«1984»

Герой романа «1984» – несчастный англичанин среднего возраста по имени Уинстон Смит. Он живет в многоквартирном доме «Победа», похожем на здание рядом с Эбби-роуд, где Оруэлл жил во время Второй мировой войны. Кварталах в трех к юго-западу от высотки Оруэлла находилась маленькая двухэтажная студия звукозаписи, которую прославят в 1960-е гг. «Битлз», записывавшиеся на ней с 1963 г. и даже назвавшие в честь этого места один из своих альбомов[992].

Роман начинается фразой, обыденной по форме, но вызывающей тревожное чувство: «Был холодный ясный апрельский день, и часы пробили тринадцать»[993][994]. Конец этого предложения переносит читателя в мир, отличающийся от обычного и, по всей видимости, глубоко неблагополучный. Второй абзац верный себе Оруэлл начинает так: «В подъезде пахло вареной капустой и старыми половиками». Зловещее ощущение подтверждается в конце абзаца, когда главный герой – названный дважды, оба раза по имени, «Уинстон», – проходит мимо плакатов с набранной в книге заглавными буквами надписью «СТАРШИЙ БРАТ СМОТРИТ НА ТЕБЯ».

К концу первой страницы становится ясно, что автор знает, что и как он хочет сказать. Нас знакомят с миром, где объективная реальность не существует или, по крайней мере, объявляется неправомочной всевидящим государством. Это мир тотальной слежки[995], осуществляемой «полицией мысли» при помощи мониторов, одновременно приемников и передатчиков, способных улавливать даже учащенное сердцебиение. «Не исключено, что следили за каждым – и круглые сутки», – пишет Оруэлл, предвосхищая электронное всеведение современного государства. Уинстон смотрит из окна своей квартиры и видит в километре от дома на огромном здании министерства правды три партийных лозунга[996]:

ВОЙНА – ЭТО МИР

СВОБОДА – ЭТО РАБСТВО

НЕЗНАНИЕ – СИЛА

Далее автор описывает другие правительственные учреждения: министерство мира, «ведавшее войной», министерство изобилия и министерство любви, выполняющее полицейские функции. Последнее «внушало страх. В здании отсутствовали окна»[997]. Таковы лапы чудовища в современной истории ужаса, написанной Оруэллом.

Несмотря на имя, по характеру Уинстон намного ближе к своему создателю, чем к Черчиллю[998]. Подобно Оруэллу, Уинстон курит сигареты с дешевым вонючим табаком и в возрасте под сорок надсадно дышит, если приходится наклоняться. Как и Оруэлл, он «смутно» помнит своего отца. Разумеется, при таком авторе, как Оруэлл, отвратительность мира, описанного в книге, часто передается через запахи. Кафетерий на работе Уинстона смердит «кисловатым смешанным запахом скверного джина, скверного кофе, подливки с медью и заношенной одежды»[999].

Для Уинстона, как и для автора, самое важное действие в жизни – не высказываться и быть опубликованным, а точно наблюдать окружающий мир. Собирать факты – революционный акт. Настаивать на этом праве – возможно, самая радикальная подрывная деятельность, доступная человеку. Подчеркивая эту связь, Уинстон страстно требует в своем дневнике: «ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА!»[1000] Его особенно провоцирует то, что партия настаивает, что лишь она может определять, что реально и что нереально. «Партия велела тебе не верить своим глазам и ушам, – размышляет он. – И это ее окончательный, самый важный приказ». Но Уинстон, подвергая себя риску, начинает думать самостоятельно, записывая в дневнике: «Свобода – это возможность сказать, что дважды два четыре. Если дозволено это, все остальное отсюда следует»[1001].

Уинстон не знает этого, а Оруэлл не говорит, что его размышления ложатся в русло самой британской из философских традиций – традиции эмпиризма Джона Локка и Дэвида Юма. А именно тоталитарное государство заставляет его начать мыслить как Джон Стюарт Милль, интеллектуальный наследник Локка и Юма.

Одна из самых известных работ Милля, «О свободе» (On Liberty), опубликованная в 1859 г., представляет собой размышления о том, как сохранить личную свободу с ростом власти государства. Пророческий текст начинается с заявления Милля, что его предметом является «природа и пределы власти, которые общество правомочно наложить на индивида»[1002]. Это, продолжает он, «вопрос, редко поднимаемый и едва ли когда-либо обсуждавшийся, в общем и целом, но который… скоро, вероятно, будет признан жизненно важным вопросом будущего». В самом сердце свободы находится область индивидуального, «внутренняя сфера осознанности, свободы сознания, свободы мысли и чувства»[1003].

