Воскрешение Оруэлла после трагедии 11 сентября

Это подводит нас к третьему и, пожалуй, наименее ожидаемому всплеску посмертной славы Оруэлла. Некоторые критики писали, что об Оруэлле забудут по прошествии 1984 г. или, во всяком случае, после распада Советского Союза. Гарольд Блум в 1987 г. предсказывал, что «1984» будет восприниматься как «книга, оставшаяся в своей эпохе, как “Хижина дяди Тома”»[1109]. Даже литературный критик Ирвинг Хауи, давний пропагандист Оруэлла, считал возможным, что после окончания холодной войны «роман “1984”, возможно, будет представлять лишь “исторический интерес”»[1110].

Однако его слова отозвались в сердцах нового поколения, сформировавшегося в эпоху после холодной войны. Имя Оруэлла не забыто, а пережило новый всплеск популярности. Когда миновал исторический контекст «1984», это словно освободило роман и позволило понять, что основной его посыл посвящен универсальной проблеме современного человечества.

Об этом свидетельствует то, что в последние года читатели и писатели по всему миру остро реагируют на созданное Оруэллом описание вездесущего государства. «Мы живем в новую эру слежки, когда идея Джорджа Оруэлла о жизни в обществе, каждый гражданин которого находится под постоянным наблюдением, становится настолько распространенной, что это вызывает панику», – буднично отметил один блоггер в июле 2015 г.[1111]. Иракский писатель Хассан Абдулраззак сказал в 2015 г.: «Я уверен, что Джордж Оруэлл не думал, что должен написать поучительную сказку для мальчика из Ирака, когда писал “1984”, но эта книга лучше объяснила для меня Ирак при Саддаме, чем что бы то ни было до или после нее»[1112]. В 2015 г. «1984» вошел в первую десятку книжных бестселлеров года в России[1113].

В 2014 г. «1984» стал настолько популярным символом для участников антиправительственных выступлений в Таиланде, что «Филиппинские авиалинии» сочли нужным предупредить пассажиров, что наличие у них этой книги может создать проблемы на таможне и со стороны других представителей властей[1114]. «Эмма Ларкин» (псевдоним американской журналистки, работающей в Юго-Восточной Азии) написала: «В Бирме шутят, что Оруэлл написал об этой стране не один роман, а целую трилогию: “Дни в Бирме”, “Скотный двор” и “1984”»[1115].

Судя по всему, особый резонанс Оруэлл вызывает в современном Китае. С 1984 г. было опубликовано примерно тринадцать переводов «1984» на китайский язык. Этот роман и «Скотный двор» также переведены на тибетский. Объясняя актуальность Оруэлла для Китая, один из переводчиков, Дун Лэшань, написал: «Двадцатый век скоро кончится, но политический террор продолжается, поэтому “Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый” остается значимым и сегодня»[1116].

Более ранние размышления Оруэлла о злоупотреблении политической властью также находят новую аудиторию. Исламский радикал, читая «Скотный двор» в египетской тюрьме, почувствовал, что Оруэлл апеллирует к его личным сомнениям. «Я начал соединять отдельные точки и думать, что если бы парни, с которыми я тут сижу, когда-нибудь пришли к власти, то, господи, это был бы исламский эквивалент “Скотного двора”», – сказал Мааджид Наваз[1117]. В Зимбабве оппозиционная газета публиковала «Скотный двор» в многих номерах с продолжением; на иллюстрациях хряк Наполеон был изображен в таких же массивных солнцезащитных очках, как у пожизненного президента Зимбабве Роберта Мугабе[1118]. В отместку кто-то взорвал типографию газеты противотанковой миной. Кубинский художник был посажен в тюрьму без суда за планы поставить в 2014 г. пьесу по «Скотному двору». Чтобы власти наверняка поняли его замысел, он написал на двух свиньях имена «Фидель» и «Рауль»[1119].

В эпоху после трагедии 11 сентября особенно актуальным вновь стал роман «1984», завоевавший новое поколение западных читателей благодаря трем взаимосвязанным аспектам.

Для сегодняшних американцев фон действия романа, постоянная война, служит пугающим предостережением. В книге, как и в нынешней жизни Америки, конфликт происходит где-то там, за кадром, временами напоминая о себе далекими разрывами бомб. «Уинстон не мог уверенно вспомнить время, когда его страна не воевала бы», – писал Оруэлл в «1984»[1120]. (Это можно сказать обо всех американцах в возрасте до двадцати с небольшим лет. В романе некоторые персонажи даже подозревают, что правительство выдумывает войну, утверждая, что она продолжается, чтобы удержать власть.)

