Черный день

Безграмотность и невезение задержали парю Михея и парю Ванея на ореховом промысле. А в это время в Город пришел черный день. Никто не знал, что пришел именно он — утро выпало тихое, солнечное, с легким, сентябрьским инеем на желтой траве, вроде бы обычное утро обычного дня. Но оно обещало одни неприятности, и черное их дыхание первым почувствовал Сашка Деревяшкин.

Он выскочил из дому за час до школы, в семь утра, нащупал в кармане двухкопеечную монету и закрылся в будке телефона-автомата. Из будки было видно кухонное окно на третьем этаже красного кирпичного дома, где жил знакомый мальчишка Серега. Сашка вот уже второй день по утрам звонил ему и видел, как Серега берет трубку — телефон стоял на кухне. Сашка прикрывал мембрану кепкой и спрашивал:

— Квартира Лапшинецкого?

— Да.

— Сергей?

— Да.

Сашка громко, сокрушенно вздыхал и молчал. Серега кричал в трубку:

— Алло! Алло! Что случилось?! Кто там вздыхает?

Сашка, ежась от какого-то ехидного восторга, глухо, сквозь кепку спрашивал:

— Сергей! Плохо тебя слышу. Тебе девять лет?

— Да, да! — кричал Серега. — Кто спрашивает?

— Ты ничего не знаешь?

— Нет! А что я должен знать?

— Плохо слышу тебя.

— Что я должен знать?!!

— Девятилетним запретили по вечерам выходить на улицу.

Сашка прыскал со смеху и опять смотрел в окно: Серега растерянно ерошил волосы и что-то говорил отцу, Степану Федоровичу, разводя руками.

Сообщать глупости по телефону измененным голосом Сашка выучился без чьей-либо помощи. Однажды в дождливый день он сидел дома и раздался звонок: чей-то женский взволнованный голос закричал: «Домоуправление?! Слесаря дежурного немедленно!»

Сашка ответил, что в их квартире домоуправления нет, а слесарь живет на первом этаже. Женщина бросила трубку, а Сашка подумал, что ошибаться номером — очень забавно. Он раскрыл телефонный справочник и позвонил по десяти номерам, требуя домоуправление и дежурного слесаря. Хохотал, хихикал, зажимал рот рукой, слыша недоуменные, раздраженные, веселые голоса, объясняющие, что он ошибся.

И вот додумался звонить Сереге, потому что Серега — выделяла и никак Сашка не мог его проучить.

Итак, Сашка закрылся в телефонной будке, уставился на знакомое окно и набрал знакомый номер.

— Квартира Лапшинецких?

— Да, да. Доброе утро, — весело ответил Серега.

Сашка потуже натянул кепку на мембрану.

— Сергей, тебе девять лет?

— Уже десятый.

Вдруг окно телефонной будки заслонила чья-то фигура, распахнулась дверь, и Степан Федорович Лапшинецкий протянул Сашке руку.

— Здравствуй, Саша.

— Здравствуйте, — прошептал Сашка и в растерянности стал жевать кепку, прикрывавшую мембрану. Серега прилип к окну и хохотал, корча рожи.

— Вот, Саша. Теперь наговоримся всласть. Это что за розыгрыши с утра пораньше? Мы с Серегой еще вытерпим. А вот жена у меня — сердечница. Из-за всего волнуется.

«Взял бы уж лучше за ухо меня. Да-а, батя задаст мне. А Степану Федоровичу лучше в глаза не смотреть».

— Из-за твоих звонков она пьет лекарства. Ей кажется, Сереге что-то угрожает, кто-то его преследует.

«Что он со мной сделает? Говорит и говорит. Хоть бы провалиться мне куда-нибудь».

— Степан Федорыч… я не подумал… я… я сгораю… больше не буду…

— Ты, дорогой Саша, не сгоришь. Я попрошу на телефонной станции, чтобы у вас сняли телефон. Ты сам, слышишь, сам расскажешь обо всем отцу. Ты придешь к нам домой и извинишься перед моей женой. Тебе все ясно, Саша?

