, занимался вдумчиво, как и следует… но названная мною цель всегда руководила им».

Хотя в пятьдесят лет Шифф жаловался, что устал, ссылался на преклонный возраст и поговаривал о выходе на пенсию, то были скорее преходящие мысли, а не устоявшиеся убеждения. Разменяв восьмой десяток, он по-прежнему энергично занимался бизнесом, хотя и передал многие дела своим партнерам, и активно участвовал в общественной и филантропической деятельности, в которых он не передавал другим почти ничего.

В августе 1919 г. он, как обычно, находился в Бар-Харборе и, будучи всегда твердо убежден в том, что физические упражнения необходимы для человека, ведущего в основном сидячий образ жизни, посвящал значительную часть лета прогулкам, в том числе по горам. Одна прогулка в обществе человека значительно моложе его продолжалась почти восемь часов. Шифф терпеть не мог даже признаваться в том, что устал. 14 августа он написал: «Если в последние недели я выглядел усталым, теперь вы судили бы обо мне по-другому. Вчера, например, я четыре часа гулял с некоторыми моими внуками по чудесному здешнему лесу и вовсе не устал к возвращению домой. Однако я уже не так молод… и, несомненно, время от времени возраст сказывается на мне».

Начиная с того времени его здоровье определенно ухудшилось, и он жаловался на огромное напряжение, причиной которого стала война. 5 мая 1920 г. он писал Францу Филиппсону в Брюссель: «Последние несколько месяцев меня беспокоит примерно то же, что – возможно, более остро – беспокоило и Вас, и хотя сейчас я чувствую себя значительно лучше, не могу сказать, что совершенно излечился. Условия, которые создала почти повсюду эта ужасная война и возросшие труды – не в бизнесе, но в альтруистической деятельности, наваливаются на всех, у кого есть сердце, и, возможно, в моем возрасте мне уже тяжело все это выносить; если причина моего самочувствия именно в этом, я не должен удивляться, услышав, как пострадало Ваше здоровье ввиду всех испытаний и забот, с которыми пришлось Вам столкнуться. Поэтому я тем более рад получить заверения, что Вы совершенно поправились и Вы и Ваша семья сейчас в добром здравии. Надеюсь, так будет и впредь».

Зима 1919–1920 гг. стала для него трудным временем, хотя он никогда не был прикован к постели. 29 марта 1920 г. он принял решение не ехать на лето в Бар-Харбор, написав: «Я бы не смог… удержаться от искушения не подниматься по крайней мере в тамошние прекрасные горы, что мне строго запретил врач, потому что в прошлом году я, похоже, переусердствовал с этим».

В апреле он отправился в Уайт-Салфер-Спрингс, откуда писал: «Очень постараюсь, пока я здесь, восстановить сон, нервы и силы и с Божьей помощью надеюсь преуспеть, но во всяком случае мне было отпущено столько здоровья и счастья, что мне остается лишь поблагодарить за это Всевышнего».

В начале лета он уехал в Уайт-Плейнс, заняв летнюю резиденцию Пола Варбурга, который тогда находился в Европе.

18 июня 1920 г. в письме Такахаси, который тогда и сам болел, Шифф написал: «Я сейчас тоже чувствую себя не по номиналу, еще с прошлого лета, и не могу больше столько делать, сколько имел обыкновение раньше. Но мне пошел семьдесят четвертый год, и нельзя ожидать, что силы мои будут такими же, как прежде; вот чем я стараюсь себя утешить».

Тогда его состояние ухудшилось; ему стало трудно дышать, он почти не мог спать, но сила воли его не покидала. Он засиживался допоздна за чтением и написанием писем, так как ему удобнее было сидеть, чем лежать, а его натура требовала деятельности. И все же он был по-прежнему внимательным к своим гостям, никогда не забывал о мельчайших проявлениях учтивости, к которым привык. Катание на автомобиле как будто облегчало его дыхание, и он планировал долгие поездки, часто выезжал кататься в одиннадцать часов вечера в надежде, что ему захочется спать. Он никогда не позволял считать себя инвалидом, возражал против присутствия медсестры или сиделки – или частых и регулярных приходов врача.

