15 сентября 1940 г.

После недели непрерывных ударов Черчилль отправился в штаб-квартиру 11-й истребительной авиационной группы, отвечавшей за безопасность неба над Лондоном и юго-восточной Англией. Это не было спонтанным решением – разведка, основываясь на радиоперехватах, доложила, что почти все немецкие бомбардировщики, базировавшиеся во Франции, должны были в тот день лететь на Лондон, Черчилль уже бывал здесь этим летом и знал, что командный пост 11-й группы – лучшая точка для наблюдения. Всего две недели назад над ним произошел воздушный бой.

В день визита Черчилля, 15 сентября[507], состоится одно из самых яростных авиационных сражений за всю кампанию. Впоследствии Черчилль будет вспоминать этот день как «кульминационный момент»[508] битвы за Британию. Было воскресное утро. В штаб-квартире 11-й группы, расположенной на западной окраине Лондона, он спустился в бункер глубиной около 15 м, где находился командный пункт, и увидел там, как вице-маршал авиации Кит Парк, расхаживая по помещению, отдавал приказы и отправлял эскадрильи в бой. На гигантском, во всю стену, табло отмечалось местоположение каждой из 35 эскадрилий. О состоянии каждого подразделения сообщали лампочки: одни в состоянии готовности, другие в воздухе, третьи заметили противника, наконец, выше всех, отмеченные красными лампочками, – те, что вступили в бой.

Одна красная лампочка загоралась за другой. Скоро Парк бросил в бой все имеющиеся у него самолеты. Это означало, что вскоре все эскадрильи начнут садиться для дозаправки. Это будет очень опасный момент, поскольку немцы могут разбомбить кучно стоящие на земле самолеты. Парк связался со своим командиром и попросил разрешения поднять в воздух три эскадрильи, остававшиеся в резерве. Почти две сотни немецких боевых самолетов находились в небе над юго-восточной Англией.

Черчилль, не в силах больше сдерживаться, спросил Парка: «Сколько еще истребителей у вас остается?» «Нисколько, – ответил Парк. – Я ввожу в бой последние». Позже Парк запишет, что при этих словах Черчилль выглядел «смертельно серьезным». Так оно и было, поскольку он понимал, как признался позже, что «неравенство сил был огромным, наши возможности малыми, ставки бесконечно высокими»[509]. В течение пятидесяти минут у Британии не было ни одного не участвовавшего в бою истребителя[510]. Всего за четыре месяца до этого Черчилль содрогнулся, услышав от лидеров Франции признание в отсутствии у них резервов. Их поражение не заставило себя ждать. Пока шла Битва за Британию, он размышлял: «На какой тонкой нити может висеть самое важное»[511]. Он наблюдал, как волосок, на котором висела Британия, натянулся, грозя в любой момент лопнуть.

Однако британцы, в отличие от французов, устояли. «Спитфайрам» и «Харрикейнам» нужно было дозаправиться, однако и самолетам немцев тоже, но тем для этого нужно было лететь гораздо дальше. Поэтому следующая волна налета не дошла до Англии, и британские истребители не были захвачены врасплох на земле. Тем не менее в тот день были сброшены тысячи немецких бомб[512], в том числе две, попавшие в Букингемский дворец, вероятно по ошибке. Королевские ВВС потеряли 28 самолетов за день боев[513], но сбили 56 немецких машин – два к одному, впечатляющее соотношение.

Когда Черчилль вышел из бункера, прозвучал сигнал отбоя. Он вернулся в официальную загородную резиденцию премьер-министра Чекерс, сразу пошел в свою комнату, лег и проспал около четырех часов. Эта долгая «отключка» была так необычна для него, что уведомили его врача Чарльза Уилсона. На следующее утро Уилсон спросил Черчилля, был ли он «без сил», когда покидал бункер. «Он не ответил, и тогда я спросил, как справился с таким давлением Парк, – вспоминал Уилсон. – Он озадаченно посмотрел на меня; он явно не думал об этом. Судьба отдельных людей больше не имела значения. Наверное, если несешь такой груз ответственности, как у него, то начинаешь так мыслить».

Одним из зданий, пострадавших при немецких бомбардировках в середине сентября, стал роскошный особняк симпатизирующего нацистам лорда Лондондерри на Парк-лейн. Полковник Рэймонд Ли, американский военный атташе, прошел несколько кварталов от американского посольства полюбоваться видом. Он записал в дневнике: «Бомба упала прямо напротив, снесла стену, зарылась в землю, проделав глубокую яму, и не оставила поблизости ни одного целого оконного стекла. Остается гадать, что этот чурбан Лондондерри теперь думает о своих друзьях Гитлере, Риббентропе и Геринге, с которыми еще недавно был так близок»[514]. Сегодня на этом месте стоит большое здание отеля «Хилтон».