В эпоху, когда американцы ведут войны с помощью дронов и высокоточных управляемых ракет, силами немногочисленных «морских котиков» и других сил специального назначения в дальних уголках Ближнего Востока, а вражеские бомбы время от времени взрываются в таких городах, как Лондон, Париж, Мадрид и Нью-Йорк, этот фрагмент романа звучит как пугающее пророчество:

Это военные действия с ограниченными целями, причем противники не в состоянии уничтожить друг друга, материально в войне не заинтересованы… физически войной занята малая часть населения – в основном хорошо обученные профессионалы, и людские потери сравнительно невелики. Бои – когда бои идут – развертываются на отдаленных границах, о местоположении которых рядовой гражданин может только гадать… В центрах цивилизации война дает о себе знать лишь… от случая к случаю – взрывом ракеты, уносящим порой несколько десятков жизней[1121].

Второй движущей силой нынешнего бума вокруг Оруэлла является развитие после 11 сентября 2011 г. феномена «шпионского государства» (intelligence state). Мы живем во времена всепроникающего, зарвавшегося государства как на Востоке, так и на Западе. В начале 2000-х гг. правительство Соединенных Штатов как ни в чем не бывало убивало людей в странах, с которыми не находилось в состоянии объявленной войны, например в Пакистане и Йемене, с помощью дистанционно управляемых летательных аппаратов. Многие из убитых даже не были опознаны, решение принималось лишь по так называемым поведенческим паттернам, показавшимся властям США угрожающими. Убийство этих людей получило название «удар по предполагаемому террористу»[1122] – скажем, по мужчине боеспособного возраста, совершающему поступок, ассоциирующийся с террористами, скажем, разговор с установленными террористами по телефону или посещение собрания вместе с ними. Сотни таких ударов с беспилотных летательных аппаратов были нанесены в Пакистане, Йемене и Сомали. (Американцы, ссылаясь на букву закона, отмечали, что цели были вооружены, но это чистый софизм в отношении мужчин из таких мест, как афгано-пакистанская граница, этот современный Дикий Запад, где все взрослые мужчины носят оружие.) «Метаданные» – манипулирование миллиардами бит информации с целью выявления прежде незамеченных паттернов поведения – позволяет правительствам втихую составлять поведенческие досье на миллионы людей.

Допустим, Америка пошла на убийства и вмешательство в частную жизнь в ответ на террористические атаки 11 сентября. Вероятно, Оруэлл решительно осудил бы и атаки, и паническую реакцию правительства США. Его путеводной звездой была свобода совести – свобода как от контроля правительства, так и от экстремистов, религиозных или идеологических. Вспомним его наблюдение, которое цитировалось в конце вводной главы этой книги: «Если свобода вообще что-нибудь значит, то она значит право говорить людям то, чего они не хотят слышать»[1123]. В этой связи существенно, что главной угрозой свободе герой романа Оруэлла «1984» Уинстон считает не заморского врага, а правительство собственной страны.

Третьим и, пожалуй, самым шокирующим обстоятельством стало то, что описание пыток в «1984» предвосхитило их применение сегодняшним государством при ведении бесконечной «войны с терроризмом». После 11 сентября 2001 г. впервые в истории Америки пытки стали официальной политикой. (До этого они иногда применялись, но всегда в нарушение закона, и в некоторых случаях преследовались в судебном порядке.) Представители ЦРУ признали, что прибегали к пыткам, практически нарываясь на предъявление обвинения, но это так и не было сделано.

Иногда между учеными мужами вспыхивали споры о том, какой писатель-пророк середины XX в. более точно предсказал будущее: Олдос Хаксли и его «О, дивный новый мир», где государство контролирует людей через удовольствие, или Оруэлл с его более мрачным восприятием государства, опирающегося на боль. (Хаксли, кстати, недолгое время учил Оруэлла французскому в Итоне.) В действительности, это ложное противопоставление – оба автора правы. Огромное большинство людей согласны подвергаться насилию и не оспаривают право государства на это. Однако часто возникает инакомыслящее меньшинство, и, чтобы его подавить, обычно требуются более жесткие методы. Как сформулировал Оруэлл в концовке романа «1984»: «…человечество стоит перед выбором: свобода или счастье, и для подавляющего большинства счастье – лучше»[1124]. Более того, большинство американцев, в общем, устраивает, что за их личной коммуникацией следит аппарат государственной безопасности. Как в этом, так и в применении пыток американский народ негласно соглашается на радикальный отход от своих национальных традиций.