— Да.

Степан Федорович оглядел себя и сконфузился:

— О боже! В каком я виде! Бегу, бегу. — Он был в пижаме и шлепанцах.

«Как же я бате-то скажу? Я, мол, звонил в чужую квартиру, глупости говорил — батя же побелеет, сразу за ремень! Лучше бы перед матерью Серегиной извиниться, а уж потом — бате сказать. Но как, как язык-то у меня повернется?!»

С мрачным сердцем зашагал Сашка в школу.

Вова Митрин каждое утро заходил за Мулей-выбражулей. Брал у нее портфель, мешочек со сменными тапочками, заглядывал в ее глаза. Вовино сердце замирало. Он готов был в такие минуты идти на край света с двумя портфелями в одной руке, с двумя мешочками — в другой.

В это утро Муля-выбражуля ждала его у подъезда, хотя обычно Вова ждал ее — ей же надо было завязать двадцать бантиков и бантов.

— Здравствуй, Владимир! Какое чудесное утро, правда? — Мули-выбражулины глаза сияли особенно ярко загадочно и с чуть уловимой печалью. — Ты не слышал, хотя бы случайно, таких слов: осень, прозрачное утро, небо как будто в тумане?

Вчера Муля-выбражуля была в гостях у двоюродной сестры — десятиклассницы, и та в присутствии одноклассника напевала эти слова.

— Здравствуй, Катя! — Вова постоял зажмурившись — так ослепили его Мули-выбражулины глаза.

— Мы должны запомнить этот день, Владимир.

— Хорошо, Катя. Я запомню его навсегда. — Вова потянулся к портфелям и мешочкам. — Я запомню, Катя, но до звонка осталось четырнадцать минут.

— В школе мы бываем каждый день. Если мы пойдем в школу, этот день сольется с другими. Как же ты его запомнишь?

— Постараюсь, Катя. Буду сидеть на уроках, заткнув уши и закрыв глаза.

Муля-выбражуля гневно прищурилась и отобрала у Вовы свой портфель и мешочек.

— Иди в свою школу и дожидайся, когда тебя выгонят с уроков! Если ты зажмуришься и заткнешь уши, тебя обязательно выгонят с урока. А я буду целый день гулять по парку и махать рукой улетающим вдаль журавлям.

— Я тоже хочу махать. Но ведь школа, Катя, школа!

— Знать тебя больше не хочу!

— Катя, нет!

— Пойдешь со мной в парк?

— Пойду.

— А школа?

— А в школу не пойду.

— Ой, Вовочка! Ты самый замечательный мальчик и нашей школе!

В парке гуляли по песчаным дорожкам, кружились на карусели, взлетали в туманное небо на качелях, беспрестанно восхищались и ахали над увядшей листвой, над поздними астрами, над поникшими, желтыми камышами посреди пруда. Вернее, восхищалась и ахала Муля-выбражуля, а Вова поддакивал, кивал головой, вымученно улыбался, сияя потным, толстощеким, румяным лицом. Портфели оттянули ему руки, ныли плечи и спина.

Муля-выбражуля присела на скамейку, открыла свой портфель.

— Вовочка, я совсем забыла! Мама вчера пирожное пекла. Ой, Вовочка, как мне тебя жалко. Ведь мальчики не едят сладкого. Ты настоящий мальчик, Владимир, и, конечно, не ешь. Не так ли?

— Так. Ненавижу сладкое. — Вова еле сдерживал слезы, потому что он обожал пирожное, мороженое и шоколадные конфеты.

— Ну, хоть кусочек, Вовочка, попробуй.

— Нет. Видеть не могу. — Вова отвернулся, у него легонько кружилась голова.

Потом они собрали крошки и отнесли их уткам, плавающим в пруду. Сентябрьское солнце тихо осветило Вовину белую макушку и золотистые банты Мули-выбражули, когда они склонялись над прудом и бросали крошки сонно и сытно покрякивающим уткам.