В романе «1984» вопрос Милля становится жизненно важным. Внутренняя сфера подвергается атаке государства. Далее по ходу действия Оруэлл открыто демонстрирует философскую параллель, когда пишет, что общество Старшего Брата не смогло добиться роста производительности труда, потому что «научный и технический прогресс зависят от неуправляемого эмпирического мышления, которое не в состоянии выжить в строго регламентированном обществе»[1004]. Общество, в котором технологический прогресс сосуществовал бы с государством тотальной слежки, Оруэлл представить не мог.

Уинстон понимает, что становится диссидентом, что государство, скорее всего, обнаружит и затравит его. «Он почувствовал себя одиноким призраком, говорящим правду, которую никто никогда не услышит, – пишет Оруэлл. – Но пока он говорил свою правду, связь времен странным образом не прерывается. Не потому, что кто-то может услышать тебя, а потому, что ты остаешься в здравом уме и наследуешь все, что создали люди до тебя»[1005]. В этой фразе Оруэлл предвещает появление таких диссидентов, как Солженицын, Сахаров и Амальрик, которые своими публичными высказываниями о событиях, свидетелями которых они являлись, внесли лепту в крушение Советского Союза всего несколькими годами позже 1984 года. В обоих мирах, воображаемом, из романа «1984», и реальном Советском Союзе, было нравственной победой просто оспаривать официальную трактовку правды и предлагать альтернативу, документируя наблюдаемую реальность. В обоих случаях государство знало это и считало такую деятельность подрывной.

В романе работа Уинстона заключается в переписывании истории. Он ненавидит это, и к бунту его подталкивает отвращение. В начале книги он размышляет: «Если партия может запустить руку в прошлое и сказать о том или ином событии, что его никогда не было, – это пострашнее, чем пытка и смерть»[1006]. Уинстон работает в стеклянной кабине, женщина в соседней занимается тем, что «выискивает в прессе и убирает фамилии распыленных, следовательно, никогда не существовавших людей»[1007]. Название прибора, на котором он работает, «речепис»[1008], наводит на мысль о текстовом процессоре 1980-х гг. WordPerfect. Сбоку от его стола находится «гнездо памяти», куда нужно бросать документы, содержащие отвергнутые факты.

Тень надежды Оруэлл видит в пролетариях. Уинстон пишет в дневнике: «Если есть надежда, то она в пролах»[1009]. Это главная тема книги, особенно ее первой половины. Уинстон снова и снова проговаривает про себя эту фразу, не вполне ее понимая, скорее, воспринимая ее на веру. Оруэлл так по-настоящему и не объясняет эту мысль в романе, но он сделал это в своем эссе 1942 г., где рисовал «картины тоталитарного будущего»[1010]. В нем он объяснил, почему считает, что рабочий класс проявит наивысшую сопротивляемость всепроникающему государству правого толка.

Чтобы навсегда победить рабочий класс, фашистам пришлось бы поднять уровень жизни, чего они не хотят и, скорее всего, не могут. Борьба рабочего класса похожа на рост растения. Растение слепо и тупо, но знает достаточно, чтобы упорно пробиваться вверх, к свету, и будет делать это, несмотря на бесчисленные препятствия.

Оруэлл описывает пролетариев как принципиально неконтролируемых людей. Государство и не пытается делать это, достаточно того, что оно их отвлекает. «Тяжелый физический труд, заботы о доме и детях, мелкие свары с соседями, фильмы, футбол, пиво и, главное, азартные игры – вот и все, что вмещается в их кругозор, – размышляет Уинстон. – Пролы ниже подозрений»[1011]. Они сохранили человеческие чувства, преданы не партии и не стране, а «друг другу»[1012]. Видимо, именно поэтому на них надеются Уинстон и его создатель. Ни тот ни другой, однако, не знают, как это может привести их к спасению из кошмарного мира «1984». Томас Пинчон, современный романист, солидарный с Оруэллом, заметил: «Уинстон Смит, очевидно, лично не знает ни одного прола»[1013].

* * *

Бо?льшую часть второй половины книги занимает рассказ о неуклюжей любовной связи Уинстона с молодой женщиной по имени Джулия. Оруэлл никогда особенно не умел писать о женщинах вообще и о сексе в частности. Временами кажется, что он считает половой контакт действием, которое выполняет мужчина и которому женщина просто подчиняется. Уинстон и Джулия впервые занимаются любовью в уединенной роще во время загородной прогулки. «Он потянул ее на землю, и она покорилась ему, он мог делать с ней что угодно», – пишет он[1014]. Смит колеблется, но оживает, когда Джулия говорит, что обожает секс.