* * *

После войны Черчилль скажет друзьям, что, если бы он мог вновь прожить один год своей жизни, это был бы 1940 год[515]. Даже при ретроспективной оценке поражает подъем его духа – и энергия. Когда страх вторжения немцев достиг максимума, «премьер-министр был очень приятным в общении и, как всегда, очень бодрил и веселил»[516], как отметил в своем дневнике генерал сэр Алан Брук, который станет главным военным советником премьер-министра. Отвечая за судьбу своей страны и даже всей западной цивилизации, Черчилль сумел сохранить немалую эксцентричность. В тяжелейшие моменты начала войны, когда Соединенные Штаты еще не вступили в нее и английские города ежедневно пылали от разрывов немецких бомб, а Германия распространила боевые действия на пшеничные поля Украины и нефтяные северного Ирака, Черчилль отвлекался сам и развлекал гостей, ставя пластинки («военные марши, вальсы и самого вульгарного пошиба песни под духовой оркестр»[517], прокомментировал его самодовольный советник Колвилл), выполняя строевые приемы с охотничьей винтовкой и возясь с домашними животными. «Размышляя над этими вопросами [неудачи на Ближнем Востоке и сомнительная компетентность британских генералов], он продолжал непрерывный разговор с кошкой, очищая ей глаза своей салфеткой, предлагая ей баранину и выражая сожаление, что в военное время она не может получить сливки». Он выходил в сад в пурпурном домашнем халате и серой фетровой шляпе, чтобы проведать золотую рыбку. Он играл с собакой своей дочери, «очень симпатичным пуделем». По пути на одно совещание в верхах читал роман о Горацио Хорнблоуэре[518], во время поездки на другое посвятил целый день «Финеасу Финну», великому роману Троллопа о парламентских амбициях. Выздоравливая после пневмонии, Черчилль наконец прочел (или ему прочли) «Гордость и предубеждение» Джейн Остин.

* * *

Оглядываясь в прошлое, понимаешь, что немцы никогда не были так близки к вторжению в Англию, не говоря уже о ее покорении, как в 1940 г. Превосходство в воздухе было обязательным условием высадки армии вторжения, но британцы производили истребители быстрее, чем немцы их уничтожали. Кроме того, была выстроена тщательно продуманная и хорошо организованная оборона, а стремительные атаки люфтваффе были беспорядочными, с неясными целями. Если нет последовательной стратегии, любая тактика теряет смысл.

Военные историки давно признали, что технические новшества практически бесполезны, если они не поддерживаются продуманной организацией. Именно тщательная организация людей и техники дала британцам преимущество в битве с люфтваффе. Стивен Банги делает из своего исчерпывающего анализа Битвы за Британию вывод, что ключом к успеху в ней стала чрезвычайно эффективная британская система раннего оповещения[519]. Использование радаров, радио и телефонов и внимание и исполнительность командиров позволили Королевским ВВС перехватить инициативу. Они собирали информацию, быстро передавали ее готовым к вылету эскадрильям и отправляли их в бой[520]. Этот продуманный трехступенчатый подход, охватывающий разнородные задачи, хорошо описал лейтенант ВВС Чарльз Маклин, диспетчер воздушного сектора:

Была разработана целая теория обороны силами истребительной авиации с целью избежать так называемого «барражирования». Если охранять страну, постоянно держа в воздухе самолеты, вы выработаете ресурс двигателей и окажетесь на земле в момент атаки. Поэтому Королевские ВВС разработали систему оповещения о приближающихся налетах. В первую очередь мы с помощью радара устанавливали местоположение самолетов, приближавшихся к Британии, затем службы наблюдателей засекали их в момент пересечения береговой линии. Вся информация передавалась в шифровальную комнату, далее на командный пункт, где на столе оказывалась полная картина налета. Пусть она отставала на три или четыре минуты, этого было достаточно, чтобы поднять истребители в воздух, когда это действительно требовалось[521].

Типичная картинка, которая представляется нам, когда мы думаем о битве за Британию: молодые вихрастые пилоты, слоняющиеся возле своих самолетов, но готовые взлететь в любую минуту. Созданная в 1940 г. система противовоздушной обороны Британии – эквивалент компьютера на мускульной тяге, эта замечательная система обработки информации в реальном времени эффективно способствовала сохранению ресурсов британской авиации – самолетов, пилотов и внимания личного состава. Благодаря (в том числе) ей Королевские ВВС с течением времени становились все сильнее. Второй причиной стало то, что британские авиационные заводы наконец стали работать быстро.

