Назидательная сказка Оруэлла

Оруэлл дал «Скотному двору» подзаголовок «сказка-притча». Так и есть, но в его версии это взрослая сказка о разочарованиях, политическом насилии и преданных идеалах. В этой сказке утопия попадает, как отец Кролика Питера, в переделку, выйдя прогуляться по садовой дорожке. Место действия – ферма Мэнор в Уиллингдоне в Восточном Суссексе между Гастингсом и Брайтоном, на юго-восточном побережье Англии. Владеет фермой мистер Джонс, старый пьяница, не заботящийся о своих животных и отправляющийся выпить в «Красный лев» – вероятно, название не случайно: именно так называлась гостиница, куда в книге Кеннета Грэма сбегает мистер Джабс[776].

Недовольные тем, что у них отбирают плоды их труда, да еще и дурно с ними обращаются, животные начинают роптать. Оставленные без корма на все выходные, они прогоняют мистера Джонса и его работников. Первое, что делают животные после этого, – почтительно погребают окорока, висящие в кухне. Ими руководит похожая на Сталина фигура, хряк Наполеон, который сначала объединяется со своим конкурентом Снежком[777], напоминающим Троцкого. Затем в сцене, напоминающей кульминацию событий «Ветра в ивах», люди предпринимают попытку вернуть себе ферму, но животные объединяются и обращают их в бегство.

Доверчивые тугодумы-работяги, животные в большинстве своем не замечают, как быстро новая свинократия начинает эксплуатировать их. «Сами свиньи в поле не работали, они взяли на себя общее руководство и надзор»[778], посылая других животных заготавливать сено и выпивая все надоенное этим утром молоко. Снежок учит животных максиме: «Четыре ноги хорошо, две – плохо!»[779] Овцам так нравится эта фраза, что они блеют ее часами, и «им это никогда не надоедает». Скоро свиньи присваивают право есть яблоки, говоря остальным, что им это необходимо, чтобы справляться с обязанностями руководителей. Оруэлл записал в дневнике, что считает эту сцену «поворотным пунктом сюжета»[780]. Он объяснил другу, что «если бы животные дали отпор свиньям, когда они забрали себе яблоки, то все было бы хорошо»[781].

Снежок и Наполеон расходятся по вопросу о том, где строить мельницу, что заставляет Наполеона ввести в систему новый элемент – девять огромных собак, работающих только на него. Собаки изгоняют Снежка с фермы и возвращаются к Наполеону. «Было замечено, – зловеще говорит безымянный рассказчик, – что они пресмыкаются перед ним, точь-в-точь как в прежние дни перед мистером Джонсом пресмыкались его псы»[782]. Скоро Наполеон объявляет конец общественных дебатов. Когда «четыре подсвинка»[783] неодобрительно визжат, псы Наполеона отвечают грозным рычанием.

Свиньи переселяются из свинарника в дом мистера Джонса. Они начинают продавать людям яйца, из-за чего три молодые несушки поднимают короткий бунт. Куриц и их сторонников принуждают к покорности голодом, девять из них погибают. Затем четырех протестовавших подсвинков обвиняют в тайном сотрудничестве с беглым Снежком и диверсиях на ферме. Как только они признаются в преступлениях, собаки разрывают им горло. «Признания чередовались с казнями. Вскоре у ног Наполеона громоздилась гора трупов, а в воздухе сгустился запах крови»[784].

В погребе фермерского дома свиньи находят ящик виски, напиваются и ночью горланят песни. Затем они начинают варить пиво, в то же время урезая рацион других животных, кроме сторожевых псов.

Проходят годы, и свиньи начинают ходить на задних ногах. Тогда овцы меняют лозунг на «Четыре ноги хорошо, две – лучше!»[785]. Наполеон начинает носить хлыст. К концу книги жителям фермы внушается фраза, ставшая самой знаменитой: «Все животные равны, но некоторые животные более равны, чем другие»[786]. Фактически это эпитафия революции скота.