Для обреченных любовников соитие становится крайней формой бунта против государства: «Их любовные объятия были боем, а завершение – победой. Это был удар по партии. Это был политический акт»[1015]. Казалось бы, это раннее проявление идеологии хиппи, но здесь чувствуется нечто большее. Оруэлл верно отметил свойственное тоталитарному государству целомудрие, воздержанность. Вспомним суровый публичный имидж жены Мао Цзэдуна или более свежий пример, сексуальный бунт российской панк-рок-группы Pussy Riot против олигархического государства Владимира Путина. Тем не менее Оруэлл умудряется сделать это нелепым. Впоследствии Уинстон говорит Джулии, очевидно, делая комплимент: «Ты бунтовщица только ниже пояса»[1016].

Разумеется, полиция наблюдает за ними. Их арестовывают и заключают в тюрьму без предъявления формального обвинения или суда присяжных.

Так случилось, что Оруэлл и Черчилль придерживались одного и того же взгляда на исключительную важность того, чтобы людей не подвергали заключению, не предъявляя обвинения. Черчилль даже сформулировал это в официальном меморандуме в ноябре 1942 г.

Право исполнительной власти бросить человека в тюрьму без предъявления какого бы то ни было обвинения и в особенности неопределенно долго отказывать ему в суде присяжных в высшей степени отвратительно и является основой всех тоталитарных правительств, будь то нацистское или коммунистическое… Ничто не противоречит демократии больше, чем заключение человека в тюрьму или удержание его в заключении за то, что он вызывает неприятие. Это подлинная проверка на цивилизованность[1017].

Черчилль включил эту емкую формулировку в требование к своим подчиненным освободить лидера британских фашистов Освальда Мосли, содержавшегося в заключении с 1940 г., когда возникла опасность, что он возглавит коллаборационистов в случае немецкого вторжения. Оруэлл поддержал Черчилля в обоих случаях. «В 1940-м было совершенно правильным делом изолировать Мосли, и, по моему мнению, было бы совершенно правильно застрелить его, если бы немцы ступили на землю Британии. Когда встает вопрос выживания нации, никакое правительство не может цепляться за букву закона»[1018]. Однако, добавил Оруэлл, к 1943 г. Мосли уже не представлял опасности, став всего лишь «нелепым политиком-неудачником, больным варикозом. Держать его в тюрьме без суда было посягательством на все принципы, за которые, как предполагается, мы сражаемся».

В тюрьме и Уинстона, и Джулию под пытками заставляют донести друг на друга. Главного палача Уинстона зовут О’Брайен. Если это значимое имя, то его смысл не проясняется. Едва ли Оруэлл знал о том, что Нью О’Доннел, представитель британской компартии в Испании – Оруэлл был там с ним знаком, – работал на советских функционеров под кодовым именем О’Брайен[1019]. С некоторым презрением О’Брайен говорит Уинстону: «Действительность вам представляется чем-то объективным, внешним, существующим независимо от вас. Характер действительности представляется вам самоочевидным… Но говорю вам, Уинстон, действительность не есть нечто внешнее… То, что партия считает правдой, и есть правда. Невозможно видеть действительность иначе, как глядя на нее глазами партии»[1020].

История заканчивается встречей двух сломленных, одинаково опустошенных любовников. Они признаются друг другу во взаимном предательстве и расстаются навсегда. Надеяться не на что.

* * *

Книга была опубликована в июне 1949 г. и стала успешной в Англии, но наибольшее влияние оказала за ее пределами. Роман стал «сенсацией» в Европе, как вспоминал его издатель Фредрик Варбург. По его словам, в тогдашней Европе «он стал политической акцией колоссального значения[1021]. Вы, конечно, помните, что после войны Россия, сделавшая так много для победы в ней, была невероятно сильна и в каком-то смысле почитаема, и он [роман], как и “Скотный двор”, но совершенно по-другому, стал самым действенным памфлетом против советского коммунизма, который вообще можно было найти. Европейцы именно так его и восприняли». «1984» был продан в миллионах экземпляров и признан «вероятно, самым влиятельным романом XX века»[1022].

Пока книга штурмовала вершины, Оруэлл угасал. Конец был близок, и он это знал. «Я чувствовал себя очень скверно, выкашливая огромное количество крови», – сообщил он своему другу Ричарду Риису в начале 1949 г.[1023]. Через несколько недель в другой записке к Риису Оруэлл добавил: «Я до сих пор ничем не могу заниматься. В иные дни я беру ручку и бумагу и пытаюсь написать несколько строк, но это невозможно»[1024].

Он таял на глазах. Как и у Черчилля в последних двух томах мемуаров, писательское мастерство после «1984» начинает ему изменять. Проза Оруэлла лишается энергии, аргументы становятся менее сильными. Вот как размышляет он о будущем социализма в середине 1948 г.:

Даже если мы покончим с богатыми, народные массы должны будут или меньше потреблять, или больше производить. Или я преувеличиваю бедствие, в котором мы оказались? Я могу ошибаться и был бы рад в этом убедиться. Однако я хочу подчеркнуть, что серьезное обсуждение этого вопроса среди людей, верных левой идеологии, невозможно[1025].