Другие государства следуют примеру Америки в изучении возможностей проникновения высокотехнологичной электроники в частную жизнь. Во время переворота 2014 г. на Украине пророссийское правительство, осаждаемое протестующими, обратилось к ним с предельно оруэлловским посланием. Оно отследило местоположение сотовых телефонов в местах проведения протестов и разослало на все эти номера СМС с предупреждением: «Дорогой абонент, вы зарегистрированы как участник массовых беспорядков»[1125]. Обращение «дорогой» особенно напоминает стиль мышления Старшего Брата[1126].

* * *

Оруэлл не был всевидящим. Он боялся грубой силы тоталитаризма, но, как мы знаем, ни разу не был в Америке, из-за чего, возможно, не осознавал жизнеспособности капитализма. Он недооценил потенциал американских солдат во время Второй мировой войны и живучий, гибкий характер их общества. В 1943 г. он писал, что «экономика, которой управляет стремление к выгоде, не соответствует задаче перевооружения в современных масштабах»[1127]. Это могло быть верно в отношении Британии 1930-х гг., переживавшей упадок экономики, не сумевшей обеспечить финансирование инноваций, но за последние восемь десятилетий Соединенные Штаты трижды доказали ошибочность этой оценки: сначала в годы Второй мировой войны, затем в ходе развития во время президентства Эйзенхауэра и, наконец, восстановив американскую военную мощь после войны во Вьетнаме, когда рейгановские финансовые вливания в сочетании с возможностями Кремниевой долины создали мощную компьютеризованную военную машину США.

Вследствие этого Оруэлл также недооценивал, насколько бесцеремонно могут действовать западные государства и компании. Он ошибочно предсказал в «Дороге на Уиган-пирс», что «технический прогресс значительно ускорится с установлением социализма»[1128]. Возможно, его восприятие было ограничено местом, где он жил. Его представления о возможностях капитализма сложились под влиянием того, что Оруэлл видел в Британии, – а он видел стагнирующий капитализм поздней индустриальной эпохи. Главной целью этого капитализма была эффективность, то есть успех зависел от умения управленцев выжать еще немного денег из имеющихся систем и работников. «Процессы, задействованные в производстве, скажем, аэроплана, настолько сложны, что возможны только в плановом централизованном обществе, со всем репрессивным аппаратом, который при этом предполагается, – писал Оруэлл в 1945 г. – Если не случится какого-то непредсказуемого изменения в человеческой природе, свобода и эффективность будут тянуть нас в разные стороны»[1129].

Оруэлл не мог знать, что через несколько десятилетий, с началом информационной эпохи эффективность станет экономически менее значимым фактором, чем инновационность и адаптивность. Apple, Microsoft, Google и великое множество других компаний конца XX в. не делали лучшие пишущие машинки, они создали совершенно новые продукты, скажем, карманные компьютеры и приложения к ним. Это не было эффективно, поскольку инновации по определению затратны, и неудач в этой сфере значительно больше, чем успехов. Новые компании могли конкурировать, только осыпая деньгами и прочими благами сотрудников, способных к разработке инновационных продуктов. Оруэлл не мог знать и того, что, парадоксальным образом, эти компании, вдохновленные калифорнийской идеологией личной свободы, скоро станут производить продукты, которые намного глубже вторгнутся в частную жизнь, чем это делали титаны промышленной эпохи, что они начнут беспрерывно следить за индивидами, чтобы продавать им больше товаров. Сегодня информация – это не только власть, но и колоссальные прибыли. Как говорят в Кремниевой долине, не бывает такой вещи, как бесплатное приложение, – если приложение бесплатно, значит, продуктом является человек, который его использует. Иными словами, сегодняшние корпорации Кремниевой долины смотрят на людей как на ресурсы, которые следует добыть и использовать, как, скажем, уголь в XIX в.