Свиньи совершают действие, отражающие самые глубокие опасения Оруэлла по поводу современного государства, – начинают пересматривать историю. Изгнанник Снежок обвиняется в том, что он вообще никакой не герой, а трус и инструмент людей. Оруэлл много лет размышлял об этой тенденции. «Характерная особенность тоталитарного государства заключается в том, что оно контролирует мысль, а не фиксирует ее, – в смысле, не делает ее неизменной, – писал он в 1941 г. – Оно устанавливает безусловные догмы и меняет их день за днем»[787].

При такой власти реальность такова, какой считает ее государство в конкретный день. Принятые факты меняются и становятся просто функцией власти. Так, в «Скотном дворе» свиньи неуклонно пересматривают правила фермы к собственной выгоде, а попутно и историю фермы. Для Оруэлла контроль прошлого, так же как настоящего и будущего, был принципиальной особенностью тотального контроля государства. Позднее он придет к выводу: «Тоталитаризм требует, по сути, постоянного изменения прошлого, а в долгосрочной перспективе, вероятно, и неверия в само существование объективной истины»[788]. Эта мысль станет одной из главных тем его последней книги. Всесильному принадлежит не только будущее, но и прошлое.

В последней сцене книги свиньи в доме играют в карты и пьют вместе с людьми, с которыми ведут бизнес. Наполеон и один из людей жульничают в игре. Остальные животные стоят снаружи, глядя в окно. «Они переводили глаза со свиньи на человека, с человека на свинью и снова со свиньи на человека, но угадать, кто из них кто, было невозможно»[789].

Это сказка-предостережение, отражение сталинизма в кривом зеркале. «Конечно, моим главным намерением была сатира на русскую революцию, – сказал Оруэлл своему другу Дуайту Макдональду. – Но я хотел придать ей более широкое звучание, имея в виду, что революция определенного типа (жестокая революция-заговор, возглавляемая людьми, безотчетно жаждущими власти) может привести только к смене хозяев»[790].

Работая над «Скотным двором», Оруэлл читал написанное жене по вечерам в постели[791]. Возможно, поэтому сюжет развивается так свободно. Книга хороша и как образец басенного жанра: умные свиньи, посвящающие бо?льшую часть времени чтению, собаки, умеющие читать, но не считающие нужным, эгоистичная кошка, двулично поддерживающая обе стороны в голосовании по вопросу о том, являются ли двуногие существа врагами, затрагивающему птиц фермы. Перечитывая эту книгу, задаешься вопросом, насколько она повлияла на Э. Б. Уайта[792], который в 1949 г., через четыре года после того, как «Скотный двор» был издан и стал мировым бестселлером, начал писать «Паутину Шарлотты» – историю доброго, мягкосердечного поросенка Уилбура и его дружбы с мудрой паучихой Шарлоттой.

Эти две сказки о говорящих свиньях входят в число бестселлеров всех времен наряду с «Доктором Дулиттлом» Лофтинга.

* * *

В годы, предшествующие написанию «Скотного двора», Оруэлл не раз видел, какой беспощадной может быть советская власть. Троцкого убил в Мексике в августе 1940 г. испанский коммунист, подготовленный НКВД[793]. Это нападение, совершенное с помощью ледоруба со спиленной, чтобы сделать его компактным, рукояткой, последовало за неудачным покушением на Троцкого с применением винтовок и бомбы, предпринятым тремя месяцами ранее другой группой ветеранов гражданской войны в Испании, имевших русских кураторов.

Советский перебежчик Вальтер Кривицкий умер при загадочных обстоятельствах в феврале 1941 г. в номере отеля в Вашингтоне, где передавал американским официальным лицам информацию, в том числе о британском журналисте, работавшем в Испании на НКВД и получившем заказ на убийство Франко[794]. Он не знал имени этого журналиста, но после распада Советского Союза архивы тайной полиции были открыты, и выяснилось, что это был Ким Филби. Прежде чем стать сотрудником британской разведки, Филби являлся военным корреспондентом лондонской The Times в Испании во время гражданской войны, а затем во Франции в 1940 г., когда на нее напала Германия.

В Испании Филби действовал два года под личиной сторонника фашистов[795]. К моменту его встречи с Франко интересы НКВД изменились – Советы сосредоточились на подавлении испанских левых антикоммунистов, в том числе ПОУМ и ее членов, таких как Джордж Оруэлл.