Но чем ближе подвигался день к обеду, к концу первой смены, тем больше Муля-выбражуля нервничала:

— Вова, как мы вернемся домой? Что мы завтра скажем в школе?

— Как сюда пришли, так и домой вернемся. Скажем, прогуляли. Как было, так и скажем.

— Ты с ума сошел! Что это за прогулки, когда надо учиться! Почему ты не отговорил меня? Почему со всем соглашался? Ты — мальчик и должен был понимать, чем все это кончится.

Вовино сердце закалилось в это утро и стало мудрее. Оно подсказало, что с Мулей-выбражулей не надо спорить, не надо оправдываться и доказывать, что она не права. Спорить с девочкой, поняло Вовино сердце, недостойно настоящего мальчика.

— Хорошо, Катя. Я виноват. Сейчас придумаю, как нам возвращаться и что нам говорить.

— Только побыстрей, пожалуйста. Я сама не своя. Мне так страшно. Ольга Михайловна, наверное, уже позвонила маме. Мама — папе. Ищут сейчас по всему городу. А мы гуляем, уток кормим.

Вова долго и мучительно размышлял, но ничего, кроме правды, придумать не мог.

— Катя, хочешь я пойду к твоей маме и скажу, что это я сманил тебя сбежать с уроков.

— Да?! — Муля-выбражуля обрадовалась было, но тотчас же спохватилась, вздохнула. — Нет, Вовка. Совсем уж нечестно. Спасибо, что ты такой добрый, но давай лучше вместе отвечать.

— Может, пойдем на площадь? Ребята соберутся после школы, может, вместе что придумаем.

— Хорошо. Хуже уж не будет. Пойдем на площадь.

На площади они встретили девочку Настю. Косы ее расплелись, перепутались, на плаще были оторваны пуговицы.

— Настя! Ты давно из школы? — окликнула ее Муля-выбражуля и Вова Митрин.

Настя не сразу услышала их, не сразу узнала.

— Настя, что с тобой?!

— Со мной? Чудо какое-то! Со мной наконец случилась неприятность!

— Ничего удивительного, — сказала Муля-выбражуля. — Сегодня у всех неприятности. Лучше скажи, Ольга Михайловна про нас спрашивала?

— Никто ничего не спрашивал. Я все забыла. — Девочка Настя мечтательно вздохнула и возвела глаза к небу.

— Нет, вспомни, вспомни! Очни-ись, Настя! — Муля-выбражуля помахала ладошкой перед Настиными глазами.

— Про вас ничего не говорила. Кстати, а почему вы сегодня не были?

— Долго объяснять. — Вова бросил портфели и мешочки в траву и сам, обессиленный, прилег. — Теперь говори, что у тебя за неприятность?

— Васю Рыжего вы хорошо знаете?

— Знаем, знаем.

— В прошлом году он отставал по физкультуре, не умел прыгать в длину. Я оставалась с ним после уроков, и мы прыгали. Я говорила: смотри, Вася. Разбегалась и прыгала. Он тоже разбегался и прыгал. В общем, мы подружились. Он был неряхой: редко стригся, носил ногти с черными ободками, не мыл уши — хоть картошку в них сади.

Я побывала у него дома, беседовала с родителями, они стыдили Васю при мне. Я заходила за ним каждый день и сама мыла ему уши и каждый день стригла ногти. Водила его в парикмахерскую. Учила стирать воротнички. Но Васе правилось быть неряхой. Он прятался под кровать, когда я приходила, убегал от дверей парикмахерской, проглатывал мыло, когда я учила стирать его воротнички.