Возродившаяся актуальность Оруэлла в последние годы впервые сделала из него своего рода знаменитость, часто появляющуюся в поп-культуре. В течение того времени, что я писал эту книгу, запрос «Оруэлл» в «Google Оповещениях» ежедневно приносил 20–30 упоминаний о нем в газетах, журналах, на сайтах и в других медиа по всему миру. Как минимум одно из них неизбежно начиналось с посылки: «Если бы Оруэлл жил сейчас…», а дальше, как правило, шло разоблачение того, против чего в тот день выступал автор. В политических комментариях аргумент обычно упрощался до подходящей дубинки, которой можно ударить оппонентов. Вот типичный пример из редакционной статьи правого толка в The Wall Street Journal: «Перефразируя лозунги оруэлловской Океании, можно сказать, что в правление мистера Обамы друзья – это враги, отрицание – это мудрость, капитуляция – это победа»[1130]. Вот другой, написанный несколько недель спустя либеральным студентом колледжа: «Америка еще не превратилась в антиутопию Оруэлла… Однако, поскольку ее политика такова, что это “еще” – уместное уточнение, голос за республиканского кандидата является голосом, толкающим Америку в “1984”»[1131]. Эти попытки призвать дух Оруэлла легко высмеять, но это означало бы не увидеть главное – их важную и ценную сторону. Очевидно, что работы Оруэлла научили многих людей с подозрением относиться к отупляющей риторике правительственных заявлений, к навязчивому присмотру властей, а главное, к вторжению государства в сферу частной жизни.

Имеется и поток более интересных отсылок к Оруэллу в мире искусства и развлечений. В совокупности они превращают его фактически в действующую фигуру в культуре. В 2013 г. певец Дэвид Боуи составил список ста своих любимых книг, куда включил три книги Оруэлла[1132]. Тренер футбольного клуба «Бирмингем Сити» назвал «1984» любимой книгой[1133]. Жизнерадостно-шумная молодая рок-группа из Чикаго, назвавшая себя The Orwells, завоевала международную славу благодаря таким песням, как «Кому ты нужен?» и «Грязное белье». Если бы Оруэлл имел склонность к сочинению песен, то мог бы написать парочку с такими названиями. Канадский инди-дуэт Town Heroes записал альбом, вдохновленный советом Оруэлла стараться увидеть то, что находится у тебя перед носом[1134].

Пожалуй, одной из самых достойных попыток воздать дань Оруэллу является яркий роман Дэйва Эггерса «Круг» (The Circle), переносящий проблематику «1984» в реалии сегодняшней Кремниевой долины. Действие разворачивается в компании Circle, поглотившей Apple, Google, Facebook и, видимо, ряд других информационных компаний, и представляет собой погружение молодой женщины Мэй в мир добровольной тотальной слежки. Вероятно, не случайно новая штаб-квартира, которую Apple проектирует и строит несколько лет, имеет форму идеального круга в стеклянной оболочке[1135]. Этот проект представляет собой непреднамеренную реминисценцию идеальной тюрьмы Джереми Бентама, концентрического Паноптикона[1136]. Однако, отмечает Эггерс, махина Apple возводится, чтобы следить не за узниками, находящимися внутри, а за всеми живущими, за миром снаружи.

Движущей силой романа является сочетание реалистичного изображения Эггерсом мировоззрения Кремниевой долины и его собственного представления о том, что усилия здешних корпораций в конечном счете уничтожают личные свободы. «У каждого должно быть право знать все», – заявляет один из трех руководителей компании. Более того, продолжает он, если за каждым ведется слежка, «это приведет к более нравственному образу жизни… Мэй, в конце концов мы будем вынуждены стать лучшими версиями самих себя». Эггерс ловко прикрывает эту ужасную мысль калифорнийским «новоязом»: «Мы, наконец, раскроем свой потенциал».

Кураторы Мэй узнают, что она не обнародовала все данные о своем жизненном опыте, и устраивают ей публичный допрос, воспринимаемый окружающими как форма духовного роста. Для своих рецензентов она подытоживает уроки, которые ее заставили усвоить:

СЕКРЕТЫ – ЭТО ЛОЖЬ.

ВМЕШАТЕЛЬСТВО – ЭТО ЗАБОТА.

ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ – ЭТО КРАЖА.

Неудивительно, что издание Digital Trends сочло фрагменты книги «почти оскорбительными»[1137].

Тем временем ученые продолжают ковыряться в подробностях жизненного пути Оруэлла, вроде того факта, что в 1931 г., во время работы над «Фунтами лиха в Париже и Лондоне», он провел ночь в тюрьме, назвавшись в полиции «Эдвардом Бертоном»[1138]. Журналист, изучающий период жизни Оруэлла в качестве сельского книготорговца в Хертфордшире, обнаружил, никого этим не удивив, что как минимум один сосед считал эту деятельность «бесполезной»[1139].