Кривицкий, погибший советский невозвращенец, решил бежать после того, как советские агенты убили в Швейцарии одного из его близких друзей Игнатия Рейсса. Годами НКВД проводил кампанию похищений и убийств деятелей Белого движения, эмигрировавших во Францию[796]. Даже сегодня, как утверждает историк Кристофер Эндрю, люди склонны упускать из виду «приоритетность заказных убийств» в советской международной политике конца 1930-х гг.

Оруэллу оказалось на удивление трудно добиться публикации «Скотного двора», отчасти из-за вмешательства советских «кротов». Он предупредил Виктора Голланца, издателя с левыми убеждениями, публиковавшего книги Оруэлла с 1933 по 1939 г., от «Фунтов лиха в Париже и Лондоне» до «Глотнуть воздуха», что книга тому не понравится и он не станет ее издавать. «Чепуха», – ответил Голланц, отказавший Оруэллу лишь однажды, в случае «Памяти Каталонии». Однако, прочитав новую рукопись, он быстро вернул ее с примечанием, что Оруэлл был прав. Он написал литературному агенту Оруэлла: «Я не могу напечатать… подобный выпад против всех»[797].

По меньшей мере, еще четыре издателя отвергли книгу[798], в том числе Т. С. Элиот, тогда редактор в издательстве Faber, которому сказка показалась слишком троцкистской. Он также заметил, что свиньи «намного умнее других животных и, следовательно, лучше всего подходят для управления фермой». Издательский дом Jonathan Cape намеревался выпустить книгу, но передумал, получив предупреждение Питера Смоллетта, на тот момент главы русского отдела министерства информации Британии, выразившего опасение, что книга может повредить англо-советским отношениям[799]. Много лет спустя открылось, что Смоллетт был советским агентом, завербованным Кимом Филби.

Череда отказов потрясла Оруэлла. «Оказалось чертовски трудно найти издателя, хотя обычно я без проблем публиковал свои вещи, да и сейчас все издатели жадно требуют рукописей», – писал он другу в мае 1944 г.[800]. Американские редакторы оказались настроенными столь же критически, пятеро из них отвергли книгу, прежде чем издательский дом Harcourt Brace в декабре 1945 г. купил права на американское издание за ?250, и то лишь после того, как книга оказалась успешной в Англии.

Оруэлл закончил писать «Скотный двор» в феврале 1944 г., но опубликовал лишь в августе 1945 г. Часть высвободившегося времени он посвятил текстам для своей рубрики в Tribune. Кроме того, они с женой в июне 1944 г. усыновили мальчика Ричарда. Младенцу, родившемуся в мае в Ньюкасле, было всего три недели, и у него не было даже одежды. Жена Оруэлла беспокоилась, что не полюбит ребенка, вспоминал их друг, но «в конце концов Эйлин была очень счастлива, что он у нее есть, что она может любить его, и очень гордилась им»[801]. Позднее, когда ей нужно было прийти в суд, чтобы оформить разрешение на усыновление, она тщательно оделась и даже купила по такому случаю желтую шляпку.

Вскоре после усыновления квартира, где они жили, стала непригодной для обитания из-за того, что неподалеку взорвалась «планирующая авиабомба» V-1, ранняя версия нацистской крылатой ракеты. Они снова переехали, на этот раз в Ислингтон. Ныне это фешенебельная часть города, где разворачивается действие романов Зои Хеллер «Скандальный дневник» и Ника Хорнби «Мой мальчик», а в 1944 г. Ислингтон был, по замечанию одного биографа, весьма запущенным районом, «периферией как раз в духе Оруэлла… анклавом нижнего среднего класса на территории рабочих»[802].

В феврале 1945 г. Оруэлл поехал на континент освещать завершающий этап Второй мировой войны для The Observer. Дэвид Астор вспоминал: «Он хотел войти в Германию с первыми войсками, которые вступят в нее, понимая, что хотя он много написал о диктатурах, но никогда не был в стране, находящейся под властью диктатора»[803].