Третьей причиной доминирования британцев оказалась некомпетентность немцев при проведении авиационных атак. Вопреки представлениям о тевтонском воинском мастерстве, подход люфтваффе был «невероятно любительским»[522], по заключению Банги, фактически сводясь к тому, чтобы «полетать над Англией, сбросить некоторое количество бомб на то и на это, чтобы досадить людям и сбить любой истребитель, который к ним приближался»[523]. Не было совпадением, продолжил Банги, что столь непоследовательно действующий род войск был единственным в армии Германии, которым руководил нацистский политик Геринг, успевший, прежде чем уйти в политику, послужить пилотом и принять участие в Первой мировой войне. Гитлер, будто бы, любил повторять, что у него консервативная армия[524], реакционный флот и нацистская авиация. Эта политизированная авиация проникала в воздушное пространство Англии, будучи не готовой к тому, с чем ей предстояло там столкнуться. Ганс-Эккехард Боб, пилот истребителя «Мессершмитт-109», вспоминал туманный день, когда «Внезапно позади меня вынырнули “Спитфайры”, идущие боевым порядком, четко выдерживая линию огня, и я изумился, как это возможно при полном отсутствии видимости сверху и снизу?»[525] Ответ, разумеется, заключался в прекрасно настроенном британском радаре и системе раннего оповещения. Немцы в дни своей славы постоянно переоценивали наносимый ими ущерб и в середине августа 1940 г. верили, что у Британии имеется всего 300 исправных истребителей. В действительности их было 1438[526] – вдвое больше, чем всего за шесть недель до этого. Соотношение потерь всегда было в пользу британцев, потерявших в общей сложности 1547 своих самолетов и уничтоживших 1887 немецких. Поскольку большинство воздушных боев происходило над Англией, британские пилоты могли совершить за день несколько боевых вылетов[527] – снаряжение боекомплектом занимало у них меньше четырех минут. Если они были подбиты, то часто могли десантироваться на собственную территорию и снова вылететь, а выжившие после парашютирования немецкие пилоты становились военнопленными, многие гибли в ледяных водах Ла-Манша. (По той же причине британцы потеряли в этот период больше членов экипажей бомбардировщиков, чем летчиков-истребителей – 801 против 544 человек.)[528]

Жители также привыкли к бомбардировкам. Например, в ходе опроса, проведенного в середине сентября 1940 г. по поручению правительства, 31 % лондонцев ответили, что «совсем не спали» прошлой ночью. В середине октября о полном отсутствии сна сообщили только 5 % опрошенных, а в середине ноября не пожаловался никто[529].

Даже если бы немцы высадилась на английскую землю[530], нужно было бы обеспечить снабжение плацдарма – осенью 1940 г., главным образом, по морю. Тогда кораблям немцев пришлось бы иметь дело с Королевскими ВВС в редкие моменты хорошей погоды и с ужасной погодой осеннего Северного моря – все остальное время. «Победа была достигнута вовсе не с ничтожным перевесом, – заключил Банги в своей авторитетной истории битвы за Британию. – Люфтваффе не имели шансов»[531].

Однако все это намного очевиднее сейчас, чем в 1940 г. До тех пор пока нападение японцев на Перл-Харбор не заставило американцев включиться в войну, они легко забывали, какой неимоверно трудной была война для Британии. Не случайно вступление американцев в войну описано лишь в третьем томе шеститомных мемуаров Черчилля о Второй мировой, а имя Дуайта Эйзенхауэра появляется примерно в середине четвертого тома. Оруэлл отметил отрезвляющий характер этого времени в дневниковой записи от 19 октября 1940 г.: «Невыразимая тоска – каждое утро, разжигая огонь с помощью прошлогодних газет, видеть промельки оптимистичных заголовков, обращающихся в дым»[532].

В том же месяце Черчилль жаловался в записке министру иностранных дел, что ошеломлен «проблемой с этим обманщиком Кеннеди»[533]. Через несколько недель произошло беспрецедентное событие – переизбрание Франклина Рузвельта на третий президентский срок. Это стало большим облегчением для Черчилля, поскольку означало, что Америка будет помогать Британии открыто, без особой оглядки на изоляционистскую реакцию американского Среднего Запада. На месте это означало долгожданную возможность избавиться от посла Кеннеди.

Но и отправленный домой, Кеннеди продолжил трепать языком. «С демократией в Англии покончено»[534], – уверял он газетчиков, когда вернулся в Соединенные Штаты. Более того, добавлял он, она может провалиться и в США, поэтому «нам нет смысла ввязываться».

Затем Кеннеди, подумывавший о борьбе за президентское кресло, поехал на встречу с Рузвельтом домой к президенту в Гайд-Парк (штат Нью-Йорк). Рузвельт собирался предложить ему остаться на уик-энд, но после десятиминутной беседы с глазу на глаз передумал. Он выкатился в своем кресле-коляске из комнаты и сказал жене: «Я не желаю видеть этого сукина сына до конца своих дней. Пусть у него примут отставку и выставят отсюда»[535]. Элеанора Рузвельт возразила, что Кеннеди был приглашен на ланч, и услышала в ответ распоряжение подать машину, дать ему сэндвич и посадить на поезд до Нью-Йорка. После она вспоминала этот день как «один из самых ужасных в жизни».

Вернувшись в Нью-Йорк, Кеннеди встретился с Чарльзом Линдбергом в отеле «Уолдорф-Астория». Линдберг записал в дневнике: «Он чувствует, как и мы, что положение Британии безнадежно и что лучше всего для нее было бы в ближайшем будущем начать мирные переговоры»[536]. Главным препятствием для договоренности, добавил Кеннеди, являются Черчилль и его надежда на вступление Америки в войну.