Сегодня Оруэлл получал бы более чем достаточный доход, просто сидя в этом магазине и подписывая свои книги. В 2014 г. распорядитель сообщил британскому изданию, что доход от оруэлловского литературного наследия за три года вырос до 10 % годовых – намного больше, чем в среднем в стагнирующей экономике[1140]. Би-би-си заказала статую своего бывшего сотрудника Оруэлла, она должна была быть установлена в 2016 г. В смысле влияния на современность Оруэлл, пожалуй, превзошел Черчилля.

* * *

Не переоценивается ли Оруэлл в многочисленных сегодняшних восхвалениях? Отчасти да, особенно в расхожих упоминаниях о нем как о единственном в своем роде провидце и знатоке тоталитаризма. Тем не менее реальность, по большей части, свидетельствует в пользу Оруэлла. Современники не принимали его в расчет, отчасти потому, что он лучше понимал ту эпоху. Тогда это было невозможно доказать, но о его правоте свидетельствуют события шести десятилетий, минувших с тех пор, как он перестал писать.

В то же время самый долгосрочный вклад Оруэлла в западную культуру наименее очевиден. Часто отмечается, что он один из немногих писателей, обогативших наш язык общепонятными сегодня словами и фразами: «двоемыслие», «Старший Брат», «гнездо памяти», «все животные равны, но некоторые животные более равны, чем другие».

Меньше внимания уделяется тому, что его узнаваемый стиль, особенно при изучении политики и культуры, стал общепринятым в современной дискуссии по этим вопросам. В таких изданиях, как The Times Literary Supplement, The New York Review of Books, и на страницах сотен газет преобладает – во всяком случае, таково стремление – его подход: ясность, повествовательность и опора на конкретные факты, которые очевидны, но игнорируются. Еще и поэтому его эссе и обзоры выглядят настолько современными. Рассмотрим, например, фразу американского политического писателя XXI в. Та-Нехиси Коутса: «…все наши формулировки – расовые отношения, расовая пропасть, расовая справедливость, расовая дискриминация, привилегии белых, даже превосходство белой расы – затемняют тот факт, что расизм укоренен на уровне подкорки, что он отключает людям мозги, пережимает горло, рвет мышцы, вырывает внутренние органы, ломает кости, выбивает зубы. Нельзя закрывать на это глаза»[1141]. Выбор слов, ритм и, самое главное, основополагающий завет – видеть подлинные проявления власти – все это квинтэссенция Оруэлла.

Не будет преувеличением сказать, что Черчилль и Оруэлл, наряду с многими другими личностями, способствовали возникновению условий для экономического бума конца XX в. Черчилль своими действиями в качестве одного из мировых лидеров военной эпохи сделал возможным послевоенный мир. Холодная война стала следствием Второй мировой, и исход этого конфликта был предопределен событиями 1940 г., в центре которых стоял Черчилль. Россия и Соединенные Штаты, тогда не находившиеся в состоянии войны, в конечном счете выиграли войну, но в 1940 г. Черчилль «единственный не потерял головы»[1142], по утверждению историка венгерского происхождения Джона Лукача (Лукаса), узника нацистов во время Второй мировой. Пожалуй, лучше всех эту мысль выразил британский писатель Пол Джонсон: «Каждый, кто ценит свободу в рамках закона и власть народа, волей народа и во имя народа[1143], найдет успокоение и поддержку в истории его жизни»[1144].

Экономический рост создал пространство для роста личностного и соответственно возможность творческого самовыражения. Крайне маловероятно, что фашизм или коммунизм смогли бы обеспечить бурный экономический рост до конца XX в. При всей своей агрессивной навязчивости интернет приносит больше пользы, чем вреда, проявлениям индивидуального в человеке. На протяжении бо?льшей части последних двух столетий нужно было обладать немалым достатком, чтобы стать издателем. Теперь это не так. Теперь каждый, у кого есть компьютер, может делиться мнениями, фактами и изображениями со всем миром. Оборотной стороной является возможность властей и корпораций наложить лапу на все эти данные и превратить интернет в подобие «телекрана», устройства двусторонней передачи информации из «1984», но еще более всеохватное – в гигантский механизм, соединяющий государственный контроль и капиталистическую коммерцию.

Оруэлл понимал, что люди могут стать рабами государства, но не предвидел, что они могут превратиться и в нечто другое, не менее ужасное, – в продукт корпораций, в источник данных, безостановочно добывающихся и распространяющихся повсюду. Нет никаких сомнений, он бы яростно критиковал подобные проявления.