Это было неблагоразумно, здоровье Оруэлла по-прежнему было слабым. В конце марта он попал в больницу в Кельне, где занимал себя написанием «Примечаний для распорядителя моего литературного наследия», в которых отрекся от двух своих ранних романов как «глупой халтуры»[804]. Во время госпитализации он получил известие, что его жене нужна операция по удалению опухоли матки. 29 марта 1945 г., перед тем как ее перевезли в операционную, она написала ему записку, где сообщила, что у нее прекрасная палата с окном в сад. На следующий день он получил телеграмму, что Эйлин умерла под наркозом. Ее похоронили 3 апреля[805]. Возможно, поэтому действие романа Оруэлла «1984» начинается 4 апреля 1984 г. – с такой даты началась его мрачная одинокая жизнь.

После похорон он оставил их сына на попечение подруги и вернулся к журналистике в Европе. Он почти ничего не писал в это время, что неудивительно. «Думаю, он считал, что не видит ничего сколько-нибудь полезного», – сказал Астор[806]. Оруэлл написал романисту Энтони Пауэллу из Парижа 13 апреля: «Эйлин мертва. Она умерла совершенно внезапно и неожиданно 29 марта во время операции, не считавшейся особенно серьезной. Я был в отъезде и не ожидал ничего плохого… Я не видел окончательных результатов расследования, да и не хочу их видеть, потому что это ее не вернет»[807]. Его молчание в это время, вероятно, свидетельствует об испытываемой Оруэллом боли. Джордж Вудкок, канадский анархист и поэт, сдружившийся с Оруэллом в 1940-х гг., написал: «Он лишь однажды упомянул при мне о своей первой жене Эйлин»[808].

* * *

Книга «Скотный двор» появилась в британских книжных магазинах через пять месяцев после смерти Эйлин и всего через три дня после окончания Второй мировой войны. Ее опубликовал Фредрик Варбург. Реакция была совсем не такой, как на более ранние книги Оруэлла. «Мы напечатали столько экземпляров, на сколько хватило бумаги, а именно, 5000 штук, и все они были распроданы за месяц или два, – сказал Варбург. – Тогда мы нашли еще бумагу и печатали, печатали, печатали. С тех пор она не переставала расходиться»[809].

Впервые в жизни Оруэлл стал литературно и финансово успешным. Он сумел, при посредничестве друга, расплатиться с анонимным жертвователем, приславшим ему в 1938 г. 300 фунтов, благодаря которым смог провести зиму в Марокко, дав отдых легким. В записке, сопровождающей первую выплату, он извиняется: «Прошло ужасно много времени, чтобы начать возвращать долг, но до этого года я действительно не мог этого сделать. Лишь недавно я стал хорошо зарабатывать»[810].

Едва ли, однако, он был счастлив. Вскоре после выхода в свет «Скотного двора» Оруэлл купил у друга пистолет, сказав ему, что боится, как бы коммунисты не попытались его убить[811]. Два специалиста по Оруэллу, Джон Родден и Джон Росси, пишут, что его страх был более реален, чем он мог знать. Изучение советских архивов после холодной войны показало, что в Испании Оруэлл был включен в списки приговоренных к казни на случай, если его удастся схватить[812]. С другой стороны, большинство убитых советской тайной полицией за пределами Испании были советскими перебежчиками или русскими антикоммунистами, так что страхи Оруэлла, пожалуй, отдавали паранойей.

Овдовев, Оруэлл стал отдаляться от мира, стараясь проводить как можно больше времени на малонаселенной, почти не имеющей дорог северной оконечности острова Джура у западного побережья Шотландии. Однако он чувствовал себя одиноким и во время приездов в Лондон делал предложение самым разным молодым женщинам, многие из которых едва были с ним знакомы. Он знал, что болен, и хотел быть уверенным, что после его смерти будет, кому заботиться о его сыне Ричарде. Одна его подруга, Силия Кирван, мягко отвергла его искательства, но продолжала видеться с ним[813]. В другом случае он пригласил на чай Анну Пофам, соседку, которую почти не знал. Она вспоминала, что он попросил ее сесть на кровать, обнял и сказал: «Вы очень привлекательны… Как думаете, вы могли бы позаботиться обо мне?» Она сочла это неуклюжее предложение «смущающим» и ушла, как только смогла высвободиться[814].