23 июля он писал Элиоту:

«Утром получил Ваше заботливое и доброе письмо от 20 числа текущего месяца. Правда, последнее время я не так хорошо себя чувствую, так как подвержен бессоннице, вследствие которой, как и следовало ожидать, страдает весь мой организм. Но я бодр и активен и надеюсь – по крайней мере, в том меня уверяют врачи, – что со временем, если я не буду нетерпелив, я все преодолею. Как Вы понимаете, я ничего не делаю без совета и одобрения миссис Шифф, и мне очень по душе Ваши слова о том, что так и должно быть. Жаль, что болезнь настигла меня прошлым летом в Бар-Харборе. Похоже, я перетрудился. Я должен был понять, что в моем возрасте лучше было бы не лазать по горам и не совершать долгих прогулок, как делал я в прошлые годы, но я совершил ошибку, за которую теперь расплачиваюсь.

Кроме того, как Вы справедливо заметили, обстановка в мире значительно огорчила меня и повлияла на меня, ибо нужны крепкие нервы, чтобы пережить то, что принесли нам прошедшие годы. Рад узнать Ваше мнение, что отлив сменяется приливом, но пройдет в лучшем случае год, а скорее всего, взаимное доверие между народами и всеобщее счастье вернутся уже не при нашей жизни.

Для меня и миссис Шифф очень печально, что в этом году мы не сможем поехать в Бар-Харбор, так как, с одобрения моего врача, я собираюсь попробовать пожить выше над уровнем моря. На следующей неделе мы едем в Диксвилл-Нотч (штат Нью-Гэмпшир), где, как нам сказали, во всех отношениях очень красиво, хотя мы-то знаем, что ничто не в состоянии сравниться с островом Маунт-Дезерт. Надеюсь, что мое письмо застанет Вас и миссис Элиот в добром здравии. С наилучшими пожеланиями от миссис Шифф и от меня…

Искренне Ваш,

Джейкоб Г. Шифф».

Не восстановив ни силы, ни сон, Шифф вернулся из Диксвилл-Нотч в Си-Брайт, где продолжал читать и писать. Даже в последнюю неделю своей жизни он ездил в Нью-Йорк на работу. 10 сентября он писал Дэвиду М. Бресслеру: «Придя сегодня на работу, я узнал, что Вы звонили вчера и справлялись о моем здоровье. Очень ценю Ваше внимание. Слава богу, я постепенно поправляюсь».

Шли дни, и его болезнь становилась все очевиднее его близким, но Шифф не сдавался. Пост перед праздником Йом Киппур в тот год выпал на 22 сентября. Он не чувствовал в себе сил для того, чтобы пойти в синагогу, хотя был там за десять дней до того, в праздник Нового года, но настоял на том, что будет соблюдать строгий пост, и весь день посвятил молитве.

На следующий день, 23 сентября, он обычным поездом приехал из Си-Брайт в Нью-Йорк, в свой городской дом. Когда он вышел из машины, шофер поддержал его под руку, думая помочь ему подняться на крыльцо и войти в дом, но Шифф отбросил его руку и вошел сам. Следующие два дня он сидел в своем кресле и беседовал с членами семьи – по-прежнему истинный хозяин дома. В субботу, 25 сентября, он остался в постели и вечером того дня скончался, без мучений, когда закончился Шаббат.

Его похороны состоялись 28 сентября в синагоге «Эману-Эль» в Нью-Йорке. Здание было заполнено народом, и многотысячная толпа стояла на Пятой авеню, принося ему безмолвную дань памяти. Движение остановилось; Нью-Йорк прощался с Шиффом. Со всей Америки и из других частей света приходили телеграммы, письма, произносились речи в его честь, публиковались некрологи в газетах и других периодических изданиях. Из сотен писем и телеграмм отобраны лишь следующие:

«26 сентября 1920 г.

Позвольте выразить Вам свои самые искренние соболезнования по случаю кончины Вашего выдающегося супруга. С его смертью страна потеряла одного из самых своих полезных граждан.

Вудро Вильсон».

«Он был действенным созидателем добрых дел; он поддерживал все, что предназначалось для блага человека; его возвышенный ум… был так же велик, как его щедрость, которая не знала границ.

Уильям Г. Тафт».

«Штат потерял почетного гражданина, а человечество – великодушного друга.

Альфред Э. Смит».

«Его услуги для общества неоценимы; а его твердый характер и великие достижения неизменно останутся в нашей памяти.

Чарлз Э. Хьюз».

«С глубокой скорбью узнал я печальную весть. Шлю Вам свое самое теплое сочувствие, ибо Вы потеряли лучшего из мужей, как я потерял лучшего из друзей.

Эрнест Кассель».

Но тысячи людей, которые пришли на его похороны, возможно, лучше любых слов свидетельствовали о его репутации и о том уважении, которое он вызывал.