Эта фраза не вышла бы из-под пера здорового Оруэлла, человека, всего за два года до этого написавшего «Политику и английский язык».

Б?льшую часть последних двух лет своей жизни Оруэлл провел в больницах, соскальзывая в смерть. Лежа в постели, он слышал голоса невидимых посетителей-аристократов (он называл их «верхушкой общества»), которые описал с уничтожающей точностью:

И какие голоса! Пресыщенность, тупой апломб, постоянные бессмысленные смешки ни о чем, а главное, этакая величавость и богатство в сочетании с определяющей все неприязнью – даже не видя их, инстинктивно чувствуешь, что эти люди враждебны всему разумному, отзывчивому и прекрасному[1026].

Следует, однако, помнить, что этот тон проскальзывал и в речи самого Оруэлла, выпускника Итона, и он, писатель слишком честный, чтобы закрыть на это глаза, закончил дневниковую запись включением себя в число виновных: «Неудивительно, что все нас так ненавидят».

Его дневники оканчиваются этой записью, сделанной 17 апреля 1949 года.

В сентябре того же года Малкольм Маггеридж, сам рассорившийся с британскими левыми, после того как он честно написал о голоде на Украине в 1933 г. (в отличие, как хорошо известно, от The New York Times), навестил Оруэлла в лондонской больнице. В тот же вечер он записал в дневнике, что Оруэлл «выглядит немыслимо опустошенным и, я бы сказал, похож на человека, которому недолго осталось жить, – какая-то странная ясность в его заострившемся лице»[1027].

Последней статьей, написанной и опубликованной Оруэллом, станет рецензия на второй том военных мемуаров Черчилля «Их звездный час». Он высоко ценил этого деятеля, несмотря на серьезные расхождения в их политических взглядах.

Политические воспоминания, которые он время от времени публикует, всегда значительно выше среднего уровня – и по искренности, и в литературном отношении. Черчилль – помимо всего прочего, журналист, обладающий подлинным, пусть и не самым тонким, литературным чутьем, кроме того, его отличает неутомимый пытливый ум, интересующийся и точными фактами, и анализом мотивов – в том числе, временами, собственных мотивов. В общем, Черчилль пишет, скорее, как нормальный человек, а не как публичная фигура[1028].

Из уст Оруэлла это была высокая оценка.

Далее Оруэлл рассмотрел результаты деятельности Черчилля в 1940 г. Достижением Черчилля стало осознание примерно во время Дюнкерка, что из разгрома Франции вовсе не следует, что и Британия должна быть разгромлена. Однако Оруэлл вменяет Черчиллю в вину непонимание того, что Советы «ненавидят социалистов больше, чем консерваторов», а также того факта, что фашизм Муссолини «должен быть по своей природе враждебен Британии».

Едва ли не последними опубликованными словами Оруэлла стали следующие:

Можно сколько угодно не соглашаться с ним [Черчиллем], сколько угодно радоваться, что он и его партия не победили на выборах 1945 г., но нельзя не восхищаться не только его отвагой, но и определенным величием и гениальностью, которые проявляются даже в официальных мемуарах подобного рода…

После этой рецензии и нескольких писем он ничего уже не писал.

13 октября 1949 г. Оруэлл женился на Соне Браунелл, жизнерадостной представительнице лондонских литературных кругов, как и он, уроженке Британской Индии. Когда он в первый раз сделал ей предложение, она отказала, но затем согласилась. «Никто не питал иллюзии, будто она любила Джорджа», – прокомментировал один из его биографов[1029]. Друг Оруэлла, знавший обеих его жен, вспоминал: «Соня была умной, крепко пьющей, легкой, опасной, вспыльчивой – она отличалась всем тем, чего была лишена Эйлин»[1030]. Другому знакомому Соня запомнилась «в сущности, немыслимо несчастной»[1031].

В дневнике Оруэлла нет записей о Соне, поскольку он перестал его вести месяцев за шесть до этого. Во время бракосочетания Оруэлл не смог встать и сидел в постели[1032]. Шафером на этой мрачной свадьбе у одра смерти был Дэвид Астор[1033]. На церемонию Оруэлл надел поверх больничной пижамы бархатную куртку цвета мальвы.

Почти всю осень он провел в постели, читая «Божественную комедию» Данте[1034]. 14 ноября Маггеридж заметил, что Оруэлл «снова стал худеть и выглядел совершенной руиной»[1035]. Его удочки стояли в углу комнаты, больше он ими не воспользовался[1036].