И вот сегодня Вася окончательно разозлился. Подкараулил меня после уроков, обозвал «дурой», оторвал пуговицы на плаще, дергал за косы и приговаривал: «Сама неряха, за собой следи! Уж я тебя заплетать не буду и пуговицы не пришью!» Потом разревелся, наверное, от злости и убежал. Я была потрясена неблагодарностью Васи Рыжего. Но больше была обрадована: все-таки я попала в неприятность. Мимо проходила Ольга Михайловна и спросила: «Что с тобой, Настя? В каком ты ужасном виде! Кто тебя обидел?» И хоть никогда в жизни я не лгала и должна была сказать, что обидел меня Вася Рыжий, я этого не сделала. Я впервые в жизни соврала! Сказала, что не могла сесть в автобус — такая была давка. В этой давке я и стала выглядеть так ужасно. Ура! Две неприятности за один день! Какое незнакомое, волнующее чувство! Поздравьте меня!

— С чем хорошим бы, — устало вздохнул Вова Митрин, лежащий на траве. — Мы тебя поздравим, а ты — нас. У нас тоже неприятности. А вон и Аленка идет. Не идет, а плетется. Видно, и у нее на душе несладко.

Понурая фигурка Алены показалась в дальнем конце площади.

А день этот складывался у Алены поначалу превосходно: утром и у папы и у мамы было хорошее настроение, они пообещали ей в ближайшее воскресенье отправиться за город, в осенний лес. В школу шла весело, всю дорогу «в классы» пропрыгала — так хорошо все вокруг было и солнечно. И ребята в классе, даже отъявленные задиры и забияки, встретили ее единодушным дружелюбием: никто за косу не дергал, локтем не подталкивал, не дразнил. Вроде бы специально для нее был этот день, день Алены, когда решительно все удается и во всем везет. И на последнем уроке все еще было хорошо. Учительница Ольга Михайловна долго хвалила ее ответ по русскому языку, и пока Ольга Михайловна хвалила, Аленке казалось, что она какая-то необыкновенная, очень умная и славная девочка, которая может приносить окружающим одну только радость.

Чувство необыкновенной праздничности переполняло Алену. И уж так она не хотела расставаться с этим чувством, что после уроков подошла и пригласила Ольгу Михайловну.

— Приходите к нам в два часа. Мама приглашала. У меня день рождения. Мама очень просила.

— Поздравляю, Аленушка! — Ольга Михайловна обняла ее. — Что же ты раньше не сказала. Весь класс бы поздравил. Расти большая и умная. Приду, обязательно приду.

Алена, по-прежнему, чувствуя себя необыкновенной, очень славной девчонкой, растроганно поблагодарила:

— Большущее спасибо, Ольга Михайловна. Будем ждать вас.

Отошла от Ольги Михайловны и чуть не откусила себе язык. «Какой день рождения, кто приглашал? Какая вруша! А сейчас еще стыднее вернуться и сказать: я вам наврала, потому что у меня было расчудесное настроение».

Долго Алена ломала голову, как же отменить день рождения, чтобы Ольга Михайловна не приходила — ведь это такой стыд! Ничего не придумала. Бегала от окна к окну, а около двух часов не выдержала, написала записку: «Ольга Михайловна! Извините. Маму с папой не отпустили с работы», — и убежала из дому. Из соседнего скверика видела, как Ольга Михайловна прошла к их подъезду. Едва удерживая слезы и покусывая кулачки от стыда и злости на себя, побрела на площадь, вспомнив слышанную от бабушки поговорку: «На миру и смерть красна».

Собрались на площади горемыки и удивились: как, оказывается, много на свете неприятностей. Среди пасмурных лиц резко выделялось оживленное, веселое лицо девочки Насти. Не хватало лишь Сашки Деревяшкина. Все позавидовали: везет все человеку, никаких неприятностей и сидит себе преспокойно дома. Но Сашка появился, да что там появился, пулей влетел на площадь. Едва отдышавшись, сообщил великую новость:

— Маетесь! Не знаете, как от неприятностей избавиться? Я тоже не знал. Тоже маялся. Шатался по городу, пришел на окраину, к старому кладбищу. А там ларек новый появился. И вывеска на нем: «Прием и продажа неприятностей». Представляете?! Я даже заходить в него не стал — сразу сюда. Вдруг, думаю, еще у кого неприятности. Так и есть. За мной! Все сдадим, до единой!